folie à deux (безумие на двоих)

you make me sick because i adore you so i love all the dirty tricks and twisted games you play on me

muse — space dementia

            мать всегда ему говорила: “относись к людям так, как бы ты хотел, чтобы относились к тебе”. и он всегда старался отвечать на добро добром. кихун в целом считал себя человеком, способным на добрые поступки. он помогал нуждающимся так, как мог. он поддерживал обиженных. очень любил подкармливать бездомных животных. кихуну нравилось делать добрые дела.             первый раз попав на игры и встретив деда по имени ильнам, кихун почувствовал, как его сердце щемит от одной только мысли, что этот старик тут явно не справится в одиночку. поэтому, взвалив на себя такой большой груз ответственности, кихун с радостью поддерживал, как ему казалось, нуждающегося в помощи ильнама.             после игр, узнав истинное лицо этого человека, кихун впервые ощутил в спине нож, проржавевший и тупой, который будто прокручивали между его мышцами, делая только больнее.             но даже тогда он решил, что если он найдет заместителей создателя игр, он сможет помочь многим людям. он спасет множество заблудших душ, которые отчаянно нуждались в деньгах (в кровавых деньгах!), чтобы погасить свои многочисленные долги. кихун знал вкус бедности, и это еще больше сподвигло его на “помощь”.             казалось, он сходит с ума, денно и нощно тратя свое время на поиски будто несуществующих людей. но мысль о том, что однажды он спасет большое количество людей, грела душу.             внутренний голос, конечно, своим попискивающим голоском, словно это комар, пролетающий над ухом, назойливо повторял кихуну, что у него ничего не получится. что он — сумасшедший, потому что только сумасшедшие не отпускают ситуацию и продолжают возвращаться в прошлое. что он — наивный дурак, надеющийся на хороший исход.             но вернуться обратно все же удалось. было сложно и долго, кихун потратил значительную часть своего выигрыша, спустив эти деньги на ветер. на самом деле, его это даже не беспокоило. деньги, доставшиеся ценой чужих жизней, никогда бы не принесли удовольствия и счастья добродетелю кихуну.             история повторялась, вот только в этот раз он знал правила игры.             вот только в этот раз о его сумасшествии пищал не внутренний голос, а говорил об этом каждый игрок.

“456-ой совсем с катушек съехал?”

“вот идиот, чего он там кричит?”

“что? нет, я его не знаю”

            это и вправду выглядело, как сумасшествие, ведь кихун искренне надеялся, слыша за своей спиной выстрелы и возгласы от страха, что он спасет каждого.             он продолжал верить в это даже после первой игры.             и после второй.             он снова завел здесь друзей, держался близко к чонбэ. он совершал те же самые ошибки, но мысль о том, что он мессия, не покидала его голову.             наверное, он сам поверил в то, что сошел с ума, когда услышал предсмертные хрипы ёныля в рации. наверное, он сам поверил в то, что сошел с ума, когда увидел, как чонбэ с пулей во лбу, упал навзничь, а ведущий спросил: “понравилось играть в героя?”             наверное, он сам поверил в то, что сошел с ума, когда согласился на условия инхо, что предложил ему сделку: эти игры будут закончены, если кихун примкнет к их системе.             он чувствовал себя премерзко, зная, что удалось спасти только тех, с кем кихун делил один воздух в общежитии. он чувствовал себя премерзко, когда инхо шептал ему в самое ухо о том, что кихун такой же, как и он. “со всеми моими знаниями и вмешательством я никогда не смогу полностью предсказать тебя. я могу кормить гусеницу, шептать через куколку, но то, что вылупится, следует своей собственной природе и неподвластно мне, кихун”, — как-то сказал ему инхо. в тот раз кихун вновь подумал о том, что он сходит с ума. медленно и отчаянно.             также отчаянно кихун противился всему, чему его пытался научить инхо. его насильно заставляли пересматривать все предыдущие игры, чтобы тренировать иммунитет к виду смерти. на него всячески давили. им продолжали манипулировать. инхо говорил, что доберется до его семьи, если кихун не станет делать, что от него требуется.             его тошнило, слезы разъедали кожу его лица. зубы были готовы стереться друг об друга. кулаки были готовы однажды разбить это каменное, но красивое, как у античных статуй, лицо. пальцы желали разорвать инхо в клочья. ноги мечтали растоптать его череп. кихун хотел придушить инхо. выстрелить ему в голову. вскрыть глотку ножом. освежевать его труп и выставить напоказ, как барочную картину.

кихун просто хотел стереть инхо с лица земли.

если бы только у него был шанс это сделать.

***

            спустя месяц сон почти смирился со своей участью. старые игры все еще заставляли его ощутить рвотные позывы и все еще скручивали желудок. он все еще не мог позволить себе убить кого-то, кто не так подышал рядом. и он все еще ощущал себя словно в золотой клетке.             — я даю тебе полную свободу, кихун, — всегда говорил хван инхо своим стальным голосом, в котором не было и капли намека на какую-то эмоцию. он уже был сумасшедшим. — ты можешь передвигаться спокойно не только в пределах моего дома, острова, но и в пределах страны да и всего земного шара, если быть откровенным. вот только есть одно «но» — если ты действительно попытаешься от меня уйти, то я найду каждого, кто был с тобой на последних играх. и убью их с особой жестокостью, транслируя это тебе.             выбор без выбора. свобода без свободы. чистая манипуляция и отвратительная попытка дать надежду.             инхо в действительности был сумасшедшим.             и чем больше кихун в этом убеждался, тем сильнее он сам сходил с ума.

***

            инхо передает ему пистолет в руки, такой холодный и тяжелый, кихун буквально чувствует то, насколько грубо он ложится в ладонь.             — убей его, — инхо кивает на одного из охранников в маске с кругом. очередная пешка, поведение которой показалось королю девиантным. инхо всегда избавлялся от тех, кто, по его мнению, шел против системы.             — что? нет! инхо, я не буду этого делать, — кихуну хочется отбросить пистолет подальше от себя, лишь бы не ощущать его тяжелый вес. — я никогда этого не сделаю.             — убей. его. — отчеканивает инхо, жестко смотря на кихуна. — просто спусти курок, кихун.             — отвали! — кихун пихает оружие инхо в руки, пытаясь отделаться от этого ощущения. — он такой же человек, как ты и я.             — хорошо, — холодно говорит на это инхо, вздыхая. щелчок, выстрел — и охранник с кругом на маске падает навзничь, окрашивая песок в игровой комнате кровью.             — слабак, — прыскает офицер в маске с квадратом. — босс, только время тратите.             ведущий ничего не отвечает, лишь кивает кихуну, заставляя уйти с ним вместе. кихуну ничего не остается, как плестись за ним следом, как побитая бродячая собака. потому что у него нет отсюда выхода.

***

            чем дольше кихун оставался здесь, тем сильнее в его голове оседали мысли об убийстве. сначала хотелось убить только инхо. потом взяться за всех его пешек. уничтожить каждого человека, что работал с хваном. добраться до каждого випа, вскрыть их тела, выпустить органы. кихун даже во сне ощущал тепло чужой крови на собственной коже.             — это все, что я хотел для тебя, кихун, — инхо в его снах даже полумертвый успевал что-то сказать кихуну, пока его тело не испустит дух. — для нас обоих.             даже во сне инхо был уверен в том, что кихун такой же, как и он сам. и, просыпаясь, кихун ощущал тепло крови даже наяву. казалось, что он весь покрыт кровью, что он, просыпаясь, рождается из чужой плоти, разрывая пленку оленьими рогами. порой кихун во снах видел то, как маска ведущего на лице инхо сменяется черным черепом, словно он вендиго, а люди, которых он без труда мог пристрелить, поглощались им так, словно он действительно демон смерти.             постепенно сны становились слишком реальными и порой кихуну уже казалось, что он больше не спит. его кошмары настолько его выматывали, что он просто боялся закрыть глаза ночью. потому что он всегда видел искаженное гримасой лицо инхо. с широкой улыбкой от уха до уха, с оскалом, с дикими глазами. даже наяву, находясь с ним рядом, кихун боялся, что откуда-то из шкафа вывалятся трупы его погибших друзей. что из ящика он достанет отрубленные пальцы его дочери. что в спальне он хранит его бывшую жену расчлененной и расфасованной по пакетам.             кихун с каждым днем приходил к выводу, что он совершенно не чувствует себя собой. что теперь он такой же, как и все здесь присутствующие. жажда крови росла вместе с его сумасшествием.             ему снился сон, что однажды они с инхо вновь ужинали вместе за длинным столом, пышно накрытым разными блюдами: где-то были отрубленные и запеченные конечности, где-то сырое мясо и органы, но главное блюдо было скрыто в самом центре под металлическим колпаком. там всегда была отрубленная голова чонбэ, посреди его лба зияла дыра от пули, которую словно постоянно кто-то пытался все больше и больше раскурочить. и лицо инхо снова выглядело как черный череп вендиго.             за настоящим ужином, надеясь на то, что его будут кормить человечиной, кихун позволяет себе ударить ножом одного из охранников.             — твой щенок наконец-то решил показать зубы? — моментально отреагировал офицер, обращаясь к инхо. — сумасшедший.             — хёнсу, позаботься об этом бедолаге, — ведущий обращается к офицеру и лишь кивает на скорчившегося на полу охранника, истекающего кровью.             как только шумиха утихает, хван встает со своего места и подходит к кихуну, поднимая его лицо за подбородок, с силой сжимая свои пальцы и причиняя кихуну боль.             — ты так прекрасно сходишь с ума, — лицо инхо было слишком близко к кихуну, — с каждым днем все больше и больше меняешься и расцветаешь. ты даже лучше, чем я думал, кихун.             его губы целомудренно касаются лба кихуна в коротком поцелуе, который одновременно заставляет все органы внутри сжаться от отвращения и с силой разогнать кровь по жилам. что-то внутри кихуна все же затрепетало от этой странной похвалы.             — заканчивай с едой, сегодня твоя первая игра не в качестве игрока.

***

            увидеть игру с другой стороны и не в записи было несколько необычно для кихуна. это было интересно, было все еще страшно, но чересчур завораживающе. за месяцы, проведенные в заточении на острове и в доме хвана, кихун осознал, что его действительно приучили не бояться смерти, научили этим наслаждаться, в особенности наслаждаться чужой болью и чужими слезами.             — что скажешь? — спрашивает инхо, лениво повертев в пальцах низкий стакан с виски.             кихун молчит. его пугает не сам вид умирающих людей, которых он видит не рядом с собой на одном поле, а с огромного экрана в прямом эфире. его пугает то, что теперь ему это нравится. что теперь он может наслаждаться чужой смертью. и инхо его не торопит, он смиренно ждет, когда кихун выйдет из оцепенения и скажет, что он чувствует.             игра заканчивается, выживших выводят с поля, а небо снова скрывается под железным занавесом — последний раз, когда игроки чувствуют вкус свободы. расстрелянных игроков забирают солдаты, фасуя, как овощи в пакеты, каждого игрока в гроб. в первый раз кихуна из-за этого накрыло тревогой и паникой. сейчас он перестал чувствовать хоть что-то.             — так что? — снова задает вопрос инхо, присаживаясь к кихуну ближе на диване. — что ты чувствуешь?             кихун чувствует себя так, словно он в трансе. будто он не здесь, а где-то в другом месте. он как в замедленной съемке поворачивает голову к инхо и замирает. его воображение рисует перед его глазами яркую картинку, как его пальцы сжимаются на шее хвана и сдавливают её с такой силой, что он слышит, как что-то хрустит. как глаза инхо расширяются, а он сам едва успевает ухватить ртом каплю воздуха. кихун видит перед собой то, как тело инхо начинает обмякать в его руках.             — я еще никогда не чувствовал себя настолько живым, — хрипло прошептал кихун, смаргивая галлюцинацию. пальцы на его руках подрагивают в предвкушении, желая на самом деле сомкнуться на чужом горле.             — о чем ты думаешь? — вновь вопрос, но уже более вкрадчивый. инхо никогда не интересовался мыслями и чувствами кихуна. после того, как раскрылся перед ним в качестве ведущего, точно.             — как мои пальцы сжимаются на твоем горле, сдавливая так сильно, что ты в моих руках выглядишь так, словно рыба на суше. воздух покидает твои легкие, заставляя их гореть от нехватки. и я только сильнее сдавливаю твою глотку, смотря в твои расширенные глаза, в которых страх и восхищение.             инхо слушал, затаив дыхание. он даже приблизился к кихуну сильнее, положив свою ладонь, затянутую в кожаную перчатку, на его колено.             — ты часто представляешь, как убиваешь меня? — столько заинтересованности в голосе хвана, кихун даже хмыкает.             — даже сейчас, — кихун перешел на шепот, будто кто-то здесь мог их услышать. игроки на экране или кто-то внезапно вошедший в кабинет. — я четко вижу, как сжимаю свою руку на твоем горле.             — кроме рук, ты используешь какое-то оружие?             — пистолету не достает интимности, а нож слишком банален, — продолжает кихун в тот момент, когда чужие пальцы в кожаных перчатках сжимаются на его руке, поднимая ее выше, нежно держа на весу, как что-то драгоценное. его пальцы мелко подрагивают в предвкушении. — убить тебя собственными руками приятнее. я словно чувствую власть.             — хочешь сделать это прямо сейчас? — инхо, кажется, готов захлебнуться от переполняющих его эмоций. его взгляд стал сумасшедшим, жаждущим, заинтригованным. в его глазах кихун видит безумие, но не хвана, а собственное. как отражение в зеркале. снова его пальцы мелко дрожат, и это не ускользает от взгляда инхо.             все еще страшно это признать, к горлу подступает панический ком. кихун вновь чувствует, как осторожно и нежно к его руке прикасается инхо, почти благоговейно.             — хочу, — наконец честно признается он, спешно кивая головой.             — сделай это, кихун, — инхо поднимает его руку к собственной шее. — сожми руку.             инхо приблизил руку кихуна еще ближе к своему горлу, приглашая и открывая шею сильнее. вот он я, весь в твоей власти, не сопротивляюсь и отдаюсь тебе полностью. делай со мной, что хочешь.             и кихун действительно сжимает пальцы, прикасаясь к горячей коже горла. сначала сжимает осторожно, пробуя и ощупывая, словно не верит, что это происходит на самом деле. сдавливает аккуратно, будто боясь причинить боль. заглядывать инхо в глаза, пытаясь прочитать его эмоции. там только интерес, желание, восхищение. так интимно, что сводит низ живота.             такой хрупкий момент, который может нарушить все, что угодно. но они одни в полутьме кабинета, только огромный экран, показывающий спящих игроков в общежитии, освещает их.             — ты можешь сжать сильнее, — голос инхо тихий, вкрадчивый, как мёд, льющийся в уши. — попробуй.             и кихун подчиняется, чувствуя, как под ладонью движется адамово яблоко, когда инхо сглатывает или говорит. руки горят от ощущения бархатной кожи, от ощущения смещения ролей. теперь чужая жизнь в руках кихуна, только ему решать: убить или оставить в покое. инхо гладит его плечи в успокаивающем жесте, намекая на то, что все хорошо, что можно продолжать.             — ты так близок к концу своей трансформации, кихун, — хрипит инхо, его улыбка больше похожа на сумасшедший оскал. — я сделал тебе редкий дар, и ты с жадностью его принимаешь.             — ты веришь в то, что можешь изменить меня? — шепчет кихун, сильнее сжимая пальцы на чужом горле.             — я уже это сделал, — если бы инхо мог, он бы расхохотался, как карикатурный злодей.             в глазах кихуна мелькает вспышка страха. «ты такой же, как и мы, такой же зверь, рвущий на части. такой же монстр, уничтожающий всё и всех». его пальцы дрожат и слабеют на несколько секунд, давая инхо возможно вдохнуть.             — мое идеальное творение, — шепчет инхо, скалясь. притягивает кихуна к себе за ворот рубашки и прикасается своими губами к его. он еще не целует, просто оставляет отпечаток, словно метку. оба задерживают дыхание, пальцы кихуна все еще чувствуют шею инхо. несколько секунд никто не продолжает, они сидят неподвижно.             это выглядит как ритуал, будто кихуна посвящают во что-то темное.             его пальцы снова становятся уверенными, опять сжимаются на горле инхо, давят и лишают воздуха, чувствуют напряжение. он снова видит перед глазами то, как хван задыхается и дрожит в его руках. и эта галлюцинация кажется слишком реальной.             — если сейчас убьешь меня, то ничего не изменится, — хрипит инхо. — ты знаешь, что у меня есть преемники, система не рухнет от моей смерти. даже сейчас тебе нет смысла геройствовать, кихун.             лишь на задворках своего сознания кихун слышит эти слова, его глаза словно застилает красной пеленой, а его зубы сжимаются с такой силой, что даже сводит челюсть.             — не можешь быть со мной, — продолжает инхо, — но и без меня не сможешь. я уже у тебя под кожей, я уже изменил твое сознание. ты уже стал таким, как я, кихун. не противься этому.             — ты сраный ублюдок, сломавший жизнь не только мне, но и всем тем людям, что здесь побывали, — шипит на него кихун, продолжая сжимать дрожащими пальцами горло инхо. — ты манипулятор, убийца и просто гребаный мудак. убить тебя мало, это слишком просто для тебя. я бы заставил тебя страдать также, как все эти люди. и я бы сделал все возможное, чтобы ты продолжал жить, но и продолжал страдать, пока совсем не сойдешь с ума.             — как же отчаянно ты пытаешься защититься и доказать себе, что ты не такой, как я. не такой, как випы. и не такой, как старик ильнам, заваривший эту кашу. ты великолепен, кихун, — инхо едва успевает хватать воздух, его легкие действительно жжет от недостатка кислорода, но вместо того, чтобы бояться за свою жизнь, он продолжает восхищаться кихуном. его глаза блестят от гордости, а на губах все еще красуется оскал вместо улыбки.             — я так тебя ненавижу, — кихун вдруг ощущает, что теперь его кроет от паники. осознание того, что он действительно уже часть корабля, часть этой системы и часть инхо, накатило, словно снежный ком. его пальцы снова слабеют на чужом горле и разжимаются, наконец отпуская его. инхо наконец может вдохнуть полной грудью.

***

            после третьей игры инхо узнает от офицера, что среди сотрудников острова снова появилась крыса, помогающая игроку проходить испытания без препятствий. только в этот раз расправиться с ними инхо решил с помощью кихуна, чтобы вновь проверить то, насколько тот готов подойти к краю.             — готов? — инхо вновь передает кихуну пистолет в руки. только теперь оружие в его руке не кажется тяжелым. теперь оружие в его руке слишком правильное.             кихун встает напротив инхо, смотря ему в глаза. тишина между ними повисла тягучим полотном, хоть сейчас режь ножом. и снова все, как в замедленной съемке в самый напряженный момент в фильме. кихун поднимает руку с пистолетом, направляя её прямо между глаз инхо. щелкает предохранитель, и инхо замирает в ожидании. он знает, что кихун не выстрелит.             выстрел резко раздается где-то рядом с ухом хвана, и на песок, заливая его кровью, падает охранник, предавший систему. еще один выстрел — и падает игрок, нарушивший правила. на губах инхо появляется улыбка-оскал.             — это все, что я хотел для тебя кихун, — слова, что инхо говорил ему в одном из снов, теперь звучат наяву. — для нас обоих.             его ладонь в кожаной перчатке ложится кихуну на затылок, притягивая к себе.             — это прекрасно, — наконец выдыхает кихун с облегчением, прикрывая глаза. теперь он точно ощущал себя живым.