So The Winner Takes It All

      Дверь скрипнула. Ландо, уже переодетый в простую одежду, протирал рукавом последние следы пота с лица. Он не обернулся. Он знал, кто это. Откуда? Да он сам толком объяснить не сможет.       Лэнс Стролл вошёл, закрыв дверь за собой. Его чёрная рубашка, лёгкие брюки были безупречны, но волосы, обычно уложенные с претенциозной аккуратностью, были взъерошены, а на высокомерном лице застыло выражение, балансирующее между яростью и… недоумением. Чистым, техническим недоумением.       — Норрис, — произнёс он, и в его голосе не было привычной сладкой ядовитости. Была лишь сдавленная требовательность.       Ландо медленно повернулся. Его лицо было пустым. Всё то неистовство, вся ярость с трибуны испарились, оставив после себя лишь ледяную, абсолютную усталость.       — Стролл. Забыл что-то? Снисходительное напутствие? Или тебе дать совет, как правильно проигрывать? — Ландо обернулся, поправляя потрёпанный свитер, — я могу поделиться при таком желании…       Стролл проигнорировал колкость. Он сделал шаг вперёд, его глаза выискивали ответ на лице соперника, как будто разглядывая незнакомый, но чрезвычайно эффективный механизм.       — Как? — вырвалось у него. — Твоя команда… они слабее. По всем параметрам. Медленнее. Менее скоординированы. По статистике, по истории… вы должны были быть разбиты в первые двадцать минут. Как ты… как ты это сделал? Как ты поймал снитч? Я был ближе! Я был уверен!       Это был не упрёк, даже не просьба. Скорее непонимание, пропитанное ненавистью к поражению.       Ландо смотрел на него несколько секунд. Потом его губы дрогнули в чём-то, что даже не пыталось стать улыбкой. Скорее, печальный оскал.       — Ты хочешь знать мою тактику? Секретную схему? — его голос звучал плоским, монотонным эхом с отблеском сарказма, — не можешь догадаться.       — Да! — выдохнул Стролл, и в этом «да» была вся его избалованная, не знающая отказа натура. Он был готов к тактическому разбору, язвительному комментарию об их деревянности, шутки о случайности.       Ландо откинулся на стойку с метлами, скрестив руки на груди. Его взгляд стал далёким, ушедшим куда-то за стены сарая.       — Хорошо. Я расскажу тебе. Это очень просто. Перед матчем я представлял не поле. Я представлял палату в Святом Мунго. Там лежит моя мать. Она не узнаёт меня. Никогда. Она смотрит в потолок и дышит. Просто дышит. Она не может держать мою руку. Не может сказать, что любит меня. Потому что её… сломали. Круциатусом. Потом я представлял могилу отца. Холодную землю. И тишину. Такую громкую тишину, что в ушах звенит. Ах да, и похороны. Чёрную мантию. Трёхдневную истерику. На его похоронах были я и бывший капитан нашей команды по квиддичу — Дэниэл Риккардо. Он… Общался с папой.       Он говорил тихо, без пафоса, как констатируя погоду. Но каждое слово падало в тишину сарая, как камень в колодец.       — И каждый раз, когда ты или твои загонщики пытались меня задеть, запугать, я просто… возвращался туда. В ту палату. К той могиле. И весь твой шик, твои насмешки, твоё «чистокровное» превосходство… оно становилось таким смешным. Таким ничтожным. Ты играл, чтобы выиграть кубок. Чтобы отец похлопал по плечу. Чтобы добавить строчку в семейную летопись. А я…       Он замолчал, и в его глазах на секунду вспыхнула та самая, леденящая синева, что была на поле.       — А я играл, чтобы не сойти с ума. Чтобы доказать хоть кому-то, да хоть самому себе, что они… что те, кто это сделал… они не отняли у меня всё. Что я ещё могу за что-то драться. Что я не просто беспомощный щенок, которого оставили у разбитого корыта. И снитч… — он пожал плечами, — я не «поймал» его. Я отнял. Потому что мне было нечего терять. А у тебя за спиной — целый мир, который ты боишься уронить. Ты играл, чтобы не проиграть. А я — чтобы выжить. Вот и вся тактика.       Стролл стоял, словно оглушённый. Его мозг, настроенный на анализ игровых схем и социальных манёвров, столкнулся с чем-то, что не укладывалось ни в одну из категорий. Боль. Настоящая, недраматичная, всепоглощающая боль как источник силы. И что-то в этой боли было. Что-то, абсолютно неясное богатому наследнику богатого рода.       Ландо выпрямился. Теперь его взгляд стал острым, язвительным.       — И теперь у меня к тебе вопрос, Стролл. Всего один.       — Какой? — выдохнул Лэнс, уже предчувствуя удар, но не понимая, откуда он придёт.       — После матча, — медленно начал Ландо, — тебя, конечно, встречали родители. Твоя мама, наверное, обняла, поцеловала в щёку. Сказала, какой ты молодец, даже в поражении. Отец, Лоуренс Стролл… он, наверное, пожал тебе руку. Сказал что-то вроде «команда подвела, но ты держался». И ты на каникулах поедешь в свой тёплый, целый дом, где тебя любят просто за то, что ты есть. Где тебе искренне жаль проигрыша, но мир от этого не рухнул.       Он сделал паузу, дав каждому слову вонзиться, как игла.       — А я… в эти выходные снова поеду в Святое Мунго. Буду сидеть и смотреть на маму. На этот тугой, медленный, ничтожный «прогресс», который измеряется в том, что она сегодня моргнула на один раз больше. Буду вспоминать, где могила отца. И тишину. Всегда эту тишину.       Ландо шагнул вперёд, вплотную к Строллу. Их глаза встретились на одном уровне. В глазах Стролла мерцало непонимание, а в глазах Ландо — нескончаемая боль.       — И теперь ответь мне. Честно. Попытавшись проанализировать всё сказанное мною ранее. Кто из нас сегодня, — он ткнул пальцем в грудь Строллу, — на самом деле победил?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Это был не вопрос о счёте. Это был вопрос о ценности. О том, что такое победа, когда у тебя отняли всё, и что такое поражение, когда у тебя есть всё.       Лэнс Стролл открыл рот. Закрыл. Его лицо, всегда такое уверенное, отразило целую бурю: возмущение, попытку найти язвительный ответ, защиту… и затем — пустоту. Пустоту полного, оглушительного непонимания. Он не знал ответа. Он никогда не задавался таким вопросом. Его мир треснул по шву, который он даже не замечал.       Он не нашёл, что сказать. Не смог. Он просто… отступил. Не развернулся с презрением. Не швырнул колкости. Он медленно, почти машинально, повернулся к двери. Его плечи, обычно такие горделивые, были слегка ссутулены.       Он вышел, не сказав ни слова. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.       Ландо остался один в холодном сарае. Он снова откинулся на стойку, закрыл глаза. А потом сполз по стене. Ему было четырнадцать лет. Строллу — шестнадцать. Должен понять. Из глаз брызнули слёзы. Он не стонал от боли, от обиды. Он молча рыдал, заливаясь собственным горем. Перед глазами снова всплывала сцена из Мунго. Мама лежит на койке, не слыша его мольбы. Он умоляет посмотреть на него. "Я же твой сын... Ландо... Барашка, помнишь?"       А Лэнс Стролл шёл по темнеющим лужайкам Хогвартса. Он не думал о квиддиче, о проигрыше. О нём все забудут через месяц. Он думал о тёплом свете окон своего поместья. О руке отца - тяжёлой, но тёплой, на своём плече. О безусловной, как воздух, любви, которую он всегда принимал как должное. И о холодной палате в Святом Мунго, которую он никогда не видел, даже толком представить не мог — его всегда лечили личные врачи, в Мунго он был лишь единожды. Там, наверное, ужасно холодно. И... Стулья твёрдые.       Он больше никогда не затронет тему семьи Норриса. Ни словом, ни намёком. Не из страха. Из того нового, неудобного, глубокого места внутри себя, которое только что открылось — места, где жило понимание, что некоторые битвы проигрываются ещё до того, как выходишь на поле. И что у его сегодняшнего поражения был вкус, которого он раньше не знал — вкус стыда и беспомощного молчания перед чужой, слишком настоящей правдой.