lighthouse.

***

      Се Лянь бесшумно толкнул дверь. Та не сопротивлялась и с тихим скрипом впустила его в помещение с тусклым светом. Комната, отведённая под мастерскую, пребывала в полном хаосе: на небольшом столе были разбросаны кисти, в ряд стояли стаканы с мутной водой, палитры с засохшими красками и смятые салфетки. Множество картин висело по периметру стен, а несколько других, прикрытых тканью, стояли на мольбертах в углах.       Рядом с окном, на подоконнике которого теснились кюветы и тюбики красок, мастихины, малярный скотч и канцелярский нож, перед огромным холстом замер создатель всего этого беспорядка. Се Лянь прислонился плечом к косяку, засмотревшись на художника. Широкая спина мужчины была обнажена, и на свету отчётливо проступали шрамы — каждый со своей историей.       Се Лянь сжал губы. Всякий раз, когда его взгляд выхватывал эти детали на теле возлюбленного, по коже пробегали мурашки.       — Саньлан? — тихо позвал он, не желая спугнуть сосредоточенность художника.       Хуа Чэн слегка вздрогнул, но оборачиваться не спешил, продолжая выводить на холсте новые линии.       — Да, моё высочество?       — Мы можем поговорить?       Мужчина сделал последний мазок, окунул кисть в воду и потянулся к маске, лежавшей на подоконнике. Се Лянь сквозь себя пропустил возникшее между ними напряжение. Он услышал тяжёлый вздох.       — Конечно, — кивнул сам себе Хуа Чэн и надел маску.       А затем ощутил на своей спине прикосновение — чужие руки обвили его торс, тёплые губы коснулись шрамов, прохладный лоб упёрся в лопатки. Хуа Чэн накрыл своими ладонями руки Се Ляня и нежно огладил их.       — Что беспокоит тебя? — тихо спросил он.       — То, что ты начал избегать меня, — моментально ответил Се Лянь. — Прятаться. Почему?       — О чём ты?       Се Лянь вздохнул и прикрыл глаза, сильнее прижимаясь к спине возлюбленного, сглатывая внезапно подступивший к горлу ком. Он слегка отстранился, и это заставило Хуа Чэна наконец обернуться. Сквозь прорезь в бездушной фарфоровой маске на него смотрел один сияющий смолью глаз.       — О чём я? — Голос Се Ляня дрогнул, но взгляд он не отвёл. — Ты не снимаешь маску, даже когда мы одни. Отворачиваешься в темноте. Обнимаешь, но… — он взял руку Хуа Чэна и прижал её к своей щеке, — ты напрягаешься, словно боишься чего-то. Думаешь, я не замечаю? Не чувствую?       Маска, холодная и непроницаемая, висела между ними тяжёлой завесой. Хуа Чэн молчал, лишь его грудь тяжело вздымалась.       — Я ведь люблю тебя. И боюсь вовсе не твоих шрамов, Саньлан, — прошептал Се Лянь, и его пальцы потянулись к застёжкам маски на виске Хуа Чэна. — Я боюсь, что твои страхи возведут между нами стену. Боюсь, что ты спрячешься за неё навсегда.       Он не ждал разрешения. Медленно, давая время отпрянуть, он расстегнул застёжку. Маска с глухим стуком упала на пол.       Секунду они просто смотрели друг на друга. Хуа Чэн отвел взгляд.       — Посмотри на меня.       — Нет.       — Почему?       — Разве у меня есть на это право? — Его голос звучал хрипло, будто слова цеплялись за горло ржавыми гвоздями. — Смотреть на тебя? Я, чей взгляд… оскверняет всё прекрасное?       Он отступил на шаг, его спина упёрлась в край мольберта. Холст задрожал.       — Я часто видел в воде отражение луны, — продолжил Хуа Чэн, и в его единственном глазу бушевала буря самоистязания. — И всегда знал, что стоит протянуть руку — всё исчезнет. Ты — как та луна, моё высочество. А я… я — всего лишь беспокойная вода, что лишь искажает и разрушает совершенство. Мой взгляд — это скверна. Я не имею права пачкать им тебя. Поэтому… не смотри. Не надо. Это отвратительно.       Его голос, обычно твёрдый и насмешливый, теперь был хриплым шёпотом.       — Я люблю тебя.       Три слова. Простые, ясные, не оставляющие места для сомнений. Они ударили в грудь, вытеснив воздух из лёгких. Сердце забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвёт искалеченную грудную клетку. Единственный глаз метнулся в сторону, отчаянно пытаясь найти спасение на потолке, на стене — где угодно, только бы не встретиться с этим карим взглядом. Взглядом, который видел его. Настоящего.       — Хватит… Прошу, — Хуа Чэн замотал головой, отстраняясь, его руки уже потянулись, чтобы скрыть, закрыть, залатать это безобразие из плоти и шрамов. — Не надо…       — Нет.       Одно слово Се Ляня перерезало его бегство, словно стальной клинок. Тёплые, сильные пальцы обвили его запястья, мягко, но неумолимо опустив их, не позволяя скрыться.       — Я буду повторять это до тех пор, пока последняя крупица тебя не поверит. Повторю тысячу, десять тысяч раз.       Пальцы Се Ляня сплелись с его пальцами, сжимая их. Он не отводил глаз. Он уже видел. Видел это лицо не раз. Для любого другого это зрелище стало бы кошмаром: огромный, грубо сведённый шрам, рассекавший правую половину рта по диагонали и обнажавший при оскале полоску зубов; глубокая борозда на левой скуле; россыпь мелких звёздчатых отметин по всей бледной коже; вмятина на правой стороне челюсти, словно от удара молота; нос, лишённый хряща, оставшийся лишь парой искажённых ноздрей; и пугающая пустота правой глазницы — тёмная, бездонная впадина, поглотившая часть его прошлого.       Тот, кого боялись и ненавидели за язвительный ум, железную волю и безжалостную точность, сейчас съёживался, пытаясь стать меньше, невидимей. Он был похож на раненого зверя, забившегося в угол, или на испуганного котёнка, жмурящегося от света.       Се Лянь мягко улыбнулся. Он отпустил одну руку и осторожно прикоснулся ладонью к неповреждённой левой щеке. Кожа под его пальцами была обжигающе горячей.       — Ты смущаешься? — прошептал Се Лянь, проводя большим пальцем по резкой скуле, чувствуя подушечкой бешеную пульсацию в виске. — Стыдишься меня? Правда думаешь, что хоть что-то может изменить мои чувства?       Он наклонился ближе, и его дыхание — тёплое и ровное — смешалось с прерывистым дыханием Хуа Чэна.       — Саньлан. Я выбрал тебя. Не лицо, не легенду, не силу. Тебя. Твою душу. Я буду любить её вечно. Слышишь? Вечно.       — Как… — голос Хуа Чэна сорвался в тихий, сломанный звук. — Как в такой тьме ты сумел разглядеть свет?       Ответом стало движение. Се Лянь нежно, но уверенно притянул его к себе, стирая последние миллиметры расстояния. Их лбы соприкоснулись: шероховатая, израненная кожа и гладкая, спокойная. Дыхание обожгло губы.       — Ты ошибаешься, — тихо произнёс Се Лянь, и в его голосе звучала вселенная нежности. — Это не я увидел свет в твоей тьме. Это ты всегда был моим единственным маяком.

***

      Спустя некоторое время после этого разговора на выставке в галерее появилась новая картина.       На ней художник изобразил ночное небо, усыпанное звёздами, тёмную водную гладь, хрупкий кораблик и далёкий, но яркий, неумолимо сияющий сквозь туман маяк.