Тебе и твоим страхам

            Внутренней пустошью полнился дом. Он был бледным, словно смерть, откровенно рушащимся от изгибов грязного пепла, сковывающего внутренности нелестной бравадой. Хвоя больше не касалась стен на Рождество, не искрились гирляндами стены и потолок – всё тонуло в полутьме отчаяния, грозящего перейти в мрачную смуту чего-то грязного. Масляные краски дом сжирал, опрокидывал на пепельную бумагу газет, на чёрные, выведенные чернилами буквы. Питался ужасом и извечной скорбью потерявшихся во мгле людей, что не могли отдаться на растерзание апатичной ненависти, скребущей внутренности перочинным ножом.             Дом их пах плесенью, пылью, застоявшимся перегаром скрытого в шкафах запаса водки. Стены сжимались и разжимались горечью, из последних сил дышали жизнью, которую с жадным аппетитом поглощали у покамест живых гостей траурной вечности, что не закончится никогда. Сладковатый запах гнили и компостов сочился из пола, куда месяцами ранее упал горшок с кактусом, разбившись, забив землёй деревянные доски. Уиллу казалось, что вскоре оттуда будут неспешно вырастать крошечные ростки незабудок. Дань уважения детству, что покинуло его, искривило веру в другую сторону, пройдясь насмешкой по его слезам.             Джонатан уехал месяца два назад. Может и год-другой – он не видел смысла заглядывать в календарь, видеть прошлогоднюю дату застывшего во времени куска бумаги. Брат попросту не смог выносить вид Джойс, что засыпала на кухонном столе, обнимая бутылку с такой нежностью, совсем позабыв о живых детях. Уилл не мог винить его. Не мог предъявить нечто грубое, отчаянное в своих попытках вцепиться в другую, яростную в своей массивности жизнь большого города. Ему просто не было до этого дела – Джонатан уехал тихо. Ступал по скрипящим половицам, собирая сумку. Ступал по скрипящим половицам, угождая своим желаниям близости светской популярности, которая никогда не касалась его напрямую.             Джонатан уехал месяца два назад. Может и год-другой – Джонатан иногда писал ему письма на электронную почту, в которых набатом десятков пикселей стучал две тысячи шестой год. Он кусал губы, говорил, что ему всё равно – оставаться один на один с сумасшедшей матерью, с матерью, что употребляла алкоголь каждый день, как возвращалась с ночных смен. Он знал, что Джонатан по-своему переживает, но проживать эту чёртовую жизнь в одном, гниющем с головы, городе он был не намерен. Поэтому, оставив Уиллу короткую записку и пятьдесят долларов под лампой, попросил не переживать.             Уилл переживал только за мать, которая, казалось, и вовсе не удивилась такому поступку. Лишь с горькой усмешкой проклинала, оставшись один на один с бытом, на который у неё не было ни сил, ни желания. Он бы и сам уехал. С радостью, с отчаянной потребностью стать новым, откровенно говоря, прекрасным человеком. Он не хотел, чтобы старые шрамы, пульсирующие, ноющие под кожей, создавали ему личность, к которой он не имеет никакого отношения. Но что-то как-то не везло. Быть прикованным к своей старой, деревянной кровати невидимыми цепями, которые не давали ему встать и сделать хоть что-то, – было не самым весёлым в его жизни увлечением.             Поэтому Уилл жил. Старался доставать матери как можно меньше проблем, никак не отсвечивал, пропадая в комнате-склепе все свои свободные часы. На самом деле же – пытался дышать, пока кислород из лёгких превращался в колючую проволоку, цепляющуюся к коже, вспарывая её на уровне глубоком. Дышать приходилось через раз, воздуха не хватало, когда он умолял Джонатана приехать. Шептал обескровленными губами его имя, повторял молитвами ужасы и страхи своей жизни, обращаясь к бессмертным богам. Боги молчали. Уилл учился молчать тоже.             Уилл открывал глаза каждое утро, почти на рассвете, хотя до трёх засиживался, изучая заинтересовавшие его темы в википедии. Или рисовал, но тут как получалось – иногда ломались карандаши и терялись стиралки, но он ничего не просил у Джойс. Не имел права. На привычном, чуть пожелтевшем от времени потолке он видел трещинки, скопление шёлковых нитей-паутинок.             Раз. Два. Три. Сердце отбивало в грудине похоронный марш его мрачным грёзам. Он откинул одеяло и сел, смотря на свои руки. Худые, костлявые, отвратительно правильные в своём изяществе. Когда-то Джойс называла их музыкальными – предлагала пойти на занятия, где его бы научили правильно держать руку, правильно нажимать на клавиши своей судьбы. Но он со смехом выбрал рисование. Джейн любила его рисунки, боготворила его пальцы, любила и сравнивала их крошечные, детские ладошки, пока не подросла и не начала считать это занятие глупым.             Он опустил босые ноги на ледяной пол и с обречённостью вспомнил, что не закрыл оконную раму. Сквозняк превратился в томный ветер, окутывающий его хрупкость, срывающий редкие рисунки Джейн, весящие на стенах. Гирлянды, что он не снимал уже третий год, подозрительно горели только синим и зелёным – красные и жёлтые лампочки сгорели, перестали зажигаться около полугода назад.             Ступни мгновенно замёрзли. Он сжал пальцы, но холодок дощечек никак не хотел отпускать. Он посидел так несколько минут, прислушался к тишине дома и неспешно встал, борясь с возрастающим головокружением. Уилл прикусил губу, крепко сжал деревянную спинку односпальной кровати, и сделал шаг к двери. Громко сглотнул и прислушался снова. Тишина. Горло саднило.             Путь до кухни занимал ровно двадцать два шага. Он знал это, потому что считал каждый раз. На двенадцатом шаге нужно было обойти пятно от вина на ковре, которое оставила мать, выпуская из ослабевших рук бокал. На восемнадцатом – не смотреть в пыльную поверхность зеркала, чтобы не жалеть себя по утрам. Это ещё успеется.             Он прикрыл глаза, остановившись у плиты. На ней стояла сковорода с чем-то застывшим, неприятным, грязно-серым. Джойс пыталась готовить вчера, оставив ему часть, перед тем как уехать на работу. Он так не смог пересилить себя – не съел и куска, ворочаясь от ледяного голода, пронзившего желудок. Уилл дрожащей рукой провёл по деревяному покрытию ручки и слабо улыбнулся. Её забота была отчаянной, голой, неприятной, но она продолжала думать о нём, даже когда он был одной сплошной проблемой.             Уилл смотрел. Рот наполнился слюной, вызванной тошнотой. Ему казалось – возьми он в рот хоть одну макаронину – он станет таким же застывшим, надтреснутым и мёртвым.             Он взял сковородку, провёл пальцами по дну, зажмурился на миг, чувствуя всепоглощающую вину, давящую на виски головой болью. Он не хотел, чтобы она тратила на него время, продукты, свою жизнь. Он поджал губы. — Прости, мам…             Пальцы его дрожали. Ещё двенадцать шагов, чтобы дойти до ванной комнаты. Приоткрыть годами не смазанную дверь, открывая её ровно настолько, чтобы суметь втиснуться внутрь. Три длинных шага. Плеск. Звук падающей в унитаз еды показался ему оглушительным, пугающим взрывом, на мгновение заставив его замереть. Мать не проснулась.             Он нажал на слив. Мать не проснулась.             Уилл вернулся в комнату и поставил на плиту сковородку – обязательно ручкой к окну. Солнце было ярким, ослепительным и агрессивным. Оно заливало пыльную комнату теплом, пульсировало жизнью за окном, горело извечной радостью осеннего листопада. Оно обнажало грязь и шрамы, которые он не мог больше прятать – столь глубокими они стали, столь жуткими казались его пальцы, вплавляющиеся в плоть огненной раскалённой честностью.             Он зашторил окна плотными одеялами, хоть немного дающим тепло сквозь прохудившиеся деревяные рамы, которые надо было бы затянуть целлофаном перед наступлением холодов. Он не знал, будут ли они тратить на это время, или снова окунутся в морозные, ледяные ночи, в которых из тепла будет холод, заставляющий кожу становиться болезненно-алой.             Включил ночник. Настольную лампу и огляделся – комната приятно освещалась оранжевым, осветляла углы, после которых тьма на его душе отступала на крошечный дюймы. Он видел свет, видел и горящие пылинки, от которых просто так нельзя было избавиться. Только снести этот чёртов дом до основания, разорвать картонные склейки, закрывающие дыру в гостиной.             Ритуалом становления человеком была ванная. Уилл тихо зашёл обратно, стараясь не задеть плечом косяк – скрип не раз будить мать, он не хотел, чтобы Джойс ругала его, не хотел, чтобы она кричала на него. Снова и снова, оставляя горящей кочергой раны на спине, заглушая его дикие вопли. Он не хотел, чтобы она видела синяк от ботинка на бедре. Не хотел подтверждать свою слабость и немощность.             Он выдавил на почти что новую зубную щётку каплю пасты. Десна заныли, зубы заскрипели под давлением, не привыкшие к регулярной заботе о них. Крошечные зубчики словно пытались сковырнуть грязь вместе с мясом – скрежетали по кости челюсти, заставляли ещё нежнее проводить по зубам. Он сплюнул. Зубная паста смешивалась со слюной, окрашивалась в ярко-красный. Он поморщился, проводя языком по особенно болеющим местам. Тошнота подступила к горлу, и он снова сплюнул. В этом была его правда – умирать от кровоточащих десен, от горестного першения в горле, что отдавал в мыслях слабым ужасом.             Он прополоскал рот, смывая остатки крови и пасты. Тишина, шёпот воды и тьма слива давила на него. Дёрнулась голова – очередной тик, делающий его неприятным, мерзким, нервным до жути – и он усилием заставил себя отвести взгляд. Посмотреть на зеркало, чтобы увидеть отражение грязной девчонки, так похожей на Джейн. Волосы отросли почти до плеч. Спутанные, сальные, закрывающие его лицо занавесом. Джойс всегда стригла его самостоятельно. Стригла под «горшок», вспоминала моменты своей молодости, когда эта стрижка была пиком моды. Смеялась, целовала его в макушку, а потом они вдвоём хихикали с Джейн, которая хотела так же.             Теперь ей было плевать. Уиллу было плевать наполовину – чувствовать грязные руки в волосах, вырывающие пряди, ему не хотелось, но он не мог попросить деньги на парикмахера. Мир в основном был размытым, таким же грязным, так что у него не было и грамма противоречий. Он сжал губы, уронив пару слёз на жёлтую, покрытую ржавчиной, поверхность раковины. Горло саднило.             Он попытался провести расчёской по колтунам, но та застряла, натянув корни. С тихим всхлипом он принялся драть их, выдирать пряди, пытаться стать хоть каплю «нормальным». Та тонула в океане безразличия. Спустя минуты бесконечных попыток сделать хоть что-то, он бросил расчёску в раковину. — Надеюсь, им понравится… — прохрипел он и тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Он вышел в коридор. Шаг за шагом и вот он вливается в привычный ритм жизни, пульсирующий на задворках сознания. Но возле приоткрытой на три дюйма двери он остановился. Замер, оглушённый. Очередной тик и он обречённо прикрыл слезящиеся глаза. — Джейн…             Прошло три года с той аварии, но за этой дверью застыло время. Там пахло ребячливой непосредственностью, детским лаком для ногтей и застоялым пластиком – их общее лего, что собирали они днями, придумывая сценки с подсмотренными фильмами.             Теперь же, эта комната была буквально единственной, где свежесть была настоящей, где чистота не убивала, а Джойс становилась обычной матерью, – любящей матерью, – что раз в неделю перестилала постельное бельё, стирала разводы пыли с поверхностей раз в три дня, потому что у Джейн была аллергия. Дом гнил, Уилл гнил в своей спальне, Джейн гнила на кладбище тоже, но не эта комната, полная напоминанием того, что его мать сошла с ума.             Джойс заходила туда раз в три дня, когда невменяемость долбила черепную коробку, когда таблетки, выписанные психиатром, были окончательно забыты в шкафчике над раковиной. Она ложилась на узкую кровать Джейн и выла её имя. Уилл знал: мать до сих пор не простила ему то, что Уилл выжил. Хрупкий, жалкий, странный мальчик, которому остались считанные годы до заслуженного места в психиатрической больнице, а не яркая, живая и заводная звёздочка, полная чистой любви к жизни.             Он ненавидел себя тоже. Все эти три года он задавал один и тот же вопрос, борясь с тошнотой – «для чего я живу?» Он не знал, но с ненавистью проводил бритвой по челюсти, сбривая щетину, чтобы хоть немногим быть похожим на ту, которую так и не смог защитить.             Его мысли были прерваны одним единственным ударом в голову – школа.             Он специально просыпался рано, засыпал поздно. Чтобы подготовить себя к чистилищу, а потом и к аду, в котором из мучеников был он один. Он не хотел идти в школу, не хотел видеть насмешливых глаз, не хотел больше страданий, которые душили-душили-душили, заставляли глотать таблетки от головной боли, а после просыпаться разбитым ровно в пять ноль-ноль, потому что мозг привык ставить будильник в виде кошмаров.             Волосы он быстро собрал в низкий хвост, позволив патлам нелицеприятно скрыть испуг в его глазах. Он дрожал, он знал, что сегодня будет ещё хуже, чем вчера. Он знал, что его успеваемость снова станет под большим вопросом. Он знал. Но ничего не мог изменить. У него не было сил быть взрослым, хорошим ребёнком, потому что детство из него выбили уже давно.             Рубашка повисла на его плечах – старая, потёртая, принадлежащая ещё Джонатану. Он громко выдохнул, когда джинсы сели на кости бёдер, но тут же попытались опуститься вниз – ремень тоже не совсем помогал, из-за чего каждые несколько месяцев ему приходилось делать дырку в ремне немного ближе. Он сглотнул. Может, если это закончится, он уедет к Джонатану? Но он не верил, что его так просто отпустят.             Школьный автобус был чистилищем, в котором с ним никто не садился. Дети морщились, придумывали байки про лесное чудовище, в которых Уилл занимал не последнюю роль.             Школа была самым настоящим адом, где каждый второй видел в нём уродца, которого следовало отругать за плохую успеваемость, унизить перед всеми, или просто вылить ушат помоев. Уборщица ругается именно на Уилла, не замечая других, потому что он виноват. Он чувствовал на себе взгляды учителей. Он чувствовал на себе взгляды постоянно, даже дома, скрытый за тяжёлым одеялом на окне. Он чувствовал на себе взгляды, когда без перерыва смотрел на небольшую веб-камеру, представляя, как его уже взломали и сейчас смеются над тем, как он кусает ногти, боясь темноты настолько, что тошнота подкатывала к горлу желчью. — Байерс? Где твоё эссе по естественным наукам? — мистер Кларк смотрел на него с разочарованием, которое уже перестало ранить так сильно, так глубоко, оставив лишь незаживающую рану на душе. Он тоже молчал, лишь смотрел. — Ты был лучшим моим учеником, Уилл. Твоя успеваемость катится в пропасть. Ты думаешь с этим что-то делать?             Уилл молчал. Он не мог раскрыть рта, чтобы промямлить, что его успеваемость медленно падала уже как года три. Он не мог признаться, что думать о чём-то, кроме рисунков Джейн, кроме её лица, которое он медленно забывал, в отчаянии цепляясь за знакомые черты в зеркале. Он не мог сказать, что слёзы заливают тетрадь каждый раз, когда он представляет, с каким интересом Джейн поглощала знания, чтобы потом с хихиканьем пообещать, что она выучится, станет отличным специалистом.             Уилл молчал. Он не мог раскрыть рта, чтобы промямлить, что эссе готово. Он не мог признаться, что он старался над ним ночи три, пока у него не отваливалась кисть руки, пока глаза не слепил тусклый свет лампы, заставляя моргать и щуриться. Он не мог сказать, что Майк Уилер вырвал тетрадь из его рук буквально вчера, а после медленно разорвал. Мелкие кусочки долгой и упорной работы внезапно стали такими незначительными, что Уилл снова смолчал. А потом, давясь слезами, грязью и рвотой, съел каждый кусок, который впихивал ему Трой.             В журнале, тем временем, медленно расцветала синяя F. Очередная за эти долгие три месяца, что он провёл вне своего безопасного дома, в который ни один Майк не сунется. Летние каникулы закончились слишком быстро, не дав ему возможности побыть один на один с Эл.             Спустя секунды появился Майк. Он почему-то возникал всегда рядом, когда был у него в голове. Словно слышал, что его мысли постоянно возвращаются именно к нему одному. Когда травил очередную гадкую шутку, когда окунал головой в унитаз, заставляя глотать неприятную горечь носом и ртом.             Майк не выглядел как хулиган, Майк не выглядел как плохой мальчик, которых следовало бы поместить в тюрьму для несовершеннолетних за доведение до суицида или очередного теракта. Он не был монстром, а если и был – то красивым, опрятным, с высокими оценками по всем предметам. У него были идеальные кудри, дорогая куртка и свита из парней и девушек, что ловили каждое его слово с приоткрытыми ртами. Вожак стаи был и впрямь вожаком. Но Уилл мог разглядеть в его глазах не мрачное превосходство гиены, которое было у Джеймса и Троя, нет. Плескалось в них нечто тёмное, поломанное. В них не было ненависти, лишь религиозная страсть, которая обрушивалась на Уилла грязными шутками и ударами под дых. — Ох, а вот и наш Байерс! — голос Майка ударил по груди плетью, заставив скривиться. Уилл склонил голову к плечу, не сумев сдержать очередную дрожь, очередной нервный тик, от которого хрустнула шея. — Ты сегодня какой-то слишком уж вонючий. Мамочка забыла постирать тебя и твои шмотки, потому что опять перепутала стиральный порошок с кокаином? Зря она не облила тебя водкой и не подожгла. С ожогами и пузырями ты смотрелся бы куда симпатичнее!             Его свита загоготала, признавая остроумность шутки. Уилл развернулся и ускорился, почти переходя на бег, но Майк в три шага нагнал его и резко дёрнул за лямку рюкзака. Уилл упал на спину, больно ударившись затылком. Мир закружился: то светлел, то темнел, то взрывался адской болью в височной доле. Глаза закатились. Горло саднило. — Куда бежишь, зомби-бой? — Майк наклонился к нему, присев на корточки. Его дыхание пахло мятной жвачной, семейной заботой и отчаянным богатством. — Отсюда нет выхода. Ты труп, Байерс. Просто забыл упасть.             Майк пнул Уилла под рёбра, где старые, жёлтые синяки до сих пор пульсировали извечной болью. Майк пнул его ещё раз, проходясь по боку, заставив его свернуться калачиком, прикрывая живот. Уилл медленно встал на колени и принялся собирать разбросанные книги. Взгляд упал на окно. Хотел бы скинуться с него, да не хотел портить школьную репутацию, не хотел портить себе кости, потому что сброситься с первого этажа – значило поднять на смех всю школу и быть избитым за глупость.             Мимо проходили старшеклассники, намеренно задевая его кроссовками. Каждый толчок, каждый удар – отзвук привычной боли, от которой он не мог никуда сбежать. Он прикрыл глаза, его мутило, ему было плохо. Он хотел спрятаться в туалете и рыдать, но и там бы его нашли. Он не хотел повторять вчерашнее. Тошнота заставила его закашляться и сглотнуть вязкую слюну. Его трясло. Осталось около двух лет и он… — Байерс, копошись живее, ты загромождаешь проход, — бросила мисс Келли, проходя мимо с кипой бумаг.             Она даже не взглянула на него, не спросила ничего. Ей он не был интересен, он не приносил высокой статистики школе, он был просто… никем. Уилл знал, что она всё видела, но разбираться с обидчиками – значило вызывать родителей, писать отчёты, портить грёбанную статистику школы ещё больше. Статистика. Шутка про то, что все происшествия в мире происходят из-за неуклюжести Уилла Байерса, быстро набрала популярность в локальных мемах чата их школы.             Он нащупал последний огрызок карандаша и поднялся. Колени ныли. Горло саднило. Глядя на окно в конце коридора, он на мгновение представил, как стекло разлетается на тысячи осколков, когда он вылетает сквозь него, приземляясь сломанной куклой на асфальт. Крови было бы много? Может, он бы испугал нескольких девушек и парней своей скоропостижной кончиной? Он надеялся, что призраки существуют, потому что Уилл бы не отпустил их, не помучив.             А что бы почувствовал Майк? Он бы был в ужасе? Он бы чувствовал вину? Уилл громко сглотнул и помотал головой, пытаясь выбраться из глубины фантазий. Он снова хотел сесть на качели и раскачиваться несколько часов кряду, придумывая мир, где Джейн жива. То была его отдушина – мрачная, окутанная грязью мирового порядка, потому что он должен был позабыть о ней уже давно, да жить дальше, но он не мог.             Смерть была бы лучшим исходом. Но потом он представил заголовки местной газеты: скандал, доведение до суицида, молчание учителей и… нет, конечно нет. Уилл Байерс привык не доставлять никому хлопот, он привык быть незаметной, полевой мышью, которая только и ждёт краха своей империи. Ждёт, чтобы вырваться из дома и стать мышью городской. Так легче. Он должен был исчезнуть тихо, незаметно. Словно искра пламени под стаканом, лишённая кислорода.             Он всегда был таким.             Уилл прикусил губу и выдохнул, подходя к своему шкафчику, выгружая ненужные учебники и тетради. Шкафчик пестрел ругательствами, сухими насекомыми, что подкидывали ему «неравнодушные» школьники. Возможно, это всё было весёлым занятием. Он не знал наверняка, но подростки, что учились вместе с ним в одном здании были жестокими. Учителя, что учили других были жестокими. Иногда до судорог сводило лицо, когда он пытался не плакать. Иногда до горечи во рту пульсировала язва, желание – стать таким же. Покорным стадом, что шло за Майком, как за пастухом. Так было легче, нежели выделяться.             На большой перемене его зажали в раздевалке спортзала. Там не было камер, там не было окон, там всегда пахло хлоркой и застарелым потом, потому что комната редко когда проветривалась. Запах и место ассоциировались у него с отчаянием, слабостью. И со страхом. Виски заныли, запульсировали и он отполз в угол, пытаясь скрыть свой ужас.             Трой и Джеймс уже по привычке захлопнули входные двери, и звук щеколды отозвался в позвоночнике электрическим разрядом. Майк стоял чуть в стороне, прислонившись к стене. Его лицо было немного бледным, веснушки выделялись на нём приятными красками чего-то живого, пока глаза горели пустотой – ни жалости, ни тепла. Лишь голод по боли, которую он приносил. Голод по Уиллу. — Ну что, Байерс? Понравилось вчера? Ты так цеплялся за бёдра Троя, пока тебя насаживали как грязную шлюху, что мы подумали – да ты любишь внимание! — Майк сделал шаг вперёд и его тень накрыла Уилла, который беспорядочно шептал одно. «Нет». — Мы решили снова оказать тебе услугу. Слышали, что ты собираешься поехать в Нью-Йорк к своему пидорковатому братцу. Ты ему тоже отсасывал? Опыт тебе должен пригодиться – обслуживать мальчиков в переходах тоже заработок, Байерс!             Трой и Джеймс разом рванули к нему, повинуясь молчаливому согласию. Уилла впечатали в кафельную стену так, что из лёгких вышибло воздух. Он задыхался от ужаса, от слёз, от отчаяния. Никто не придёт. Никто. Он никому не нужен. Он один. Даже милая Джейн его покинула. Иногда он ненавидел её, потому что если бы погиб он, то он был свободен.             Он услышал хруст в плечевом суставе и взмолился – не хотел, чтобы мать причитала ему за шрамы на руках, за трату денег на гипс. — Не смейте! Нет! — закричал Уилл, но голос сорвался на хрип. — Пошли к чёрту! Не снова...! — Рот закрой, — Трой ударил его коленом в пах.             Уилл сложился бы пополам, если бы его не держали сильные, долговязые пальцы. Боль была ослепляющей, белой, отчаянно искрящейся в голове метрономом, отбивая удары сердца. По щекам текли слёзы отчаяния.             Горло саднило.             Трой лишь ухмылялся, расстёгивал ремень. Поглаживал Уилла по волосам, словно младшего брата, заставляя его в ужасе держать рот закрытым. У Троя не было младшего брата, у Троя не было ни мозгов, ни семьи. Трой был один, но он кусался как гиена, унижал как гиена, смеялся как гиена. — Ну же, Уилли. Ты же так сильно этого хотел. Мы видели, как тебе было хорошо вчера. Майк сказал, что ты заглядываешься на него в душе. Будь хорошим мальчиком и загладь вину перед нами.             Внутри Уилла что-то лопнуло. Распалось на крошечные частицы. Он не знал, что это было – его терпение ли или его волосы рвались, в которых с брезгливой нежностью впились пальцы Троя. Он не знал. Но он прекрасно понимал, что не выдержит больше. Его глаза вспыхнули дикой яростью; по его лицу потекла кровь из носа; по щекам скользили слёзы. Он трясся от низкой ненависти, на которую не имел права, потому что заслуживал. Уилл просто не мог терпеть. Он впился взглядом в пах Троя и с отчуждённостью подумал, что он оторвёт этому тупому мальчишке член, даже если его изобьют или посадят в колонию.             Горло саднило. Он взвился всем телом, извернулся. Не обратив внимания на боль в вывернутых руках, со всей силы впился зубами в предплечье Троя. Кровь затопила рот, мешала дышать, но он продолжил давить, пронзая мышцы и вены. Рубашка забивалась в рот вместе с кожей.             Трой взвыл. Уилл не отпускал. Со истерическим смехом, бьющим ключом изнутри, видел в себе бульдога, которого следовало бы усыпить. Он рвал кожу, пока не откусил кусок. В предплечье Троя была дырка, из которой толчками выходила кровь. Уилл надеялся, что тот умрёт. — Ах ты мразь! — Джеймс задрожал, шокировано смотря на кричащего Троя. — Блядь, я сейчас умру! Мне надо срочно в медпункт, или я сдохну из-за этого спидозного гомика! — Трой дрожащими руками рвал свою рубашку, пытаясь замотать руку.             Уилл залился счастливым смехом, сплёвывая кусок кожи, мяса и мышц на пол. В его взгляде не было и грамма осознанности. Он только что в очередной раз спас себя, ответив насилием на насилие. — Что смеёшься?! Ты сядешь, Байерс! Ты сядешь, блядь, уёбище!             Джеймс со всей силы ударил Уилла об железный шкафчик и принялся пинать его по рёбрам, почкам, но не задевал лицо – одной шишки от удара хватит. Никогда в лицо. Уилл свернулся клубком, задыхался от собственной, от чужой крови во рту, но молчал. Челюсть сводило судорогой. Зубы ныли, десна, казалось, кровоточили сильнее, выпуская всю чернь, что была внутри него с момента зачатия. — Хватит, Джей, ты сейчас убьёшь его, — спокойно пробормотал Майк, останавливая побоище. Уилл слышал, как в его голосе была непонятная отстранённость. — Отведи Троя в медпункт. Вдруг зашивать придётся.             Тембр дрожал, когда он присел перед Уиллом, потрепав его по плечу. Но тут же отдёрнул руку. — Знаешь, что делают с бешенными псинами? Их усыпляют. Подумай над тем, как лучше смыть кровь и убраться, потому что, если у меня из-за твоего опрометчивого поступка будут проблемы – в твоём рту будет не только член одного из парней. Они выбьют тебе все зубы. — А что, ревнуешь, что я отсосал не тебе? — вяло рассмеялся Уилл и сел, агрессивно скаля окровавленные зубы. Их лица были слишком рядом. Уилл собрался было плюнуть ему в рожу, но Майк лишь хмыкнул и покачал головой. — Закройся. Выглядишь мерзко.             Майк встал с корточек, отряхнулся. Он никогда его не трогал лично. Никогда не бил. Только оскорблял, трогал его вещи, уничтожал его собственность, потому что «бедность должна прекратить своё существование». Но Уилл не обольщался, потому что его молчаливое одобрение насилия било ещё болезненней. Напоследок бросил взгляд на свои кроссовки, разглядывая их с тошнотворной тщательностью. Уилл подумал, что он боится кровавых капель на дорогом материале. А после вышел из раздевалки вслед за парнями, оставив Уилла жаться в кафель, пытаясь не умереть от истерики, сжимающей горло.             Его трясло, мутило от металлического привкуса во рту, который он собирал языком. Он встал и потянулся и к куску плоти, с отвращением скидывая его в мусорку. Пусть стошнит того, кто это увидит. Ему было плевать на последствия, потому что нервы сдавали, заставляли цепляться за волосы. Он был пьян от своей смелости, но горькое отчаяние и ужас, что это и впрямь будет иметь именно для него последствия, не давал ему никакой надежды.             Он стоял перед зеркалом. Собственное лицо казалось ему чужим, – не он сам, не Джейн, – вымазанное багровой раскраской. В горле застрял комок – не то слёзы, что он не успел выплакать, не то кусок чужого предплечья, который он не успел сплюнуть. Или нитки ткани, которые распоролись, повинуясь нажиму зубов. В ушах на мгновение раздался скрежет – что-то тяжёлое болталось на верёвке, тянуло к полу. Он сплюнул и быстро вытер окровавленный рот об рубашку. — Джейн, не смотри… — прошептал он, прежде чем свист натягиваемой верёвки стал громче. Он смотрел в зеркало и видел тень верёвки, раскачивающейся под потолком. — О боже мой, Байерс… — в раздевалку вошёл физрук и отшатнулся, увидев окровавленную рубашку. Уилл вздрогнул и замер, смотря на учителя как на прокажённого. — Пошли к директору. Прямо сейчас. Никаких разговоров.             Уилл не заметил, как они дошли до кабинета. Коридоры были пусты, так как начался следующий урок. Это позволило ему вздохнуть с облегчением хотя бы на несколько мгновений, потому как директорская приближалась с завидной скоростью. Он не знал, что можно было придумать, как можно было оправдать дырку в предплечье одного мудака, который только вчера совал свой член ему в рот.             Они вошли. После грязной, пахнущей хлоркой раздевалки, кабинет директора казался ему самым стерильным помещением во всей школе. Он вдохнул лёгкий запах засушливого гербария, прикрыл глаза. Рёбра горели и каждый вздох был слишком раздражающим, слишком живым, но приятным. Он не мог дышать, но и показать это тоже не мог – грудная клетка отчаянно поднималась, но кислорода не хватало. Слёзы наполняли глаза, когда он смотрел в пол. Никуда больше смотреть он не мог.             Аромат дорогого дерева, старой бумаги и кофе действовал на него успокаивающе. Он почти забыл, что покрыт своей – не своей кровью и гематомами.             Тиканье настенных часов отбивало секунды с методичностью гильотины. Уилл сел на край жёсткого стула, стараясь не пачкать обивку. Кровь на рубашке, на лице начала подсыхать, стягивать кожу, превращаясь в неприятную корку, от которой несло проблемами. Он не видел себя, но чувствовал, как синяки пульсировали под кожей, слышал, как болезненно ныли кости, скрипя при каждом движении.             Мистер Коулман сидел напротив, нервно постукивая ручкой по столу. Уилл думал, что на него сейчас набросятся с обвинениями за то, какую боль он причинил Трою или его унизят ещё сильнее, сказав, что такие грязные ублюдки им не нужны. Он знал этот взгляд – сочувствующий, пробивающий до самых костей. Он верил, что прямо сейчас его выгонят. Он был готов. — Уилл, — мягко начал директор. В его голосе сквозило привычное раздражение. — Все мы знаем, что у твоей семьи… трудные времена. Твоя мать… Джонатан уехал. Это большой стресс. Но ты должен сказать мне правду. Тебя избивает Уилер и его компания? Твой учитель физкультуры сказал, что видел их за несколько минут до того, как нашёл тебя… в таком состоянии.             Уилл медленно поднял голову и скупо улыбнулся. Лживая забота казалась ему ядом, сжигающим всё на своём пути. В его глазах была пустошь, расфокусированная правда, когда он посмотрел на переносицу мужчины. — Меня никто не бил, — голос был пугающе упрямым. Уилл знал, как работает администрация – легче сказать, что ты сам упал, поранился, потому что жалости здесь не было. Он не знал, как настолько психопатичных людей допускали до обучения детей. Если бы его собственный ребёнок – которого у него никогда не будет – стал жертвой буллинга, он бы уничтожил репутацию всех, кого только можно. — Уилл, послушай меня. У тебя гематомы по всему телу, у тебя кровь… Ты хочешь сказать, что это очередной несчастный случай? — Я упал, — повторил Уилл, глядя прямо в глаза директору. — Я спускался с лестницы и споткнулся. Я очень неуклюжий, вы же знаете.             Коулман вздохнул. Уилл знал, что тот понимает его ложь. Как и понимает одну правду – если Уилл подтвердит, что буллинг имеет место быть, то ему, директору, придётся написать влиятельному отцу Майка. Ему было выгодно поверить в ложь, даже если Уилл умрёт… Хотя, если он погибнет, то это будет совсем другая, более мрачная история. — Хорошо, Уилл. Как скажешь. Но я должен позвонить твоей матери и просить тебя забрать. — Не стоит, — Уилл сжал челюсти и нахмурился. — Она… она спит. Ей не здоровится. Пожалуйста. Я просто пойду к медсестре, если ко мне нет никаких претензий.             Он вышел из кабинета спустя полминуты. Вылетел из адового места, потому что то душило его загнивающими лианами, отчаянным скрежетом верёвки. Каждый его шаг отдавался вспышкой яростной боли, живущей уже, казалось, вечность в костях. Редкие ученики и учителя провожали его взглядами, в которых читалась смесь брезгливости и облегчения. Он знал, что каждый из них был рад его молчанию, иначе… были бы проверки. Очень много проверок. Уилл невесело ухмыльнулся. Он был слишком забитым для того, чтобы повторить случай в Колумбайне, так что им было нечего бояться.             Уилл не пошёл к медсестре. Даже не взглянул в сторону своего класса, где должна была быть презентация на тему психического здоровья. Ему было так смешно, что слёзы наворачивались. Насколько люди жестоки в своём желании замалчивать проблемы.             «Я упал. Я просто упал. И я буду падать до тех пор, пока не вынесу этой боли и унижения. Я заслужил это, потому что я всё ещё жив, а она – нет».             Дом встретил его привычным удушьем. Он сглотнул вязкую слюну, сделал шаг навстречу ещё одному аду и закрыл на секунду глаза. Ему было так больно, так страшно, что он просто хотел прижаться к Джойс и получить хоть каплю её материнской любви. Он не знал, сколько сможет переживать это. Жалость к себе наполнила его тело. Он прикусил губу, чтобы не разрыдаться в голос. По грязному лицу скользили прозрачные слёзы. Он так и не умылся, пугая прохожих своим бандитским видом.             Храп матери донёсся из гостиной. Неисправный мотор её жизни сжимал его горло, доводил до очередной панической атаки, потому что Уилл ждал, когда она сломается окончательно и возьмётся за ружьё, спрятанное в сарае. Он прошёл мимо, стараясь не смотреть на её обмякшее тело. Она напоминала ему не мать, – даже близко нет, – а предмет мебели, от которого несло спиртом и болезнью.             Он дошёл до своей комнаты и заперся. Тьма уже начала облизывать углы, из-под кровати ему мерещился счастливый смех спрятавшейся там сестры. Он не хотел однажды заглянуть туда и увидеть разлагающееся тело, которое пришло по его душу. Или тело, что выкопала обезумевшая мать. Тишина сползала на пол позабытым ветром ноябрьского дня. — Эл? — выдохнул он. Его голос сорвался.             Из-под кровати послышалось шуршание, и через секунду к его ногам метнулась небольшая серая тень. Кошка по имени Эл, названная Джейн в порыве фиксации на девочке-супергероине (единственное живое напоминание о сестре, которое Джойс не выбросила из его жизни в порыве пьяного гнева), запрыгнула на его колени, стоило ему опуститься на грязный, пыльный пол.             Он зарылся заплаканным лицом в её мягкую шерсть, пахнущую пылью, мясным кормом и чем-то домашним. Эл замурчала; звук вибрировал прямо внутрь грудной клетки, сквозь разбитые напрочь рёбра, собирая его жизнь заново. Это была единственная любимая им тактильность, которая давала воспалённому телу передышку.             Тем временем Эл ткнулась мокрым, холодным носом в его подбородок, пачкая усы в подсохшей крови Троя. Он сжался, дрожащими руками поглаживая спинку, основание хвоста, заставляя её выгибаться. Она замурчала громче, и звук этот был лекарством его реквиема, которое Уилл мог позволить только для себя. — Ты ж моя хорошая девочка… Как спалось? Снова гуляла? Ты никого не била, радость моя? — с влажным смешком Уилл отстранился, понимая, – ещё чуть-чуть и он раздавит её своей любовью, которую некуда было девать. Руки дрожали. Только её он любил настолько сильно, что был готов на всё.             Шерсть мокла, пропитывалась его скорбью и облегчением. Он не мог представить, что если потеряет её, то его жизнь окончится. Она была той самой, кто любила его за просто так – он покупал ей на скопленные без обедов деньги мокрый корм, искал милые голубые ленточки у Джейн в шкафу, пока матери не было, чтобы повязать на шейку. Эл была прекрасной в своём изяществе – самой милой кошечкой на районе.             Он шмыгнул носом, когда Эл начала заинтересованно трогать лапкой его лицо. Уилл прикрыл глаза и снова насмешливо хмыкнул. — Ты испачкаешься, глупая… — но не отстранялся. В этот момент он не был зомби-боем, не был бешенной псиной Майка. Он был просто Уиллом, который мог позволить себе улыбаться, смеяться и просто жить, не думая о том, что где-то за чертой города в могиле ржавеет, умертвляется тело его сестры.             Он достал из кармана смятую обёртку от мятной жвачки и скомкал её, бросая на пол. Эл тут же прижала ушки к голове и сорвалась с места, начиная охоту. Наблюдая за её игрой, Уилл даже не заметил, как слёзы начали течь с новой силой. Она была прелестной.             Он прикусил губу и проморгался, вставая с пола. Уилл понимал, что… Эл не бывает дома достаточно, чтобы быть в полной безопасности. Это било набатом в его голове: Эл не бывает дома, она проводит много времени в саду с другими уличными котами. Дерётся, скрывает где-то котят, не доверяя ему настолько, чтобы показать их ему. Он знал, что его паранойя, навязчивые мысли и желание привязать к себе кошку были глупыми, но не мог ничего с этим сделать.             Он провёл рукой по телу, собираясь начать раздеваться, но замер, почувствовав, как из носа снова пошла кровь. Он сглотнул, попытался забыться, попытался абстрагироваться от ужаса, но вспышка боли была настолько резкой и тяжёлой, что перед глазами поплыли чёрные пятна. Уилл задыхался. Горло сжало спазмом, когда игнорировать обилие крови в носоглотке перестало быть возможным. Вкус меди, который он пытался игнорировать весь путь от школы, внезапно стал невыносимо тошнотворным.             Уилл прикусил губу и бросился в ванную, стараясь не шуметь. Шаг за шагом и вот он вливается в привычный ритм жизни, пульсирующий на задворках сознания. Привычным было сплёвывать слюну в чёрный слив, молиться о том, чтобы у него не было проблем с органами, чтобы тратить ни цента на его лечение. Он кашлянул и забрызгал кровью ржавую раковину. Уилл цеплялся за края фаянса, пока его суставы не побелели. Когда лишняя кровь внутри него закончилась, он долго стоял, уперевшись лбом в холодное зеркало. Глядел вниз, пока алая слюна медленно стекала с его подбородка в слив, исчезая под напором воды.             Он громко сглотнул, но медный привкус не пропал. Дрожащими руками он принялся расстёгивать пуговицы рубашки. Ткань присохла к коже в некоторых местах – там, где лопнули капилляры. Когда он наконец стянул её, он замер, глядя на своё отражение.             Ему было шестнадцать, хотя на вид – все тринадцать. Тело представляло собой карту насилия. Бледная, почти прозрачная кожа была раскрашена фиолетовыми, жёлтыми и иссиня-чёрными пятнами синяков и гематом. Руки пульсировали старыми и новыми шрамами, на животе блестел рваный след от ожога, а на груди – отпечаток следа подошвы. Уилл медленно, почти благоговейно коснулся самого большого синяка и замер, вздрогнув от боли. Очередной тик, и он почти влетел в приоткрытую дверцу шкафчика лбом. — Я живой… я всё ещё живой… — прошептал он сам себе, нажимая на повреждённое место сильнее. До искр в глазах. До глубоководного отчаяния, где камнями было его желание. Он был жив, не превращён в призрака по ошибке.             Слёзы никак не заканчивались. Текли по щекам, к губам и шее, прокладывая влажные следы до раковины. Почему-то вспомнилось лицо Майка. Вспомнилось, как он смотрел на него, как жаждал причинить ему боль, чтобы стало хуже.             «Он ненавидит меня, потому что хочет, чтобы я исчез. Он любил Джейн? Он тоже ненавидит меня за её смерть?»             Вопросы остались без ответа. Он смотрел на свои руки – тонкие, испещрённые старыми белыми шрамами, и новыми – припухлыми, розовыми, которые он прятал под длинными рукавами даже летом. В голове пульсировали оттенки самоуничтожения.             Уилл сполз по холодному кафелю, чувствуя, как ледяная поверхность жадно впитывает тепло его тела. Каждый вздох давался с трудом, грудная клетка поднималась и опускалась, пока он имитировал дыхание. Он смотрел на свои колени, спрятанные под джинсами, на торчащие кости, и ненавидел себя сильнее. Эл здесь не было. Он мог поплакать, унизить себя больше.             Хотя, никто не может убить его ненавистью лучше, чем он справляется с этим сам.             В голове было пусто и звонко. Он не чувствовал себя человеком, он был лишь существом, у которого по ошибке до сих пор работали болевые окончания. Уилл прижался к изгибу ванной и облизнул пересохшие губы. Если так продолжится, то он застудит себе почки. Но он не мог приподняться даже, чтобы кинуть полотенце под себя.             Он обхватил себя за плечи, пальцами наткнувшись на свежие кровоподтёки. Боль его была одним из вещественных доказательств его жизни. Это единственное, что имело смысл внутри его головы. Боль и Эл. Воспоминания о Джейн тоже, но он думал о ней как о той, что спасала тёмными ночами, когда он слышал скрежет верёвки, а после шептал: «Мамочка, не смей… слезь, пожалуйста… мамочка, мамочка, не оставляй меня одного…»             Он знал, что винить себя не стоило, но он просто не мог. Он не мог думать о хорошем, потому что не чувствовал себя достойным. Ненавидел своё тело, что было слабым, ненавидел его за то, что оно выжило, тогда как Джейн – нет. Мать бы не пила, если бы он умер. Джонатан бы не уехал, оставшись заботиться о Джейн. Майк… Майку не пришлось бы становиться монстром в глазах у всех, потому что у него не было бы повода для ненависти. Он едва ли мог вспомнить, что Майк задирал и его, и Джейн, но то были настолько далёкие воспоминания, что терялись они быстрее.             Слёзы капали на кафельный пол, оставляя маленькие чистые пятна на пыльном полу. Уилл закрыл глаза и перед ним возникла комната Джейн. Идеальная, в нежно-оранжевых оттенках, застывшая в янтаре прошлого. На полках до сих пор лежали её комиксы, которые он не смел трогать. В шкафу лежали коробки с лего, к которым он не притрагивался уже года три. Весь дом был памятником умершей семье, тогда как Уилл был лишь тенью, которая случайно забрела в мавзолей, застряв здесь по привычке. — Прости меня… — прошептал он. Обращался ли он к матери или Джейн, может к Майку или Джонатану – он не знал. Может, то были слова, обращённые к самому себе – к мальчику, которого он ненавидел, пожалуй, намного больше школьных хулиганов.             Он встал через минут десять. Или двадцать – он не умел считать секунды, только свой тихий, безжалостный пульс. Он жил. Горло саднило, но уже не так сильно. Тишина в его комнате стояла осязаемым склепом. Уилл сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в одеяло так сильно, что костяшки побелели и стали похожи на обточенную гальку. Его била мелкая, неукротимая дрожь. Он слышал смех, отдающийся эхом внутри черепа. Он чувствовал каждый толчок, обрушивающий его защиту.             Лампочки, которые он включил в очередном приступе паники, горели ровным, безжалостным светом, обнажая нищету его убежища. Разноцветная гирлянда весело подмигивала, создавая жуткий диссонанс его внутреннему состоянию. Уилл смотрел на свои руки, освещённые синим и зелёным, видя в них лишь чудовищное уродство. Он был скелетом из каких-нибудь фэнтезийных игр, который никогда не найдёт покой.             Из гостиной донёсся тяжёлый, надсадный кашель – Джойс тоже страдала аллергией, но не смела убираться. Не хотела. У Уилла же не было никаких сил, кроме как сидеть и пытаться не умереть. Скрипнула пружинка старого дивана, послышался звон стекла о дерево. Звуки, которые он ненавидел больше, чем тишину, укутывающую его убежище. Она проснулась. Его мать проснулась. Это означало ежедневную рутину их горя: очередная бутылка спиртного, вопросы про уроки, агрессия и, наконец, уход в тьму ночной смены.             Уилл услышал шаги. Они были тяжёлыми, неуверенными: пятки с силой вбивались в доски пола. Дверь в его комнату дёрнулась – Джойс не стала стучать, она просто навалилась на неё плечом, забывая, что сын запирался изнутри уже вечность, боясь её. Он боялся, что она убьёт его, пока он спит. Горло сдавило очередной порцией слёз. Он представлял её с ножом или с бутылкой, что полетит в него. — Уилл, — её голос был сиплым, пропитанным парами дешёвого бурбона и стресса. — Открой эту чёртовую дверь. Почему во всём доме опять горит свет? Ты хочешь, чтобы нас выкинули на улицу за неуплату счетов?             Уилл не сумел ответить ей. Не сумел выдавить изнутри и звука, дрожащими руками впиваясь в какую-то пыльную кофту, что лежала на кресле уже несколько месяцев. Он надеялся, что она уйдёт, если не услышит от него ничего существенного – просто забудет о его существовании. Она всегда так делала – забывала покормить его или спросить, как прошёл её день. Забывала о том, жив ли он вообще или уже сгинул в свете своей комнаты. Но Джойс не уходила. Она постучала громче. Стучала громче. Стучала с каждой секундой громче, заставляя Уилл прикусить собственное запястье, чтобы не вскрикнуть от ужаса. Он понимал, что именно сегодня она может убить его. — Уилл! Выйди и посмотри мне в глаза! Ты вечно прячешься и мне тошно смотреть на это. Ты хоть немного можешь понять, как мне тяжело?! Джонатан бросил меня, твоя сестра… — стук прекратился. Джойс всхлипнула и Уилл представил, как она прижалась спиной к двери. Как смотрела в потолок, сдерживая слёзы. — А ты… ты просто сидишь здесь на моей шее, жжёшь электричество. Ты бесполезен, Уилл. Ты просто высасываешь из меня жизнь… Почему ты не… Почему именно ты, а не Джейн?..             Эл зашипела и спряталась под кроватью. Уилл обречённо прикрыл глаза. По щекам потекли его собственные слёзы, но он усилием воли заставил себя прекратить плакать. Он отчаянно вытер щёки грязным рукавом. Отчаянно прикусил внутреннюю сторону щеки, которая уже опухала от привычного жеста. Каждое слово матери было ударом в сердечную мышцу, что начала болеть сильнее с каждой секундой. Он просто надеялся, что она замолчит… Что она прекратит обвинять его, прекратит думать о нём... Прекратит.             Он подошёл к двери и медленно повернул замок. Металл щёлкнул, и дверь распахнулась. Посмотрел на мать сверху вниз, умоляя всех богов, что в полутьме она не заметит ни блестящих слёз в глазах, ни безумия, что плескалось там же.             Джойс стояла на пороге, прислонившись к косяку. Снова курила. Её лицо было одутловатым, тушь размазалась вместе с тенями, превращая её в призрака собственной молодости. Она была таким же призраком их дома, как и сам Уилл. Она щурилась от яркого света в его комнате, прикрывая глаза ладонью, на которой багровел след от недавнего ожога. — Посмотри на себя, — обречённо прошептала она, затянувшись. Через нос пошёл дым. — Грязный, лохматый… Мне несколько раз звонил директор за этот месяц. Сказал, что ты позоришь их школу. Ты не можешь просто быть нормальным? Хотя бы один день? Чтобы мне не пришлось краснеть за тебя перед всем городом?             Уилл молчал. Его губа, которая вновь начала кровоточить из-за укусов, онемела. Он смотрел не на мать, а на её руку, державшую сигарету меж пальцев. Она тряслась. Джойс отошла и механически начала собираться на работу – поправлять воротник форменной рубашки магазина «Melvald’s», которую она надевала поверх домашней майки. От неё несло перегаром, сигаретами, кислым потом и безнадёгой. — Тебе… тебе нужно вызвать такси, мам, — тихо произнёс Уилл. Этот разговор начинался уже который год, но он всё никак не хотел его прекращать. Он заботился, он хотел заботиться. Хотя бы о матери, которой совсем не хотелось видеть его. Голос казался чужим. — Что ты сказал? — Джойс вздрогнула и потушила сигарету об стакан с виски. — Ты не можешь сесть за руль. Ты пьяна. Вызови такси, пожалуйста.             Она разразилась сухим, лающим смехом, который перешёл в кашель. Покачала головой, делая глоток виски. — Не учи меня как жить. У меня смена, Уилл. Работа, на которой я буду стоять за прилавком часов десять или двенадцать, пока ты будешь пускать слюни над своим ноутбуком. У меня нет денег на такси. У меня вообще ни на что нет денег из-за тебя.             Она развернулась и, пошатываясь, побрела к выходу. Уилл стоял в дверях своей комнаты. Не шелохнулся. Он видел, как Джойс пытается попасть ногой в туфлю, как роняет ключи и с тихим проклятием поднимает их, едва не падая. — Мама, умоляю… — прошептал он, но она не слушала.             Хлопнула входная дверь. На улице спустя минуты две заревел мотор их старой колымаги – он чихал, захлёбывался, прежде чем окончательно завестись. Уилл подошёл к окну и приподнял край одеяла, вглядываясь в пустую улицу. Свет фар на мгновение мазнул по его лицу, обнажая мертвенную бледность и грубые тени. Машина, виляя, выехала на дорогу и скрылась в начинающихся сумерках.             Он остался один. Снова. В доме, который теперь казался ему ещё более пустым, более враждебным. Его замутило. Он хотел включить чёртов свет везде, в каждой комнате, хотел чувствовать себя живым, пока неумолимо приближалось шестое число. Хотел на мгновение забыть, что через дня два эта дата расцветёт чернилами у него в тетради во время занятий, заставив снова вспоминать, пока его будет рвать в школьном туалете. Хотя, шестого ноября его никогда не трогали, предпочитая обходить стороной. Изгой, прокажённый - шептались за спиной, пока он нёс свежие цветы на кладбище.             Уилл вернулся в ванную. Теперь, когда он был один и никто не зайдёт в комнату, пока он будет обнажённым, ему нужно было смыть с себя этот день. Смыть запах школьной раздевалки и сортиров, смыть ядовитые слова матери.             Он разделся до нижнего белья. В зеркале опять отразилось тело живого мертвеца. Он включил воду – намеренно ледяную, чтобы она жгла кожу, заставляя его чувствовать что-то помимо извечной пустоты в груди. Намеренно ледяную, чтобы не греть попусту горячую воду, не тратить газ, не тратить ничего более.             В шкафчике над раковиной прятался плеер, который он взял и положил на край фаянса. Он любил слушать музыку, пока холодил себе сердце – так можно было заморозить и душу.             Уилл залез в ванную и сел под струи, не закрывая шторку. В этом не было необходимости, потому что он был один и никто не зайдёт в комнату. Никто. Вода стекала по его волосам, по избитым плечам и рёбрам. Успокаивала раздражённую кожу, напряжённые мышцы, заставляя дрожать. Он обхватил себя руками и прижался к коленям лицом, беззвучно завывая, выплёскивая всё к чертям. Челюсти ныли. Горло саднило. Тело успокаивалось под ледяными струями.             «Я не сумасшедший. Я просто лишний. Я просто ошибка и в этом нет ничего страшного. Я просто… должен продолжать существовать. У мамы нет денег на ещё одни похороны».             Слёзы смешивались с водой. Уилл улыбался. Сквозь слёзы, чувствуя, как волосы липнут к лицу, к глазам. Пока капли соли смешивались с каплями воды. Он дрожал и в этой дрожи было столько всего недосказанного, что тошнило.             Его рука привычно потянулась к краю ванны, где за плинтусом было припрятано лезвие. Он помнил, как мать заставила его выкинуть оставшиеся вещи Джонатана, – его старую бритву, – но он не послушался: сохранил для себя остриё, как напоминание, что даже семья приносит боль. Он не собирался делать себе больно сегодня – его тело слишком ломило от ударов, так что дополнительной боли не требовалось. Само присутствие холодного металла рядом давало иллюзию контроля над болью. Если весь мир причиняет ему боль, то он имеет полное право наказывать себя тоже.             Он сидел в холодной воде, пока его кожа покрывалась мурашками, а губы – синели. В голове, перекрывая шум воды, набатом звучал голос Майка.             «Ты труп, Уилл. Просто забыл упасть».             И Уилл, глядя на свои дрожащие руки, подумал, что Майк был единственным, кто говорил неприкрытую правду прямо в лица людей, не заботясь о чувствах. Таким он был – глупым, обманчиво смелым. Раздражающим даже больше, чем Трой, от которого исходило больше физических экзекуций, чем от всей этой школы вместе взятой.             Уилл сидел на дне ванны, пока ледяная вода, до сих пор хлещущая из крана, выбивала из него остатки скудного тепла. На краю фаянса лежал старый CD-плеер, обмотанный синей изолентой, чтобы крышка не отлетела. Длинный белый провод от наушников-капелек змеился по его мокрому плечу. В ушах надрывался голос Честера Беннингтона. Тяжёлые гитарные риффы и надрывный крик вокалиста заглушали шум воды и шёпот в голове. Он прикрыл глаза, чувствуя, как от низких частот вибрирует череп.             Уилл беззвучно шевелил разбитыми, трясущимися губами слова, впечатывая каждое в мозг. «I've become so numb; I can't feel you there...» Он кивнул своей боли и криво улыбнулся. Внезапная идея сжала горло и не покидала голову больше.             «Позорище», — сказала его мать. Слово засело гвоздем в виске, пульсировало живительной силой. Ему нужно было стать чище.             Он медленно, превозмогая тошноту и боль в отбитых рёбрах, поднялся. Вода струилась по худому телу, нижнее бельё липло к бёдрам. Скользила по выпирающим ключицам и тазовым костям. Уилл с отвращением посмотрел на себя в зеркале, нервно стаскивая наушники. Он был худым, да, но то была религия самоконтроля. Каждый съеденный им кусок казался предательством, лишней тратой денег, грязью, что делала его ещё более «дефектным». Он погладил свои рёбра – они проступали чётко, как клавиши старого пианино, на котором он так и не научился играть. Если он станет достаточно тонким, то просто исчезнет? Испарится в воздухе, словно его никогда и не было? Сотрётся из реальности, не причинив никому хлопот и даже на похороны тратится не придётся.             Он взял с полки дешёвый шампунь и начал яростно тереть влажные волосы. Он втирал пену в кожу головы так сильно, что ногти оставляли кровавые царапины. Ему нужно было содрать с себя запах этого дня, вчерашний запах отвратительного члена, побывавшего в его глотке, запах страха и ужаса.             Он увидел ножницы. Старые, тупые кухонные ножницы, которыми мать вскрывала раньше упаковки. — Стать нормальным, говоришь? — прошептал он, глядя на себя в зеркало.             Он даже не смыл нормально пену, но уже схватился за прядь своих отросших волос, что делали его похожим на Джейн. Он ненавидел их на самом деле. Они скрывали его лицо, сотворяя его неряшливым, вонючим пидором. Они не делали его «им», они делали его «девчонкой, которая погибла». Одним резким неровным движением он полоснул по волосам у самого уха. Хруст. Клок каштановых волос упал в раковину. Забился слив.             Уилл начал стричь себя сам, вслепую, всхлипывая от каждого движения. На это было больно смотреть. Джейн медленно уходила, оставляя его одного. Он не хотел с ней прощаться, потому что ещё было не время. Он не хотел быть ей, потому что его звали Уиллом. Он не пытался сделать себе аккуратную причёску – он наказывал себя за то, что так и не смог полностью заменить Джейн. Он кромсал волосы клочьями, оставляя на затылке неровные проплешины. Кровь из прикушенной губы капнула на белую раковину, смешиваясь с водой и обрезками волос. — Какой же я глупый, Джейн… — он хрипло рассмеялся и прикрыл глаза, не желая глядеть на своё обновлённое отражение. С обкромсанной головой, с кровоточащей губой и глубокими тенями под глазами он выглядел как неудачный эксперимент Франкенштейна. Он выглядел как безумец. — Нет, я нормальный, — отрицательно помотал головой Уилл. Губы дёрнулись в судорожной улыбке. — Видишь, мама, Джейн? Я помылся. Я подстригся. Я могу быть послушным.             Боль внутри была такой плотной, что её нужно было выпустить наружу. Изнутри вылить наружу – материализовать. Он не собирался делать себе больно сегодня... Просто, так вышло, ладно? Он взял уже не такое уж и острое лезвие. Оно было ледяным. Он не стал резать вены – это было бы глупым поступком. Это было бы слишком окончательно, а у него ещё есть Эл. Он не думал, что мать будет кормить её. Он прижал сталь к бедру под нижним бельём. Там никто не увидит, никогда не видит. Он медленно провёл линию по желтоватому синяку. Сначала кожа просто покраснела, а через секунду начала набухать густой, тёмной кровью. Уилл зажмурился и улыбнулся. Облегчение наполнило мозг. Эндорфины ударили прямо под череп, принося успокоение. Гул в ушах притих. Скрежет верёвки – тоже. Теперь он решал, когда и где выпустить свою собственную кровь и как именно наказывать себя.             Он сделал ещё надрез. Параллельно первому. Аккуратно, почти ритуально.             «Это за то, что ты выжил», — подумал он и притих. Третий надрез не заставил себя долго ждать. — «А это за Майка».             Закончив, он на мгновение откинулся назад, чтобы посмотреть на себя. Теперь он выглядел ещё более похожим на маньяка, чем до этого. Но ему было плевать. За волосы теперь не смогут тянуть, не смогут притягивать, не смогут рвать пряди.             Уилл обмотал бедро туалетной бумагой, которая тут же начала пропитываться красным. Уилл натянул сухие пижамные штаны и вернулся в комнату. Плеер всё ещё пел, когда Уилл забрал его с собой. Пианино другой песни зазвучало настолько скорбно, что Уилл снова упал на кровать, свернувшись калачиком под одеялом.             Его трясло от холода. Он наконец понял, что было плохой идеей – лежать в воде около часа. Да и голод в животе перешёл в тупую, ноющую боль, но он лишь плотнее прижал колени к груди. Он не заслужил еду сегодня – у него стояла F. Он заслужил только холод, голод и нервный мигающий бит гирлянд.             Он вытащил из-под подушки старый блокнот и ручку. Начал рисовать. Это не были те добрые картинки с драконами, с супергероиней и чародеем, которые спасали прогнивший насквозь сказочный мир. Он рисовал школьный коридор, прорисовывал детали шкафчика, и Майка Уилера, у которого вместо лица была абстрактная пустота. Уилл с каким-то мазохистским удовольствием заштриховывал его глаза. Чернила въедались в бумагу, пропитывали её насквозь, пачкая простыню под блокнотом. Ещё одно пятно, которое мама не простит. Его рука пропитывалась чернилами тоже. Он не помнил, как выглядит его лицо – не помнил веснушек, тёмных глаз, наполненных шоколадной патокой. Хотя… кому он врал?             В эту ночь Уилл так и не смог уснуть, прокручивая в голове слова матери, грязные сплетни за спиной, слова Майка. Впивался зубами в нижнюю губу, пытался не кричать от бессилия, пытался заснуть немногим раньше, чем обычно. Хотел стать свободным хотя бы во сне. Но не получалось. Он слушал, как выл ветер за окном, как стая бродячих собак, которую ещё не поймал отлов животных, выла за окном, сплетаясь с ветром в диком звуковом сопровождении. Он прикрыл глаза и подумал об Эл, которая пошла на улицу прогуляться, гордо задрав хвост. Он боялся за неё, правда боялся. Но иногда мысли перескакивали с неё на других.             Свет в комнате не просто горел – он вибрировал внутренним напряжением, натужно гудел, выжигая сетчатку. Но так было безопасно. Всё казалось ему электрическим безумием: гирлянда на стене лихорадочно мигала нежно голубым и зелёным, настольная лампа изрыгала жёлтое сияние, а старый ночник-звезда, купленный на ярмарке десятилетие назад, отбрасывал на потолок рваные, дрожащие лучи. Уилл сидел в центре этого светового кокона, скорчившись на кровати. Его зрачки сузились до крошечных чёрных точек, когда он пытался следить за экраном.             Уилл смотрел видео на YouTube – какой-то парень, с неестественно белыми зубами, что-то восторженно рассказывал на камеру, но Уилл не слышал слов. Он нашёл этот канал не так давно, но уже успел устать от извечного оптимизма ведущего. Не было никакого счастья в этом мире, как он не мог понять? Наверняка, такие как он проходили терапию, чтобы справиться с гнётом мира. Уилл ненавидел, когда кто-то был счастлив.             Он спокойно нажал на рекомендованные видео и с наслаждением погрузился в какую-то новинку музыкального искусства. Вроде бы, то был рок. Но даже эта стена звука не могла заглушить тишину, что медленной, вязкой смолой затекала под дверь. Он задумчиво склонился над блокнотом, подумывая нарисовать Эл, но тут музыка прекратилась. Он видел колёсико загрузки, которое вдруг замерло. Картинка рассыпалась на серые пиксели. Уилл посмотрел на интернет-подключение и не заметил ничего необычного. Потому что подключение было.             Свет резко отключился. В этом была его трагедия, поглощаемая жестокостью. Он остался один на один со своей боязнью темноты.             Лампочки не просто погасли – они захлебнулись, издав едва слышный предсмертный хрип, погрузив его комнату в полутьму. Возможно, хрипел именно он – от ужаса, от дикого страха, что приходил в темноте. Он знал, что его не заперли прямо сейчас в крошечной, тёмной каморке уборщика на ночь, он не остался в школьном шкафчике раздевалки. Он… он был у себя дома. Непроницаемая, абсолютная чернота не наступала, пока горел экран ноутбука. Но и он вскоре погас, лишившись питания.             Уилл замер. Его сердце болезненно сжалось в груди, застряло где-то в гортани, мешая сделать вдох. Он чувствовал, как по лицу скользят горячие, молчаливые слёзы, оставляя дорожки на щеках. Он прикусил губу так сильно, что во рту снова появилась свежая кровь. Это единственное, что удерживало его от безумного, захлёбывающегося крика. Он мог биться об пол, о стены, рыдать и умолять прямо сейчас, но он сидел на месте.             Воздух в комнате изменился. Он стал тяжёлым, сырым, пропитанным запахом вырытой могильной земли, рассыпанной по углам. Сладковатый запах гнили и компостов сочился из пола, куда месяцами ранее упал горшок с кактусом, разбившись, забив землёй деревянные доски. Уиллу казалось, что вскоре оттуда будут неспешно вырастать крошечные ростки незабудок. Но незабудок не было. Только тяжёлый отзвук застоявшегося формалина из кабинета биологии, который он, иронично, никогда не забудет.             Потянуло нестерпимым холодом. Таким ледяным, что кожа Уилла мгновенно покрылась мурашками у затылка, превращаясь в гусиную плоть. Интуиция верещала, заставляла его думать о маньяке, проникшем в его дом, о Майке, что решил добить его, прекрасно зная о его страхах.             Он не мог моргать, не мог закрыть глаза и прекратить свои страдания. Он не мог закрыть уши, потому что натяжение верёвки раздавалось прямо в черепе. Било, било, било, пока он не зарыдал, беззвучно трясясь. Он чувствовал – если он издаст хоть какой-то звук – он будет трупом.             «Для чего я живу?!» — отчаяние вырвалось из глотки вместе с влажным хрипом.             Ответом ему было трение старой, трухлявой пеньковой верёвки о потолочную балку. Теперь снаружи – не внутри. Сухой, ритмичный звук раскачивания чего-то тяжёлого. Он знал, что он никогда не слышал такого звука, потому что он успел. Он не знал, откуда это взялось, откуда эта грубая сила снова и снова влезала в его жизнь. Он мечтал, что его заберут в психиатрическую больницу, мечтал не видеть угрюмого лица матери, издевательских – студентов его школы, виноватого – Джонатана.             Уилл вздрогнул и сжал губы вместе. Голова разболелась из-за очередной порции слёз. Он ощущал, как нечто трогало его. Прикосновение не было резким. Что-то длинное, костлявое и скользкое медленно опускалось на его избитые плечи. Чьи-то пальцы ощущались обтянутыми влажной кожей ветками, от которых несло разложением так сильно, что его чуть не вывернуло. Такие же пальцы могли бы быть у него, если бы он отказывался от еды на совсем.             Он смотрел прямо перед собой в выключенный монитор ноутбука. В чёрном глянце отражалась только его собственная бледная маска. За спиной никого не должно было быть.             Нечто склонилось к его правому уху. Уилл почувствовал дыхание. Прерывистое, влажное, отдающее гнилым мясом и личинками, ползающими по мёртвой плоти, внутри неё. Вместе с дыханием на плечо, на чистые короткие волосы, в ушную раковину засыпалось несколько крупинок сырой земли. — Пожалуйста, я не хочу умирать… — сорвалось с его губ надрывным шёпотом. Губы дрожали. Хрип его голоса был едва ли слышен в густой тишине. Он и забыл, что говорили его инстинкты – молчать, никогда не отсвечивать. Быть удобным даже самому себе.             Нечто молчало. Уилл знал, что страх быть съеденным своими собственными галлюцинациями был реален. Он видел выпуски про людей с шизофренией, видел людей с другими расстройствами, которые выглядели как конченные психи. Выглядели так же странно и забито, как и сам Уилл. Он не знал, насколько долго продлится отключение электричества, он не знал, выживет ли он, или мать утром наткнётся на его хладный труп с остановившимся от страха сердцем. Он не знал. Но Уилл чувствовал каждую каплю чего-то терпкого, утекающего сквозь пальцы. Время ли или то была его жизнь, которую он жил отвратительно неправильно, позабыв о детской мечте быть счастливым. Он становился пустым, апатичным. Нечто не пугало более.             Уилл начал медленно раскачиваться, обхватив себя руками, словно псих из ситкомов – они были весёлыми, когда шутили про это, но не сам Уилл, который только в этом видел своё спасение. Удивительно, но помогало. Пытался уйти вглубь своего сознания, спрятаться за белыми шрамами на бёдрах, за розовыми и свежими – на предплечьях, за синяками и гематомами, стараясь сказать, что он существует. Но холод неумолимо проникал до костей. Ему казалось, что из темноты за ним наблюдают сотни глаз. Скрываются они и в складках гнилой кожи существа. Могло ли нечто быть библейским ангелом, пришедшим спасти? Он не знал. Но что-то копошилось.                       Тихий шелест тысяч насекомых в груди, что медленно прижималась к его спине плотнее, заставлял его нервно вздрагивать. Уилл чувствовал твёрдость выпирающих рёбер, которые вонзались в его лопатки через тонкую ткань одеяла. Верёвка над головой скрипнула особенно громко. Он зажмурился и по пустому лицу потекла новая порция слёз. Ужас был настолько абсолютным, что он парализовал мышцы. Уилл сидел, не смел моргнуть, не смел более шевелиться, пока его обнимали, пока прижимали, пока совершали акт насилия над его душой. Невидимая петля медленно затягивалась на его шее тоже. — Пожалуйста… — хрипнул он и закашлялся, чувствуя, как в горле свербело. Он надеялся, что его не пожирают личинки, надеялся, что мухи не копошатся в свежих ранах, откладывая яйца. Надеялся, что он сможет говорить, а не кашлять кровью, пока его сжирают изнутри.             Но существо лишь плотнее сомкнуло свои длинные, нелепые конечности на его груди, поверх отпечатка подошвы Джеймса. В его сердце на мгновение влился ледяной покой кладбища. Уилл выдохнул и обмяк, раскрывая рот в отчаянии, граничащем с обречённостью. Оно жрало его. Он не мог дышать, не мог думать ни о чём другом, кроме как о собственной могиле рядом с Джейн, о собственной кончине. Мать будет плакать? Пожалуйста, пусть она заплачет.             Свет включился также внезапно. Радиатор рядом с кроватью громко пыхнул и загорелся красным.             Уилл медленно обернулся, но не увидел ничего. Голос парня из динамиков полился также внезапно, словно ничего и не отключалось. Он помнил, что слушал песню. Он помнил.             По постели полз белый червячок, который тут же был раздавлен ладонью. На смену мертвенного покоя пришла истерика. Он схватился за свои короткие патлы, тянул их, пытаясь вернуть контроль над телом. С плеча посыпалась земля, но он был уверен, что это его воображение. Ничего настоящего в его жизни уже не осталось.

* * *

            На следующее утро он проснулся. Удивительно, но на часах было шесть тридцать – время, когда он должен был проснуться и идти смывать завтрак в унитаз. Он не помнил, когда в последний раз ел, только запивал водой из крана болезненные спазмы в желудке. Возможно, он ел неделю назад, ещё в школе, когда ему позволили пообедать, не вырвав поднос из рук. Возможно, он ел четыре дня назад, когда ненависть к себе сменилась крохотной надеждой на примирение, когда Джойс позвала его на кухню, чтобы вместе поужинать (для неё то был завтрак).             В комнате было тихо. Никто не пытался будить его, никто не пытался разговаривать с ним. В доме было тихо. Голова раскалывалась. Пульсировала вчерашней (или уже сегодняшней?) истерикой. Раны на бедре неприятно липли к бумаге, тёрлись об штаны.             Раз. Два. Три. Сердце отбивало в грудине похоронный марш его мрачным грёзам. Он откинул одеяло и сел, смотря на свои руки. Худые, костлявые, отвратительно правильные в своём уродстве. Такие же были у вчерашнего кошмара.             Он опустил босые ноги на ледяной пол и с обречённостью вспомнил, что не закрыл оконную раму. Снова. Сквозняк превратился в томный ветер, окутывающий его хрупкость, срывающий редкие рисунки Джейн, весящие на стенах. Гирлянды, что он не снимал уже третий год, подозрительно стабильно горели только синим и зелёным.             Ступни мгновенно замёрзли. Он сжал пальцы, но холодок дощечек никак не хотел отпускать. Он посидел так несколько минут, прислушался к тишине дома и неспешно встал, борясь с возрастающим головокружением. Уилл прикусил губу, крепко сжал деревянную спинку односпальной кровати, и сделал шаг к двери. Громко сглотнул и прислушался снова. Тишина. Горло больше не саднило.             Путь до кухни занимал ровно двадцать два шага. Он знал это, потому что считал каждый раз. На двенадцатом шаге нужно было обойти пятно от вина на ковре, которое оставила мать, выпуская из ослабевших рук бокал. На восемнадцатом – не смотреть в пыльную поверхность зеркала, чтобы не жалеть себя по утрам. Тем более он выглядел не как Джейн. Он выглядел отвратительно по его скромному мнению.             Он прикрыл глаза, остановившись у плиты. На ней стояла пустая кастрюля. Забота Джойс была отчаянной, голой, неприятной, но она продолжала забывать о нём иногда, даже когда он был одной сплошной проблемой.             Следующим ритуалом становления человеком была ванная. Уилл тихо зашёл туда, стараясь не задеть плечом косяк – скрип не раз будить мать, он не хотел, чтобы Джойс ругала его, не хотел, чтобы она кричала на него. Он не хотел, чтобы она видела синяк от ботинка на бедре. Не хотел подтверждать свою слабость и немощность. Не хотел, чтобы она увидела в нём Уилла, а не длинноволосую Джейн.             Он выдавил на почти что новую зубную щётку каплю пасты. Десна заныли, зубы заскрипели под давлением, не привыкшие к регулярной заботе о них. Крошечные зубчики словно пытались сковырнуть грязь вместе с мясом – скрежетали по кости челюсти, заставляли ещё нежнее проводить по зубам. Он сплюнул. Зубная паста смешивалась со слюной, окрашивалась в ярко-красный. Он поморщился, проводя языком по особенно болеющим местам. Тошнота подступила к горлу, и он снова сплюнул. В этом была его правда – умирать от кровоточащих десен, от горестного першения в горле, что отдавал в мыслях слабым ужасом.             Он прополоскал рот, смывая остатки крови и пасты. Тишина, шёпот воды и тьма слива давила на него. Дёрнулась голова – очередной тик, делающий его неприятным, мерзким, нервным до жути – и он усилием заставил себя отвести взгляд. Посмотреть на зеркало, чтобы увидеть отражение сумасшедшего психа с коротким ворсом волос, оголяющих худую шею, острую челюсть и впалые щёки. Зелёные глаза не блестели – были стекляшками.             Уиллу было плевать наполовину – чувствовать грязные руки в волосах, вырывающие пряди, ему больше не придётся. Мир в основном был размытым, таким же грязным, так что у него не было и грамма противоречий. Он сжал губы, уронив пару слёз на жёлтую, покрытую ржавчиной, поверхность раковины. — Надеюсь, им понравится… — прохрипел он и тихо вышел, прикрыв за собой дверь.             Он вышел в коридор. Шаг за шагом и вот он вливается в привычный ритм жизни, пульсирующий на задворках сознания. Но возле приоткрытой на три дюйма двери он остановился. Замер, оглушённый. Очередной тик и он обречённо прикрыл слезящиеся глаза. — Джейн…             Но он не остановился больше. Он опаздывал в жизнь, оттого не хотел расстраивать матерь ещё сильнее.             В комнате он надел самую широкую толстовку с капюшоном, спрятал плеер в карман и поплёлся к выходу из дома, пока мать не проснулась. В его рюкзаке, рядом с учебниками, которые Майк всё равно испортит, лежала старая зажигалка Zippo, которую он нашёл в прихожей. Его внутренний «хороший мальчик» давно хотел со всем покончить. Сколько раз он воображал, как подожжёт Троя и Джеймса – всю школу? Сколько он потом жалел о последствиях, которые никогда не наступят для них? Он представил лицо мистера Кларка, представил разочарование матери. Он не был поджигателем или человеком, устраивающим теракты. Он был тихим Уиллом, который раньше рисовал эльфов и любил свою семью, какой бы отвратной она не была. Но теперь он просто притворялся, что умеет курить. — Конечно же ты не сможешь сделать это, Уилл, — мягко пожурил он себя и улыбнулся. В голосе сквозило облегчение. — Я не собираюсь становиться маньяком. Я просто пойду в школу и буду терпеть.             Он натянул капюшон пониже, чтобы скрыть обкромсанные до кожи скальпа волосы. Он неспешно дошёл до входной двери и бросил на мать мягкий взгляд. Воздух был холодным, пропитанным утренним туманом и запахом прелой листвы. Он вдохнул кислород глубже, в самые лёгкие. Лениво почесал бедро, не прекращая чувствовать нервную пульсацию и лёгкую горечь на кончике языка.             Он хотел позвать Эл. Хотел, чтобы она, как обычно, вынырнула из влажной от утренней росы травы, потёрлась о его щиколотки. Хотел рассказать ей о своём очередном кошмаре, о насекомых, которые оккупировали его шкаф, не желая пропадать. Подарила то самое мимолётное ощущение счастья, которое до сих пор ласкало его внутренности светом и любовью. Он бы дал ей пакетик влажного корма, который припрятал в рюкзаке. Она была бы счастлива. — Эл? Зайка, иди сюда, я покормлю тебя, — громко позвал он, оглядывая двор.             Он увидел её не сразу. Сначала рассмотрел странное серое пятно возле старой поленницы. Он подумал, что это мусорный пакет. Он сделал шаг, чтобы взять мусор и выкинуть куда-нибудь, но замер. Его сердце забилось в самом горле, мешая глотать. Он прикрыл глаза и по щекам потекли горячие слёзы, подхватываемые беззлобным, морозным ветром. — Эл?..                Уилл знал, что его паранойя, навязчивые мысли и желание привязать к себе кошку были глупыми, но не мог ничего с этим сделать. Он знал, что ему нельзя любить никого, чтобы не приносить несчастья. Джейн лежала в могиле, Джойс беспросветно бухала, Джонатана не было в их доме уже второй год. Он знал, что с Эл, с его любовью, случится что-то страшное. Несомненно отвратительное, потому что в их районе бегали бездомные собаки, потому что он жил в городе, который кишел ненавистью к нему. Но он надеялся. Боже, когда он перестанет так отчаянно надеяться на что-то лучшее для своей жизни?             Эл лежала на боку, неестественно вытянувшись. Её маленькое, хрупкое тело было изуродовано с какой-то хирургической жестокостью. Шкурка на животе была вспорота, обнажая внутренности, которые уже давно остыли. Глаз не было. Челюсть была вывихнута. Уилл отстранённо подумал, что её кто-то был об эту самую поленницу. Кровь запеклась на дереве, на пожухлой траве, выдавая давность произошедшего. Уилл чувствовал, как холодеют руки. В развороченной пасти, словно в насмешку, была плотно забита ярко-голубая ленточка, которую он упрямо искал в комнате Джейн.             Уилл молча рухнул на колени прямо в холодную грязь. Грудную клетку сдавило. Он спрятал за ладонями лицо. Затрясся. Шмыгнул носом. Из горла вырвался звук, что не был похож на человеческий – это был хриплый, надсадный вой. Это он должен был быть вместо неё. Почему они смели причинять боль ей, а не ему? — Не… Нет, нет, нет нет нет НЕТ… Эл, только не ты, пожалуйста, я умоляю…             Он потянулся, но замер, боясь прикоснуться к остывшей плоти.             Он обхватил себя руками и согнулся. Сейчас у него не было времени горевать по своей мёртвой кошке, потому что он опаздывал в школу. Тогда у него не было времени горевать по мёртвой сестре, потому что мать сходила с ума.             В этот момент в нём что-то окончательно перегорело. Смерть Эл сломила его бесповоротно, вырвала с корнями его оставшуюся доброту и надежду на мир, который никогда бы не принял его. Он понял: всё, что он любит, обязано сгорать. Всё, над чем он старается, будет обязано разорваться в клочья. Мир ненавидел его за всё на свете, пока он с отчаянием пытался любить. Даже его глупая детская влюблённость, которая обернулась кошмаром, была создана для разрушения.             Он осторожно взял Эл на руки, пытаясь не вздрагивать. Отвращения не было. Была лишь пустота, поглотившая его настолько, что кровь отхлынула от его лица и рук. Он надеялся, что голова Эл не оторвётся по пути. Кровь и грязь мгновенно испачкали толстовку. Он прижал мёртвый комок к себе, зарылся лицом в окровавленную шерсть. Его трясло и только сейчас он понял, что слёзы всё же были в его глазах. Он плакал по Джейн, которую не прикрыл собой в момент столкновения. Он плакал по Эл, которая была мертва. Он плакал по матери, которая его ненавидела. Он плакал по Майку, который тоже его ненавидел. Он плакал по остаткам души, которые он собирался закапывать в землю. Он плакал по идее невинной любви, что душила его грёзами.             Уилл просидел так вечность, пока его джинсы не промокли насквозь. Он поднялся. Его лицо было мокрым, серым, с опухшей кожей вокруг глаз и носа. Он знал, что не должен был дышать сегодня. Он хотел пойти к матери, поплакать в её объятиях, рассказать о ненависти ко всему миру, но он был упрям. Он не хотел, чтобы она снова взялась за табурет и верёвку, решив, что с неё хватит проблем. Он не хотел, чтобы она помнила о дробовике.             Он нашёл старую коробку из-под обуви в гараже и осторожно уложил Эл внутрь. Поправил ей голову, лапы, вынул ленточку из пасти и уложил рядом. Как дань прощанию. Дань любви и ненависти к тем, кто это сотворил с ней.             Он копал землю старой садовой лопатой. Земля была мягкой после позавчерашнего дождя, не сопротивлялась. Он не смел останавливаться. Рыл могилу глубоко, словно хотел спрятать там не только мёртвую кошку, но и свои чувства, свою боль, воспоминания о счастье, которого он был недостоин. Когда он закончил и насыпал небольшой холмик, он долго стоял над ним, сжимая черенок лопаты.             Его губы не дрожали. Они были сжаты в узкую, бескровную линию. Уилл вытер лицо рукавом, размазав грязь и кровь по щекам. Он не знал, как выглядел, но «Уилла» здесь больше не было. Был бесстрастный «он», который хотел причинить столько боли обидчикам, чтобы потом от ненависти к себе застрелиться самому. Чтобы ни о чём не жалеть.             Он вернулся в гараж. Взял растворитель, и несколько минут пятился на прозрачную бутылку с этикеткой. Он мог бы выпить это прямо сейчас и закончить. Но он не мог. Уилл мог бы сделать это для самого себя, но за Эл… за Эл никто не заступится кроме него.             Ненависть к Майку Уилеру стала столь сильной, столь обжигающей, что его замутило. Пламя было холодным, синим, беспощадным. Он был уверен, что это сделал Майк. Он клялся себе, Джейн, что это он. Это он. Это он. Это он достоин всей ненависти и злости, которую он прямо сейчас скрывал от всех, превращаясь в чудовище.             Если все так боялись монстра, то он поздравляет их всех к чёртовой матери. Если Майк хотел увидеть бешенную собаку – он станет её. Уилл собирался сгореть сегодня – и весь мир сгорит тоже. Реквием его боли должен был быть столь же горячим.             Горло больше не саднило. Раны больше не пульсировали. Синяки больше не напоминали о себе горечью унижений. Были лишь дополнением к его ярости, которая заставляла его сгорбиться, пытаясь не воспламениться прямо сейчас.             Уилл вошёл в школьные двери через пятнадцать минут. Как он сумел дойти с конца города почти в середину – он не знал, но ярость подталкивала его не сбавлять шаг, а идти. Сам воздух в вестибюле изменил свою плотность. Он не знал, как выглядит – не хотел даже разглядывать себя в стеклянной поверхности. Ему было просто жаль, что он не додумался взять дробовик, чтобы ни одна мразь не остановила его.             Уилл слышал собственный пульс. Гулкий, тяжёлый. Он не вытирал лицо. Грязь смешалась со слезами, с засохшей кровью его Эл. Он не знал, как выглядит – надеялся, что хоть каплю угрожающе. Он, должно быть, выглядел как узник концлагеря или пациент психиатрической лечебницы, куда хотел попасть последние месяцы с отчаянной решимостью. Потому что он не знал другой причины всеобщего ужаса и страха.             Он шёл по центральному коридору. Шум толпы затихал перед ним, словно Уилл был надвигающимся в своей неумолимости штормом. Подростки, которые ещё секунды назад толкались и смеялись, которые ещё дни назад оскорбляли и пинали его, внезапно затыкались и вжимались в шкафчики. Кто-то убегал. В их глазах он не видел привычного презрения – там был первобытный, животный страх перед неизвестностью. Он слышал их мысли – «Неужели, он пришёл по мою душу?»             Он чувствовал витающий в школьных коридорах призрак Колумбайна, и сейчас Уилл Байерс был воплощением их кошмара и их ненависти. Его пустые, выжженные горем глаза не моргали. В них горело пламя чего-то похуже – чистой, абсолютной ненависти.             И всё-таки, он жалел, что не взял с собой дробовик. Он бы приставил его к голове Троя и заставил бы облизывать дуло. Он бы обоссался? Он бы плакал? Уилл не знал, но мрачное удовлетворение согревало тонкие конечности.             Трой и Джеймс стояли у фонтанчика. Когда Уилл поравнялся с ними, Трой, который вчера кричал на него от страха за прокушенную руку, непроизвольно сделал шаг назад. Его лицо побледнело, он прижался ладонью к груди, словно та внезапно начала гореть. Трой отшатнулся и вяло проблеял приветствие. Но для Уилла его больше не существовал. Для Уилла вообще никого не существовало, кроме металлической дверцы шкафчика под номером двести четыре.             Уилл остановился и задумчиво прижал ладонь к холодной стали. Провёл ей почти нежно, ласково, отмечая своей глупой, глупой детской влюблённостью в урода. Майк Уилер был там, внутри. Его история, его счастье и гордость. Его жизнь. Уилл не оглядывался, но чувствовал, как за спиной образовался вакуум. Учителя замерли в дверях кабинета не понимая, начинать ли эвакуацию или вызывать полицию. Они видели подростка на грани самосожжения или массового убийства, и их профессиональная этика пасовала перед лицом истинного безумного счастья – быть собой, быть замеченным по-другому.             Уилл достал из рюкзака бутылку растворителя. Открутил крышку. Едкий, химический запах мгновенно заполнил пространство, перебивая аромат дезодорантов и дешёвого парфюма. Он начал поливать. Вливал гадость в щели шкафчика, двигался плавно, почти ритмично, словно совершал ритуал. Эл было больно перед смертью или она умерла быстро? По крайней мере, Уилл хотел бы гореть долго, кричать ещё отчаяннее за всю ту боль, что он заслужил. Жидкость стекала на пол, образуя зеркальную лужу, которая тянулась к его кедам, к соседним шкафчикам. — Б-байерс… пожалуйста, давай мы всё тихо обсудим, хорошо? — чей-то голос – такой слабый, дрожащий, жалкий – донёсся из толпы.             Уилл не ответил. Он достал зажигалку, задумчиво провёл пальцами по истории горя его матери. Металл приятно холодил пальцы. Клик. Маленький огонёк заплясал, отражаясь в его расширенных зрачках. В этот момент Уилл был богом. Он чувствовал себя всемогущим. Он чувствовал, что наконец обрёл голос, который теперь все будут слышать в своих кошмарах, умоляя, чтобы он никогда в жизни не появился на пороге их домов с керосином и зажигалкой. — За Эл, — прошептал он. Его глаза горели пламенем ещё более яростным, чем то, что танцевало в его ладонях. — И за меня.             Он бросил зажигалку в лужу у основания шкафчика после того, как отошёл на несколько шагов назад, чтобы не загореться самому. Ещё не время.             Вспышка.             Синее пламя мгновенно взметнулось вверх, жадно вгрызалось в краску и просачивалось внутрь через вентиляционные отверстия. Послышался треск. Начали гореть учебники, фотографии, сменная одежда Майка. Чёрный, едкий дым повалил из шкафчика, затопляя коридор своей реальной историей.             По школе разнёсся пронзительный вой пожарной сигнализации, которую Уилл игнорировал. Он стоял в полуметре от огня, чувствуя, как жар опалял лицо, подпаливал его ресницы и короткие волосы, плавил синтетику на его толстовке. Он улыбался. Криво, жутко, не правильно. Он наконец-то стал свободен. Он впервые за годы согревался. Ему хотелось к чёрту снять эту толстовку, остаться в одной футболке, чтобы все увидели его шрамы, его синяки.             Вокруг началась паника. Крик, топот сотен ног, учителя, пытающиеся растолкать остолбеневших учеников. Уилл знал, что техника безопасности нарушена – что не работают чёртовые огнетушители, что находиться здесь будет опасно для здоровья лёгких. Он надеялся, что убьёт кого-нибудь. Он оставался неподвижен. Он лишь смотрел на то, как огонь Уилла Байерса пожирает «идеальную жизнь» Майка Уилера. Он видел, как из шкафчика выпадают обугленные клочки бумаги – остатки любовных писем, тетрадей, какой-то нормальной, подростковой жизни, к которой Уилла никогда не подпускали.             И в этом хаосе, сквозь пелену дыма, он увидел Майка. Тот стоял в десяти метрах от него, прижав руки к лицу. Идеальные кудряшки растрепались, по виску стекала капля пота от жара, наполнившего коридор. В его тёмных, карих глазах отражалось такое же пламя, как и в самом Уилле. Но Уилер выглядел не безумцем, что наконец-то начал дышать, даже если воздух этот был пропитан гарью, нет. Он выглядел маленьким, напуганным ребёнком, чей мир разрушался на глазах. Уилл не понимал, почему. Разве, Майк не подумал своей милой головой, что он не железный? Что он тоже умеет бить? Всё же, его отец был охотником – он учил его стоять за себя раньше, но Уилл позабыл, как это делается.             Уилл шагнул к нему на шаг, и толпа – самые смелые, что остались стоять здесь – расступилась. Он снова был прокажённым в глазах других, но он был сильным. Он мог быть могущественным. Он шёл сквозь дым, его обкромсанные волосы казались короной из пепла. Он хотел подойти к Майку, и сказать… что? Что он разрушил его жизнь также, как и Майк разрушил его? Что они теперь оба мертвы, и когда Уилл упал – Майку только предстояло это сделать вслед за ним?             Но горло перехватило спазмом. Он понял, что слишком долго вдыхал ядовитые пары огненного разложения. Уилл резко бросился в сторону мужского туалета – единственное место, где он мог бы спрятаться от этого торжествующего ужаса внутри. Он ворвался внутрь, упал на колени перед унитазом, и его вывернуло желчью. Он сидел на полу, в тумане пожарного дыма и хлорки, и из его груди вырывался сухой, лающий смех. — Я могу быть нормальным… — хрипел он, размазывая сажу и кровь по лицу. — Видели? Я просто такой же, как и все. Я умею… уничтожать ваши чёртовые вещи, уроды.             Воздух в туалете становился серым и вязким: белесое облако от огнетушителей смешалось с тяжёлым дымом пожара. В этом мареве очертания кафеля казались размытыми, а свет ламп едва пробивался сквозь взвесь химикатов и гари. Удивительно, но пожарные приехали достаточно быстро. Он надеялся, что кто-нибудь погиб. Рёв сирены здесь, в кафельном и замкнутом пространстве превращался в невыносимый ультразвук, ввинчивающий в мозг. Уилл сидел на ледяном полу, прислонившись затылком к кабине. Его грудь ходила ходуном, когда он пытался отдышаться. В наушниках уже ничего не играло – плеер сдох: не выдержал напряжения или просто захлебнулся в этой атмосфере.             Дверь туалета неспешно отворилась с еле заметным скрипом. Уилл даже не поднял головы, смотря перед собой, рассматривая свои грязные, оттенённые влагой джинсы. Ему было всё равно. Всё сливалось в одну мешанину из образов и запахом – он сгорел в том пожаре, потеряв себя. Он сжёг за Эл чужую жизнь. Возможно, отравил кого-то настолько сильно, что один из его обидчиков сейчас лежал в больнице с отравлением. Он это понимал, но страх перед последствиями был настолько силён, что его снова и снова пробивала гадкая дрожь, царапая рёбра остриём неуверенности. Пусть это будет полиция, пусть это будет директор с наручниками – всё было лучше, чем пустота, что разверзлась внутри него после того, как погасло пламя. Заместо любви там была скорбь. Он не знал, что с ним сделает Джойс. Он боялся её.             Но это была Эбигейл.             Девчонка вошла бесшумно, ступала по кафелю призраком, испуганно оглядывала помещение, словно он мог выпрыгнуть из кабинки и прикончить её одним взмахом руки. Её длинный подол юбки был испачкан в чём-то тёмном, а глаза… глаза были красными, опухшими, такими же безумными, как и его собственные. Он даже почувствовал лёгкую жалость к ней. На мгновение. А потом всё стихло. Она не остановилась, увидел его обкромсанную голову, не закричала от страха, заприметив осунувшееся лицо в саже и крови. Она подошла и просто опустилась рядом с ним в грязную лужу на полу. Не вздрогнула от воды, что мгновенно пропитала ткань.             Но Уилл вздрогнул, когда почувствовал её пальцы на своих. Они были нежными, слегка потными, вызывающими отвращение. Но это было первое прикосновение, которое он получил после того, что сделал. Не крики, не избиение и даже не казнь. Она взяла его за руку и провела большим пальцам по выпирающим костяшкам. — Уилл… — шептала она ему на ухо. Уилл не отвернулся, продолжая смотреть в её глаза, на её лицо, полное вины. Её голос дрожал между всхлипами. — Прости меня. Пожалуйста, прости… это я во всём виновата…             Уилл задумчиво приподнял брови, склонив голову к плечу. Он молчал. Смотрел на неё сквозь пелену слёз, через химический туман, не понимая, что происходит. Это он поджёг, это он виноват во всём, так зачем она извиняется? Почему она не бежит на стадион со всеми, спасаясь от пожара и возможного отравления? Ему-то было всё равно, что с ним станет. Он уже едва ли сводил концы с концами. — Я не хотела… я правда не думала, что всё зайдёт так далеко! — Эбби внезапно схватила его за лицо, притягивая ближе. Безумно бормотала ему на ухо, совершенно отчаянно царапая ногтями его скулы. — Майк… он никогда не замечал меня, Уилл! Никогда! Я стояла рядом, я носила лучшие брендовые вещи, я дышала тем же воздухом! Даже наши родители были знакомы! А он… он всегда смотрел на тебя. Сначала я думала, что он видел в тебе Джейн, но потом вспомнила… что до их отношений он тоже смотрел на тебя!             Она захлебнулась в рыданиях, и её слёзы начали капать на его испачканную толстовку, оставляя чистые дорожки на слое сажи и крови. Уилл задрожал, прикрыв глаза. Ещё одна. Он ненавидел девчонок, которые хотели оказаться на его месте за внимание короля школы. Он с ненавистью хотел сказать, что они даже не представляют, какова на вкус бумага или вода, в которую несколько минут назад помочились. Они не представляют, как всё это давит, давит, давит! Они не представляют, с каким отвращением он смотрит на себя в зеркале, когда его заставили заниматься оральным сексом, потому что «каждому педику в будущем понадобится опыт». Он ненавидел таких. Он хотел, чтобы Майк убил их оптимизм и веру в него, заставив открыть полные любви глаза. Чёртовые фетишистки. — Я просто хотела, чтобы он перестал смотреть на тебя! Я ходила на старое кладбище три чёртовых года, я жгла свечи, я зарывала твои вещи в землю, я убивала животных, я… я… я хотела, чтобы ты сгорел, Уилл. Чтобы исчез, стал прозрачным, невидимым. Уехал к своему брату… Я надеялась… на… на то, что ритуалы из записей моей сумасшедшей бабки сработают и то, что я призывала, поглотит тебя целиком, оставив Майка мне! Или хотя бы другой девушке, которая окружила бы его любовью и счастьем! — Это… это ты виновата в том, что Джейн погибла? — он вцепился в неё, с не дюжей силой повалив на грязный пол. По подбородку текла слюна, когда он скалился, когда сжимал её плечи, желая уничтожить это вусмерть сумасшедшее тупое существо, по ошибке названное человеческим именем. Он цеплялся за единственное слово «ритуал» и горел этим, желая, чтобы она сдохла от его рук. — Скажи, сука! Это поэтому у меня чёртовые галлюцинации?! Это поэтому меня заживо жрут насекомые?! Это ты убила Эл?           Эбби затряслась в истерике, цепляясь за его руки. Она безмолвно умоляла прекратить. Слёзы и сопли заливали её лицо, делая ещё более уродливой. Уилл с отвращением подумал, что у Майка должен быть самый отвратительный вкус в женщинах, чтобы у него встал на это. — Я не хотела! Существо, что я кормила, оно… оно стало слишком большим! Я думала, что ничего не получится, а если и получится, то оно просто напугает тебя настолько, что ты уедешь! Я… я даже не верила в эту чепуху, клянусь! Я надеялась, что ты не сможешь жить здесь после смерти сестры… Но ты… ты поджёг его вещи! Ты сломался совершенно не так, как я хотела! Ты… ты расстроил его! А если бы ты убил его?!             Уилл сел на неё, прижимая всем телом к полу. Его руки дрожали. Слюна, смешанная с розовым, капала на её блузку. Он шептал ей на ухо, что убьёт её по-настоящему. Что он даст ей понять, что никакие куколки вуду и другая ересь не заставит его прекратить месть. Он прислушался к себе и с ужасом узнал в Эбби тот самый запах кладбищенской земли и жжёной соломы. Существо, что преследовало его, не было галлюцинациями. Он чувствовал, как его отпускает. Он чувствовал, как становится легче. Он чувствовал в себе счастье – такое неправильное счастье, которого не должно было существовать. — Это значит… — Уилл хрипло рассмеялся, закинув голову назад. Смех переходил в кашель, раздирающий лёгкие. — Боже, это значит, что я нормален. Я не сумасшедший! Я действительно видел это… Это ты… это именно ты ненормальная, Эбби. Боже сохрани, это ты, сука, ты!             Эбби сжала себе рот, чтобы скрыть ужасающие своей вязкостью рыдания. Она скулила, икала, заставляла его с отвращением смотреть на её полные слёз и отчаяния водянисто-голубые глаза. Он смотрел на неё и видел свою нормальность. Он был в порядке, он был живым, и он чертовски сильно ненавидел эту девчонку, которая по ошибке родилась человеком. Потому что та была монстром. Ещё более отвратным монстром, чем он.             Он оттолкнулся от неё и отполз подальше. Это осознание билось в мыслях наркотиком, от которого кружилась голова. Потому как весь тот ад, все годы унижения и страха перед предавшим его мозгом были ложью, навязанной чужой грязной одержимостью. Он был живым. Уилл был самым нормальным человеком в этой школе, потому что это не он избивал парня с длинными волосами, не он проводил какие-то глупые ритуалы на кладбищах из-за глупых мальчишек. — Оно придёт за тобой, Уилл… Я… я ненавижу тебя ещё больше, и оно больше не в моей власти. Оно захочет забрать тебя. Но я… мне так страшно, Уилл… Я не убийца… что скажет мама? Она сдаст меня в психушку за то, что я сделала с тобой?! А что скажет бабушка? Она… а вдруг она убьёт меня?..             Дверь туалета с грохотом распахнулась. На пороге стоял Майк. Его куртка была подпалена, лицо искажено смесью боли, ярости и первобытного страха. Уилл никогда раньше не видел его таким. Надеялся, что Майк отстанет и больше не приблизится к нему, потому что Уилл явно дал понять – он может убивать. Он хочет убивать. Майк тяжело дышал, с недоумением переводя взгляд на лежащую в грязной воде Эбби, на безумно раскачивающегося Уилла, который даже не смел скрывать себя. Он был бешенной собакой, которую следовало усыпить. Он был трупом, который, наконец, упал.             Лицо Майка стало белым. Он неловко отшатнулся, прижал руку с ожогом к себе, но после сделал шаг вперёд. В глазах Майка была пустота, когда он понял что-то своё, что-то недоступное Уиллу. Он видел их общую боль, видел их близко и челюсть его судорожно сжалась. — Твоя шлюха пришла тебя пожалеть, Байерс? — выплюнул Майк и Эбби вздрогнула, заливаясь истерическим всхлипом. — Убирайся вон, сука. Пока я не решил, что лучше уничтожить и тебя тоже.             Эбби резко поднялась и, закрыв лицо руками, выбежала из туалета, задев Майка плечом. Тот даже не шелохнулся, наблюдая за Уиллом, который не отводил взгляда в сторону. Убивал его, расчленял. Давал понять, что больше так просто не дастся. Они смотрели друг на друга так пристально, что у Уилла задёргался глаз.             Майк с отвращением отряхнул своё плечо и сделал шаг вперёд. И потом ещё. Обувь хлюпала по воде, пока он шёл. Его шаги по кафелю звучали ударами погребального колокола. Уилл же продолжил сидеть на полу, глядя снизу вверх на своего сломанного реальностью мучителя. Он возвышался над Уиллом, и от него исходил запах гари, дорогого парфюма и чего-то едкого, отчаянного. Уилл не понимал – и это он смотрел на него, на Уилла, не отрываясь? Ему бы рассмеяться проблемам в лицо, да только сил после признания не было. Он был нормальным. — Ты думал, что я забуду про тебя, Байерс? — Майк медленно присел перед ним, выплёвывая слова прямо Уиллу в лицо. Схватил за грудки и рывком опрокинул его на пол, заставив удариться головой об кафельную плитку. Спина с глухим стуком впечаталась в холодный, влажный пол. — Ты думал, что сожжёшь мою жизнь и я отстану? Если будешь вести себя как ёбаный псих с зажигалкой – я отстану? Нет, Байерс. Я затаскаю тебя по судам, я уничтожу всю твою жизнь, я просто… я просто сделаю так, что ты никогда не вылезешь из долгов за причинённый ущерб, слышишь?! — Разве, ты уже не уничтожил мою жизнь, Микки? — Уилл засмеялся прямо ему в лицо и небрежно схватился за его волосы, больно оттянув голову от себя. «Ты слишком близко стоишь, урод». — Я уже гнию из-за твоих чёртовых дружков, которые превращают мою жизнь в ад. Не волнуйся – однажды я не выдержу и убью себя, чтобы тебе не пришлось марать руки.             Майк замахнулся. Его кулак дрожал от переизбытка страха, адреналина и злобы. Он обрушился Уиллу на живот, заставив громко вздохнуть и сплюнуть окровавленную слюну. Красная медузка безрадостно плавала, смешиваясь с водой. И, прежде чем побоище продолжилось, воздух в туалете внезапно стал вязким сиропом от кашля, который вызывал надрыв в глотке. Температура упала настолько резко, что пар от дыхания Майка превратился в ледяное облако. Но тот этого, казалось, не замечал.             Скр-р-р…             Ответом ему было трение старой, трухлявой пеньковой верёвки о потолочную балку. Теперь снаружи – не внутри. Сухой, ритмичный звук раскачивания чего-то тяжёлого. Он знал, что он никогда не слышал такого звука, потому что он успел. Он не знал, откуда это взялось, откуда эта грубая сила снова и снова влезала в его жизнь.             Уилл замер. Его глаза расширились, когда по полу поползли теневые корни, щупальца, оплетающие комнату чёрным. Он замер, потому что воздух стал ядовитым. Он замер, потому что Майк непонимающе замер тоже. — Я настолько испугал тебя, что ты готов обоссаться прямо сейчас? — неуместно громко прошептал Майк, вглядываясь в его лицо. Уилл не смотрел на него – лишь за его спину. — Эм… я здесь? Ты же в курсе, Байерс? Или, окончательно сошёл с ума? — Майк… пожалуйста, давай уйдём… Сзади там… — голос Уилла превратился в едва слышный сип ужаса.             Из самого густого скопления пожарного дыма под потолком начала материализоваться та самая Сущность, о которой поведала ему Эбигейл. Она не вошла в дверь – она просочилась сквозь ткань реальности, пока свет не начал мигать. Это было антропоморфное нечто, высотой под два с половиной метра, со странными, мясными лианами, опутывающими его тело. Плоть имела цвет сырого, подпорченного мяса, покрытого склизкой плёнкой.             Вместо лица у существа была зияющая чернотой каверна. Огромный рот, разорванный до самых ключиц, держался на грубых, ржавых скобах, которые вонзались в челюстные кости. Из раны вываливались гроздья жирных белых личинок – они падали на пол с влажным стуком, извиваясь в грязной воде. Шея была неестественно вытянута, позвонки выпирали, а вокруг неё была затянута старая, пропитанная кровью и дёгтем петля. Верёвка уходила вверх, теряясь в чёрном, бесконечном мареве неба, где не было даже звёзд – лишь бесконечное космическое пространство, затягивающее своей пустотой. Уилл хотел бы остаться там навечно.             Существо склонилось над Майком. От него пахло кладбищенской землёй, жжёной соломой и тем самым дешёвым лаком для волос, который всегда использовала Эбби для глупых, модных укладок, чей век прошёл в прошлом столетии.             Майк громко сглотнул. Его пальцы, сжимавшие воротник Уилла, начали неметь. Он медленно опустил взгляд на странные теневые лианы, а после обернулся. — Матерь Божья… — выдохнул Майк. Его колени подогнулись, и он задрожал.             «Майк смотрел только на тебя…» — Уилл с горечью подумал, что, наверное, надо было послать Майка сразу же, сказать ему, что тот выглядит как гомик, который плачет в подушку из-за неразделённой любви к нему. Он сглотнул. Да, точно. Надо было унизить его как-то похуже, чтобы он и Трой больше никогда не лезли к нему со странными вопросами по типу, когда же он станет афишировать свои отношения с наркоманом Эдди.             Сущность решила, что пора заканчивать молчаливые рассуждения – пора вызвать инфаркт. Она резко рванулась вперёд, её челюсть, скреплённая скобами, судорожно задёргалась, выплёскивая из-под повисшей ткани чёрную жидкость и червей. Майк заорал – дикий, первобытный вопль человека, чей рациональный мир только что был разорван в клочья. Он резко вскочил, но Уилл не дал ему – потянул на себя, заставив упасть на влажный пол, подскользнувшись. Сущность одним движением снесла перегородку кабинки, превратив металл в мятую фольгу. — О боже, о боже, о боже! Уилл, блядь, скажи, что это шутка! — БЕГИ, ЧЁРТ ТЕБЯ ДЕРИ! — заорал Уилл, хватая Майка за руку, утягивая за собой. — Я бы сам хотел, чтобы дурнушка Эбби решила поржать надо мной!             Они рванули к двери, скользя на личинках и воде, на чёрной крови и слезах самого Уилла, что смешались в этом месиве горя. Неприятный хруст позвонков, шелест насекомых, скрип петель – всё смешалось в какофонию, от которой ему хотелось застыть и расплакаться, умоляя маму прийти и обнять его.             Майк едва не упал, его пальцы впились в ладонь Уилла с такой силой, что хрустнули суставы и Уилл зашипел. Они вылетели в коридор, охваченный дымом и паровыми выделениями огнетушителей, не оглядываясь, чувствуя за спиной ледяное дыхание смерти. Сущность преследовала их, выла за спинами безумным гоготом мёртвых птиц.             Остановились они только на заднем дворе, где всё стихло. Там всё также был густой, ядовитый туман, что скрывал их от глаз полицейских и пожарных. Майк рухнул в траву и его вырвало. Он царапал землю ногтями, пытаясь осознать увиденное. Уилл стоял над ним и тяжело дышал от бега. Отбитые органы горели, а адреналин сходил на «нет», заставив его неловко свалится рядом с Майком, разглядывая утреннее, пасмурное небо. Никакой бесконечной пустоты, в которую он хотел бы вернуться. — Ты видел это? — тихо спросил Уилл. — Просто скажи, что ты решил не играться со мной. Скажи, что я не сумасшедший. Пожалуйста.             Майк поднял на него взгляд. Его лицо было серым, глаза – пустыми колодцами страха и ужаса. Он медленно кивнул, и по его щеке скатилась одинокая слеза, смывая грязь. — Знаешь, я хоть и прекрасный актёр, но рыгать по желанию пока не научился, — неловко хмыкнул он и прижал руку к груди. Громко сглотнул. — Я видел. Я подумал, что… это такая шутка сначала… Типа, твоя девушка наслала на меня это видение, чтобы я окончательно опозорился перед тобой. Или… боже, вы двое решили заказать актёра, чтобы меня увезли прямиком в дурку. — Это не моя девушка, — с отвращением выплюнул Уилл и сплюнул в траву.             Они сидели посреди заднего двора, смотрели в приоткрытые двери в школу, в которой пульсировала мёртвая темнота. Тишина казалась оглушающей после воя сирен. Уилл медленно поднялся, отряхнул грязь с и так не первой свежести колен. В его взгляде не было страха – только странная потребность в принятии своей судьбы. Он развернулся и, не говоря больше ни слова, направился обратно к чёрному входу. — Ты куда, чёрт возьми?! — выдохнул Майк, его голос сорвался на высокой ноте, когда он ловко встал и потащился следом. — Там же… там же эта хрень! Ты совсем с головой не дружишь?! А если оно нас заберёт?!             Уилл не оборачивался. Он шёл уверенно, ведомый невидимой нитью. Майку ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Он не мог оставаться один на один в этой густеющей темноте. Майк осторожно вцепился в предплечье Уилла и сжал его руку. Не остановил. — Мне… мне так будет легче убежать. — Уилл не поверил его лживым оправданиям.             Когда они переступили порог туалета, Уилл приготовился увидеть горы разбитого кафеля, личинок, копошащихся в лужах, разорванную плоть Сущности, что ждала его прибытия, словно верная собака. Но перед ними предстала стерильная, пугающая пустота. Раковины были целы. Зеркала висели на своих местах, отражая их бледные, испачканные в крови и саже лица. Даже дыма здесь было поменьше, чем в коридорах. Из неработающего крана капала вода. Свет шумел над головой, не прерывался на мигании. Только резкий запах хлорки и горелой пластмассы напоминал о том, что произошло минут двадцать назад. Или час – Уилл так и не научился разбираться во времени.             Уилл подошёл к углу, где валялся его рюкзак, чудом не тронутый водой и дымом. Он нахмурился и стряхнул с ткани белого червячка. Медленно накинул его на плечи, застегнул лямки и так же тихо направился к выходу. Он чувствовал, что кроссовки промокли насквозь, они хлюпали от воды в носках. Ему не хотелось разболеться в начале ноября. Майк шёл рядом с ним, словно приклеенный, постоянно озираясь по сторонам.             Они вышли через боковую дверь спустя пару минут и пошли прочь от школьной парковки, прочь от красных и синих проблесков мигалок, углубляясь в жилой сектор. Майка до сих пор трясло. Уилл слегка усмехнулся – он был рад, что этот глупый задира теперь страдает. — Послушай, Байерс… Уилл… — Майк запнулся, перепрыгивая следом через бордюр. — Это же был какой-то газ? Ну, из-за пожара? Галлюцинации? Такое бывает, я… я читал. Химикаты из шкафчика вступили в реакцию с растворителем, и…             Уилл продолжал идти, глядя строго перед собой. Его короткие волосы смешно топорщились на ветру. — Ага, я понимаю. Галлюцинации. Я вижу подобное около двух лет, если не больше. Да и… — Уилл невесело усмехнулся, склонив голову к плечу. — Разве у бравого школьного короля может быть одна галлюцинация на двоих с его злейшим врагом? — Я не хотел… ну… в раздевалке. Это Трой, понимаешь? Он хотел… хотел тебя унизить ещё больше, если ты ему отсосёшь… — Майк внезапно заикнулся, замолчал на полуслове, понимая, насколько жалко и лживо звучат оправдания. Уилл непонимающе нахмурился – как они с темы о галлюцинациях перескочили на насилие. — Я просто хотел, чтобы всё было как раньше. До того, как Джейн… До того, как ты стал таким… мёртвым. — Не думал, что ты помнишь те времена, когда мы, вроде как, хорошо общались, — Уилл поднял взгляд на Майка и устало прикрыл глаза. — По крайней мере, я так думал. — Я просто… — Я понимаю. Я знаю, что это я должен был погибнуть, а не твоя девушка, Майк.             Майк замолк. Его глаза наполнились ужасом, когда он попытался возразить, но Уилл не слушал. Он больше не хотел его слушать.             Они прошли ещё квартал. Майк продолжал лепетать, перескакивая с темы на тему: об учёбе, о баскетболе, о будущем в каком-нибудь университете или колледже, о родителях, что убьют его, если узнают про сожжённый шкафчик. Это был поток сознания человека, который пытался привести в норму все свои мысли, все представления о жестокости мира. Заболтать ужас, который поселился у него под рёбрами.             Уилл остановился так резко, что Майк едва не упал, врезавшись в него. Он медленно повернулся. В его глазах не было ненависти, лишь бесконечная усталость. — Прости за шкафчик, — тихо произнёс Уилл. Его голос был сухим, крошащимся мелкими кусочками, словно осенний лист гербария. — Я не думал, что… что это кто-то другой.             Майк моргнул и слегка нагнулся над ним, ошеломлённый извинением, ошеломлённый контактом, который они, наконец, установили. — Зачем ты это сделал, Уилл? Тебя… тебя кто-то надоумил или ты…             Слово цеплялось за сознание, и Уилл тоже видел его. «Сломался»? Наверняка, оно было верным. — Сегодня утром мою кошку кто-то жестоко убил. И я… — он сглотнул. Майк проследил за его кадыком. — Она была единственным другом для меня, Майк. Единственным существом, которому было не плевать, живой ли я ещё. Я был уверен, что это сделал ты. Типа… как же круто отомстить чуваку, который откусил кусок плоти твоего дружка.             Майк замер. Уилл видел, как в его глазах расцветает понимание, смешанное с дикой волной вины, которая захлестнула их обоих. Уиллу было и правда стыдно за то, что он поджёг шкафчик Майка, не разобравшись. Лучше бы и правда терпел всю оставшуюся жизнь. — Я бы никогда… я не живодёр, Уилл, — прошептал Майк. Уилл не знал наверняка, но видел, как в его глазах расцветает понимание ядерного взрыва Уилла, который копил свою ненависть для чего-то более грозного, чем это. Майк скорее всего боялся его теперь, когда знал о суицидальных мыслях Уилла. Он боялся, что за смерть Уилла влепят немаленький срок. Уилл грустно улыбнулся. Он понимал. Он не мог произнести, как ему было жаль. — Клянусь, я бы никогда… — Теперь я знаю, — Уилл слегка кивнул. — Мы видели это вместе, но теперь это только моя проблема, Майк. Эбби плохая ведьма или кем она там себя считала, пока проводила глупые ритуалы на кладбище.             Уилл развернулся и продолжил путь к своему дому. Майк постоял секунду, глядя в его сгорбленную спину, а потом быстро догнал его и пошёл рядом. Снова. На этот раз он молчал. Больше не было нужды в глупых словах, которые они произносили друг другу. Они оба были помечены одной и той же тьмой. Они оба находили комфорт в молчании другого. Уилл никогда бы не подумал, что их взаимодействия могут быть хоть каплю заботливыми.             Спустя вечность они подошли к захудалому дому Байерсов на окраине. Уилл остановился возле почтового ящика, задумчиво заглядывая внутрь. Было пусто. — Тебе пора домой, Майк. — Я приду завтра, — уверенно прошептал Майк, но замялся на полуслове. — Мы… Я должен помочь тебе с этой хренью. Я обещаю, что найду информацию, я попытаюсь сделать хоть что-то полезное для… для нас… И я не хочу, чтобы если ты сдохнешь – эта хрень пришла за мной. — Хватит храбриться попусту. Ты жалок.             Уилл замолчал. Не прощался. Он просто вошёл в дом, оставив глупого Майка стоять на пустой, мрачной улице.             Контраст между улицей и домом был разительным. Внутри пахло спиртом и унынием, отчаянием и сыростью, тогда как снаружи – дымом, влажной землёй, осенними листьями, что до сих пор украшали макушки могучих деревьев. Не желали падать, вгоняя в спячку не только деревья, но и жителей, уставших от мрачности однотипных дней.             Джойс уже не спала. Она сидела на кухне, подперев голову рукой, смотрела в пустоту. Она снова была пьяна, но не до беспамятства. Говорила по телефону с кем-то, пока Уилл тихо направился к ванной комнате. — Я уже устала… — донёсся её приглушённый, сиплый голос. — Я так ненавижу свои мысли, но лучше бы он и впрямь умер… тогда бы всё закончилось.             «Тогда бы всё закончилось».             Уилл замер посреди коридора. Каждое слово матери вошло в него калёным гвоздем, вспарывая остатки счастья, остатки здравомыслия и усталого выдоха. Он чувствовал себя нормальным, но… Он просто не мог заплакать. Он стоял, чувствуя, как рюкзак, как вся эта грёбанная жизнь тянут его к земле, заставляя захлёбываться в той самой чёрной крови, от которой он бежал. — Я тоже устал, мам, — тихо прошептал он, проходя мимо застывшей матери в ванную.             Он прикрыл за собой дверь. Включил воду. На этот раз не достал лезвия. Он просто смотрел на свои руки, смывал грязь и кровь, смывал свои страхи и ужасы, от которых пытался бежать так быстро, что в глотке где-то оставалась утренняя роса. Он вспомнил взгляд Майка и усмехнулся – они были в этом дерьме вместе. Они и только они. Ну ещё может дурнушка Эбигейл, которая думала о себе как о чём-то прекрасном. Уилл просто не понимал, кого он мог полюбить – издевающихся над ним мальчиков или уродливых в своём яде девочек, способных на магические ритуалы.             Уилл понял, что теперь всё изменится. Он больше не был один на один с этими проблемами. Врал ли ему Майк насчёт того, придёт ли он к нему завтра – он не знал, но позволил себе надеяться, потому что кошмар становился общим. И в этом была какая-то извращённая, спасительная надежда. Он выключил воду, вытер лицо и посмотрел в зеркало. Там, в отражении, за его плечом, на доли секунды мигнула тень, но Уилл лишь спокойно пригладил топорщащиеся волосы. — Теперь нас двое, — прошептал он темноте и хрипло рассмеялся.             Уилл закрыл дверь на замок. Он побоялся идти обратно, он боялся, что мать начнёт кричать на него. Сухой щелчок стал финальной точкой в шуме прожитого дня. В доме повисла густая тишина, сквозь которую изредка прорывался тихий голос Джойс из соседней комнаты. Он не знал, с кем она общалась, не знал, можно ли ему спрашивать, не знал, имеет ли он до сих пор право входить в её жизнь также, как и раньше. Янтарный свет мягко лился с потолка, озаряя его бледную кожу золотом.             Он действовал методично, почти нежно. Сначала – наполнил ванную водой, – впервые за долгое время тёплой, почти горячей. Затем он разделся. В тусклом свете его тело выглядело картой проигранной войны: синяки от ботинок на рёбрах неспешно желтели, а свежие ссадины на коленях всё ещё сочились сукровицей. Уилл смотрел на себя без боли. Без отвращения. Скорее с любопытством, показывающим, как же часто он забывал, как выглядел его торс. Он забывал, потому что ежедневно обзаводился новыми ранами, новыми травмами, пульсирующими в мозге.             Его рука привычно потянулась к краю ванны, где за плинтусом было припрятано лезвие. Он помнил, как мать заставила его выкинуть оставшиеся вещи Джонатана, – его старую бритву, – но он не послушался: сохранил для себя остриё, как напоминание, что даже семья приносит боль. Металл блеснул, поймав слабый блик лампочки. — Я не сумасшедший, — прошептал он. На его губах расцвела кроткая, почти блаженная улыбка.             Улыбка эта не имела ничего общего с радостью или счастьем: в ней сквозило облегчение человека, который только что нашёл выход из трёхлетнего лабиринта. Уилл продолжил шептать это. Продолжил бормотать о том, что он в порядке, что это девчонка виновата во всех его бедах. Что это чёртовая девчонка убила Джейн, а не он. Он не сумасшедший, потому что монстр реален. Он не сумасшедший, потому что Майк тоже его видел. А значит, он просто… просто обязан был прекратить. Мать была права. «Тогда всё бы закончилось». И он собирался подтвердить её прозу, что искрилась болью и отчаянием, по тринадцатилетней дочери, которая никогда не вырастет.             Уилл опустил ноги в воду, затем неспешно погрузился целиком, оставив на прохладной поверхности только голову и руки. Он поднял лезвие на уровень глаз. Он громко сглотнул и нахмурился. Неуверенность поднялась из самых глубин, из самой бездны, которую он так тщательно скрывал от самого себя. Он просто… просто хотел жить там, где была его дорогая Джейн.             И только в этот момент, когда холодная сталь коснулась тонкой кожи на запястье, его спокойствие треснуло и рассыпалось агонией отчаяния. Его глаза – огромные, лихорадочно блестящие в полумраке – внезапно наполнились такой концентрированной болью, что слёзы мгновенно потекли по вискам, исчезая в воде. В зрачках, отражающих лезвие, больше не было привычного Уилла. Там был первобытный, запредельный ужас. Он чувствовал себя зверем, попавшим в капкан – ему нужно отгрызть себе лапу, чтобы выбраться, умереть от потери крови, чтобы стать свободным. Но он слишком ненавидел и любил эту жизнь. Он любил остальных, даже если никто не любил его в ответ. Он всегда был покорным, маленьким Уиллом, который делал легче жизнь других, усложняя свою.             Его губы задрожали. Весь парадокс его существования, прекращения этого существования, сжался в одну точку их боли: Уилл Байерс не хотел умирать. Он хотел рисовать. Он хотел чувствовать запах дождя. Он хотел влюбляться, хотел жить, хотел смотреть на Майка как на человека, который не ненавидит его. Он хотел, чтобы мать протрезвела, обняла его, назвав своим любимым сыном.             Но тяжесть того, что он уже перетерпел, и того, что ждало его впереди – взгляды ужаса в коридорах, угрозы, скрежет верёвки, вечная пустота дома – была больше, чем желание дышать. Он боялся, что его посадят, что его заставят платить по счетам. Он боялся, что больше не выглядел в глазах окружающих его людей человеком. Он был бешенной псиной. Трупом, что забыл упасть. — Пожалуйста… Я не… я не хочу…             Он прижался лбом к ледяной поверхности ванной, позволив слезам течь. Он знал – стоило ему отпустить себя, как жалость к себе наполнится ненавистью – жгучей, неприятной ненавистью, которая сожрёт его, не оставит и кости.             Рука дрогнула. Он не хотел, но измождённая часть его сознания уже знала, что он сможет. Уилл зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги, и с резким всхлипом рванул металл по плоти. На мгновение стало легче. Боль была не такой сильной, как он привык. Она… успокаивала.             Уилл открыл глаза и посмотрел на свою руку. В тусклом свете лампы кровь казалась чёрной. Она выходила удивительно медленными толчками, окрашивая прозрачную воду в густой, вишнёвый цвет. Нежно обволакивала его худые бёдра алыми облаками. Уилл с раздражением провёл ещё раз, только сильнее, резче, глубже.  Он прикусил губу и дёрнулся всем телом. Уилл смотрел на руку, смотрел на то, как по белой поверхности, с немного желтоватым налётом, течёт его боль. Взгляд постепенно терял фокус, пока вода превращалась в непроглядную бездну, в которой он тонул.             Он заплакал. Отчаянное желание жить заставило его попытаться сжать место пореза, но он… не смог. Он не смог поднять руку, не мог сделать ничего, просто опустошённо смотреть и радоваться освобождению. Освобождения никакого не было. Его голова откинулась на холодный край ванны. Он вглядывался в мерцающий потолок, по которому ползли мясные лианы. Он чувствовал, как дыхание слабеет, как изо рта вырывался пар. Вода сверху покрылась лёгкой корочкой льда, заморозив его руку тоже. В голове, перекрывая хриплое дыхание склонившегося над ним Существа, всё ещё звучало последнее, жалкое оправдание. Тихий шелест угасающего разума говорил:             «Я не сумасшедший… Пожалуйста, оставь меня в покое. Я просто уже не могу…»             Уилл не открывал глаз. Он не знал, выживет ли он, или мать вечером наткнётся на его хладный труп с остановившимся от страха сердцем. Он не знал. Но Уилл чувствовал каждую каплю чего-то терпкого, утекающего сквозь пальцы. Время ли или то была его жизнь, которую он жил отвратительно неправильно, позабыв о детской мечте быть счастливым. Он становился пустым, апатичным. Нечто не пугало более.             Жизнь вырывалась толчками из остывающего во льду тела. Он небрежно опустил руку в воду, сломав хрупкие льдинки. В голове стало удивительно легко. Та самая «свинцовая тяжесть», которая месяцами давила на его плечи, вдруг начала испаряться. Края реальности размывались, превращаясь в дрожащее марево. Уилл почувствовал, как от холода немеет рука, как холод неспешно сменяется обманчивым теплом и уютом. Он медленно погружался вглубь. Сознание соскользнуло в темноту мягко, как последняя капля крови, растворившаяся в воде, остановившись.             Пробуждение было резким. Болезненным. Оно пахло не могильной землёй, не жжёной соломой, не дешёвым лаком для волос. Едкий спирт вливался в ноздри, заставляя его кашлять и резко распахнуть глаза. Запах старых сигарет и пота оглушал, всё казалось слишком ярким и диким в своей нереалистичности. Это был рай? Он умер? Он почти ничего не помнил, он не помнил, что делал до этого. Он не помнил, что…             Ох…             Уилл не сразу понял, где находится. Он приоткрыл глаза и задохнулся от резкой боли в висках. Его глазницы жгло, прожигало теплом света насквозь. Он лежал на кухонном столе, под спиной была жёсткая клеёнка, а над ним горела голая лампочка без плафона – слепящая и безжалостная. Его тело била крупная, конвульсивная дрожь. Озноб от потери крови был таким сильным, что зубы выстукивали безумный ритм. Он всхлипнул и попытался пошевелить рукой, но у него не получилось. — Тише… тише, детка… — голос был хриплым, сорванным. Джойс не была агрессивно настроена к нему. Он задрожал и прикрыл глаза. То явно был рай, потому что она уже давно не разговаривала с ним так.             Уилл с трудом повернул голову. Рядом с ним, на старом, скрипучем табурете, сидела Джойс. Она выглядела так, словно сама только что вернулась с того света: лицо белое словно мел, волосы всклочены, а руки… руки её, обычно дрожащие после алкоголя, сейчас были пугающе твёрдыми и заботливыми. Все в засохшей крови.             На столе рядом стояла открытая бутылка водки, но она не пила её. Она использовала её как антисептик, промывая его рану. Нежно скользила ватой по задубевшей от холода плоти.             Уилл почувствовал резкую, жгучую вспышку боли в предплечье. Он дёрнулся, но мать навалилась на его руку всем своим маленьким весом, прижимая её к столу. Уилл был слишком слаб, чтобы попытаться вскинуться, дёрнуться, уйти, закричать ей в лицо: «Ты сама говорила, что хотела, чтобы я сдох! Я сдох, но ты не приняла мой выбор! Почему…?» В её пальцах была зажата обычная швейная игла с продетой в неё толстой жёлтой ниткой. Он не помнил, чтобы она шила что-то в последнее время. — Лежи, пожалуйста, Уилл… Прошу, просто лежи. Я постараюсь сделать как можно менее болезненней… — шептала она. Он видел, как по её щекам катятся крупные, тяжёлые слёзы, падая прямо на его израненную разрезами руку. Солёные капли заставляли его вздрагивать и плотнее сжимать зубы на губе, чтобы не кричать. Соль её слёз причиняла ещё больше страданий, скатываясь в открытую рану, где пульсировали жилы и мышцы. Его замутило. Как он выжил?             Она шила его. Медленно, стежок за стежком, протыкала его плоть. Уилл видел, так отчётливо видел, как игла входила в кожу, как нить стягивала края глубокого разреза. Каждый прокол отзывался в его голове очередным взрывом, но он не кричал. У него не было сил на крик. Он даже не был уверен, сможет ли он когда-нибудь шевелить левой рукой, потому что боль была пугающей, и он никак не мог нащупать понимание своей собственной конечности в голове. Она вроде бы была не атрофирована, но не слушала команды. Уилл мог только смотреть на её лицо – испуганное, пугающе трезвое, полное животного отчаяния, какого он не видел в ней со дня похорон Джейн.             Он громко сглотнул.             Джойс завязывала узлы с лихорадочной тщательностью. Она не была врачом, более того – она была пьяной, отчаявшейся женщиной, которая откуда-то нашла в себе силы перетащить шестнадцатилетнего подростка на чёртовую кухню самой, хотя была ещё более хрупкой, чем он. По крайней мере, он так думал. Её швы были грубыми, не всегда ровными, но она делала это с такой отчаянной концентрацией, словно пыталась пришить его душу к телу, вшить стежок за стежком желание жить. — Ты не уйдёшь, — бормотала она. В голосе её было безумие, граничащее с молитвой. — Ты не оставишь меня одну. Слышишь? Ты не имеешь никакого права поступать так… Только не ты… не после того, что я наговорила тебе… Я ещё даже не знаю, рисуешь ли ты… Пожалуйста, Уилл… Скажи, что я всё также твоя мать…             Когда последний стежок был сделан, она обрезала нить ножом, лежащим рядом и, отбросив иглу обратно в коробку из-под ниток, вцепилась в его здоровую руку, которой он едва ли шевелил. Она прижалась лбом к его обнажённой груди и завыла – глухо, страшно, без слёз. Просто пыталась выпустить из себя всю ту гниль, что копилась, полнилась в этом доме годами, изничтожая её добродушный нрав.             Уилл не смел двигаться. Он лежал неподвижно. Чувствовал биение её пульса сквозь тонкую кожу. Он поморщился от громких звуков, уставился на яркую лампу и попытался сосредоточиться. Голова болела от потери крови, он сам едва ли соображал, почти панически ненавидя себя за то, что он посмел сделать. Глубоко внутри он ощутил жуткое удовлетворение – она переживала за него, она спасла его, она любила его… но то, как он узнал о её чувствах было пугающим. Он не знал, почему он выжил, потому что он явно должен был погибнуть прямо там. Возможно ли Сущность заморозила его до того, как мать выбила дверь? Только для чего? Чтобы помучить?             Он посмотрел на свою заштопанную руку, на этот уродливый, жёлтый шов, и понял, что тишина никак не хотела наступать. Его не отпускали, его держали, слегка поглаживали по ладони. Цепи, приковавшие его к этой жизни, стали только крепче, и теперь они были сделаны из этой грубой нити материнского горя. Он поднял дрожащую руку и слабо, едва прикоснувшись, положил дрожащую, ужасно болевшую ладонь на её всклоченные волосы. — Мам… — прошептал он. — Я не сошёл с ума… Я просто устал. Я так устал, мама, ты бы знала… Я так хотел, чтобы ты… чтобы ты заметила меня…             Джойс вздрогнула, подняла на него свои воспалённые глаза и, ничего не сказав, просто сильнее прижала его к себе. Боялась, что, если она ослабит хватку, он окончательно растворится, рассыпится в прах прямо у неё на руках.             В окне кухни начинал брезжить розовый, тёплый закат. Ещё один день, который они прожили в отчаянной попытке задышать полной грудью.             Джойс осторожно помогла ему встать и, придерживая его за талию, повела к дивану. Беспардонно усадила его сверху и начала быстро и отчаянно одевать его. Сначала футболка – осторожно, чтобы не потревожить швы, потом штаны. Нижнее бельё липло к коже, но никого из них это не волновало. Мать лишь прикрыла глаза, когда вблизи заметила глубокие борозды шрамов на бёдрах, но промолчала. Пару слёз скатилось по её лицу, когда она помогала ему. — Потом переоденешься. Если не сможешь… я… — Не стоит, мам. Я справлюсь. Позволь мне… побыть рядом.             Она кивнула. Накинула на него одеяло, села на колени перед ним и обняла его. Её руки были испачканы в его крови, и она не собиралась отходить от него. — Мне жаль, Уилл… Боже, Уилл, прости меня… — её голос затих на мгновение, стал слегка запинающимся от остатков похмелья, что было вытеснено выбросом адреналина. — Я такая отвратительная мать… Я проспала всё… Я чуть не потеряла тебя из-за своего эгоизма…             Она рыдала в голос, её слёзы падали прямо на его штаны, когда она прижималась ближе. В этой душной, полутёмной гостиной, среди пустых бутылок и старых газет, они впервые заговорили как мать и её потерянный во тьме своего существования сын. Без криков и обвинений. Просто два искалеченных существа. Уилл говорил долго, срываясь на отчаянный скулёж, когда дело доходило до его боли. Он рассказал ей обо всём: про то, как он не видел света из-за смерти Джейн, как в школе его методично стирали в порошок буквально все, про Троя, который посмел изнасиловать его рот. Он не рассказал ей только про Сущность – побоялся, что она вызовет санитаров. Он говорил о том, как одиночество грызло его по ночам, как чувствовал себя паразитом, доедающим её жизнь. Какой отчаянной она была, когда видела в нём Джейн иногда, в порывах алкогольного опьянения, как он был счастлив. Как Джойс добила его своим утренним монологом.             Джойс слушала. Не перебивала. Гладила его по обкромсанным волосам, её пальцы дрожали, когда она прижимала его к своей груди, укачивая, словно младенца. Она слушала о том, как он переставал есть, потому что еда казалась ему незаслуженной роскошью. Как он не рисовал ничего, как у него упали оценки, как иногда он не мог встать с кровати, пропуская школьные занятия. Как он резал себя, пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Даже ещё большую боль, которая копилась у него после всего. — Уилл… — она отстранилась, глядя ему в лицо. Взгляд матери был тяжёлым, затуманенным слезами. — Тебе… тебе нравятся девочки? Мистер Коулман, этот директор, – она выплюнула его звание, словно тот был мелким червём, которых она презирала, – который точно лишится своей должности, если я поговорю с Хоппером, он звонил сегодня… Он сказал, что ты поджёг школу… И что… тебя называют… — она запнулась на этом слове, не в силах вытолкнуть его, — педиком. Сказал, чтобы я занялась твоим воспитанием и сделала из тебя «нормального» мальчика…             Уилл замер. Весь воздух словно выкачали из его лёгких. Он закрыл лицо ладонь, и из-под неё тут же хлынули слёзы. Тихие, горячие, безнадёжные. Вот прямо сейчас она откажется от него. Они капали на его бёдра, что под тканью до сих пор, наверняка, были синими от холода. Он медленно, обречённо покачал головой и всхлипнул. Он сжался, ожидая удар. Он так боялся, что она прямо сейчас ударит его, скажет, что он должен уйти. Что она больше не желает видеть такого урода у себя дома. — А… мальчики? — шёпотом спросила она.             Этот вопрос прозвучал приговором. Уилл почувствовал, как внутри него что-то окончательно рухнуло. Последние остатки обороны превратились в пыль. Он икнул, пребывая в таком истеричном состоянии, что не мог больше говорить. Он кивнул, прижимаясь к её груди, обнимая одной рукой. Он умолял, умолял её, чтобы она не отказалась от него в последний раз. Он обещал ей, что исправится. В этом всхлипе была вся тяжесть его жизни, посвящённой невзаимной любви. Повесть та была печальна, унизительна, забвенна в своём глупом мечтании. — Прости… — его начало трясти в крупной, неукротимой дрожи. Он всхлипнул и простонал от боли внутри, которая заставляла его руку пульсировать ещё большей болью. — Прости меня мам… я… я хотел быть нормальным, но я… я… я ненавижу то, что я на самом деле ещё более ненормальный, чем ты думала… прости меня, прошу… я исправлюсь… я стану лучше…             Он сжался, но не отпустил. Он ожидал крика в лицо, ожидал отчаянного замаха руки. Но Джойс лишь сильнее прижала его к себе. Она вцепилась в его худые плечи так, словно пыталась вдавить его обратно в своё тело. Защитить, возможно, от всего этого чёртового мира, что и так был жесток к ним, двоим. — Ох, Уилл… глупый мой мальчик, — тихо прошептала она, зарываясь лицом в его короткие пряди на макушке. Поцеловала его несколько раз. — Ты не урод. Ты никогда… ты никогда им не станешь. Я… я хочу видеть тебя за те годы, что я была слепа. Ты мой сын. Ты – единственное, что у меня осталось от нормальной жизни. Джонатан уехал и был прав… Это я виновата… это я, кто оставил тебя одного со всем этим. Ты не виноват…             Они сидели так долго. Впервые после смерти Джейн в этом доме не было призраков – только двое живых людей, что захлёбывались своим горем, видели поддержку и опору друг в друге. Уилл плакал, выплёскивал всё плохое, что было на душе, омывал себя слезами. Джойс баюкала его, обещая, что они справятся вдвоём. Обязательно справятся. — Мы уедем, Уилл, — прошептала она, когда его рыдания вновь сменились икотой. — Как только я соберу немного денег, мы уедем. Бросим к чёртовой матери этот проклятый город. Ты пойдёшь в лучшую школу, где все заметят, какой ты чудесный… всё это дерьмо пошло к чёрту.             Уилл слушал её и почти верил. Но краем глаза он увидел, как в углу гостиной, в густой тени за шкафом склонилась над ним тёмная фигура. Из-под потолка показался кончик старой, гнилой верёвки. Сущность никуда и не хотела уходить. Она ждала. Она знала, что нить, которой Джойс зашила его руку, недостаточно крепка, чтобы удержать его в этом мире надолго. Он был солидарен, но теперь… теперь у него была настоящая мама, которая любила его. Он чувствовал, он желал верить, окрылённой чувством любви. Поэтому он вцепился в неё так отчаянно, пока она шептала ему, что всё хорошо. Иногда и правда нужно было верить в недостижимое «хорошо», прежде чем тьма поглотит вас окончательно. Иногда и правда нужно было вцепиться себе в горло и прошептать, что всё будет хорошо.

* * *

            Уилл не спал. Ему казалось, что он выспался на дни вперёд, а может и на годы – Джойс плотно накормила его котлетой с рисом, и сама позвонила работодателю, сказав о том, что она останется сегодня дома по семейным обстоятельствам. Он не слышал всего разговора, но тот явно не возражал. Уилл знал – его мама была отличным работником, которая за годы работы в одном месте ни разу не пропускала свою смену. Кроме сегодняшнего дня. Кроме дня трёхлетней давности.             Он вздрогнул. Сегодня было 6 ноября. Как и три года тому назад. Четвёртый год пошёл, и он собирался сегодня прикупить цветы и сходить на могилу к Джейн.             Он сидел на полу в своей комнате, привалившись спиной к кровати, и слушал тяжёлое, прерывистое дыхание матери, доносившееся из гостиной. Она спала как младенец, впервые за месяцы не из-за алкогольного опьянения. Дверь была открыта. Впервые за месяцы, что провёл он в страхе за свою жизнь.             Рука под бинтами пульсировала тупой, изматывающей болью – каждый удар сердца отдавался в грубых стежках Джойс, напоминая о том, что он всё ещё здесь, всё ещё заперт в этом костлявом теле. Окно было зашторено старым одеялом. Он чувствовал на себе взгляды постоянно, даже дома, скрытый за тяжёлым одеялом на окне. Сквозь щели уже пробивался холодный, серый свет предрассветного Хоукинса. Он устало пересчитывал монетки и купюры – он почти год копил на лучший букет, до сих пор не решившись: купить ли для неё живые цветы, чтобы после посадить, или остановиться на букете.             Внезапно со стороны улицы раздался странный звук. Уилл вздрогнул и тут же вскочил на ноги, борясь с головокружением. Пришлось впиться пальцами в спинку кровати и насильно остаться стоять. Он не знал, было ли то Существом, потому что он не слышал ни скрипа верёвки, ни копошения тысяч насекомых под плотью. Это был глухой, неуклюжий удар, за которым последовало приглушённое, сочное ругательство, от которого у Уилла покраснели уши. Он быстро сложил деньги в копилку и спрятал её под подушку.             Бам! Снова что-то ударилось о стену дома.             Уилл замер, вцепившись пальцами в одеяло. Паранойя услужливо подбросила образ матерящегося монстра, карабкающегося по сайдингу на крышу, чтобы проникнуть в трубу камина, но звуки были слишком… от мира сего. Слишком нелепыми. Слышалось пыхтение, треск кустов и звонкий стук пальцев о стекло.             Уилл медленно подошёл к окну и отодвинул край занавески. Его лицо тут же стало скучающим, насмешливым. — Может, мне стоит позвонить в полицию, чтобы они повязали тебя, красавчик? — лукаво рассмеялся Уилл. На его лице расцвела облегчённая улыбка, но он тут же попытался скрыть её за покашливанием. — За проникновение на чужую территорию обычно дают штраф.             На уровне первого этажа, вцепившись одной рукой в куст, растущий возле его окна, Майк Уилер пытался выбраться из зарослей, цепляющихся за его куртку. Его лицо было красным от натуги, кудри спутались, в них запутались листья и веточки. В зубах он сжимал какой-то длинный предмет, похожий на фонарик, которым явно светил в окна тёмного дома, а под мышкой пытался удержать тяжёлую тетрадь, которая вот-вот готова была выскользнуть.             Майк дёрнулся от неожиданности. Тетрадь всё-таки повалилась вниз, с глухим хлопком приземлившись в грязь. А фонарик он выплюнул изо рта, едва не угодив в лицо смеющегося Уилла. — Байерс! — прошипел Майк, отчаянно пытаясь выбраться из кустов. — Помоги мне, чёрт тебя дери! Не ржи как… как… господи, почему ты смеёшься надо мной?! Почему ты называешь меня красавчиком, пока я в таком затруднительном положении?! — Я промолчу, пожалуй, Уилер! — весело пробормотал Уилл и приподнял шире оконную раму, прикрывая рот ладонью.             Он смотрел на него сверху вниз. Весь пафос вчерашнего дня, весь тот запредельный ужас из туалета, аура «короля школы» и неприкасаемого мучителя – всё это испарилось. Перед ним пытался упасть в грязь лицом обычный перепуганный подросток, который зачем-то решил поиграть в шпионов в пять утра. — Майк, ты знаешь, мой дом не настолько странный, чтобы мы ходили через окна, — лениво сказал Уилл, поглаживая оконную раму. Это выглядело чертовски нелепо. — У нас есть входная дверь и она не заперта. — Там твоя мама! — Майк сделал рывок, схватился за подоконник и, кряхтя, буквально перевалился внутрь комнаты, рухнув на пол мешком костей и тряпок. — Я не хотел её будить. Я думал… я думал, что ты спишь. Или… или…             Он замолчал, лёжа на ковре в позе морской звезды и тяжело дыша. Его взгляд упал на перебинтованную руку от запястья и до локтя Уилла, выглядывающую из-под широкого рукава его футболки. Майк осёкся. Весь его задорный энтузиазм на мгновение потух, сменяясь тем самым свинцовым осознанием, которое они разделили вчера. — Это…             Но Уилл не дал ему продолжить. Он посмотрел на Майка – на его порванный рукав, на листок яблони, застрявший в волосах, на грязное колено и на обувь, что оставляла следы – и вдруг почувствовал, как в груди что-то лопается.             Сначала это был короткий, сухой смешок, похожий на кашель. Но потом он начал расти. Уилл закрыл рот здоровой рукой, пытаясь сдержаться, но истерика, копившаяся годами, выливалась тихим хихиканьем. Он смеялся над тем, как нелепо выглядел его главный враг. Над тем, как глупо они смотрятся в этой комнате, обмотанной светящимися лампочками. — Господи, Майк, ты… ты залез ко мне в окно, — выдавил Уилл сквозь слёзы, которые наконец были не от горя. Он прикрыл дверь в комнату и позволил смеху стать громче. — Ты залез ко мне в окно! Ты! Ты знаешь, что это выглядит так, словно рыцарь пробрался к окну к своей принцессе, пока её мама запрещает…             Майк сначала обиженно надулся на такое сравнение, вытирая грязь со щеки, но, глядя на трясущегося от смеха Уилла он стянул с ног обувь и поставил на подоконник, резко двинув локтем в ребро охнувшего от боли Уилла. Его губы дрожали. — Знаешь, я хотел быть… эффектным, — буркнул Майк, окончательно расслабившись. — Типа, тайная миссия. Я шпион, а не рыцарь, да, — он отвёл взгляд и его щёки заалели. — Я всю ночь не спал, Байерс. Я думал, что приду к тебе через дверь и меня вышвырнут отсюда после… после вообще всего. Так что я решился в окно.             Уилл опустился на кровать и склонил голову к плечу. Смех медленно затихал, оставляя после себя приятную пустоту. Впервые за годы в его комнате пахло не страхом, мёртвой землёй и компостом, а чужим парфюмом и живым, настоящим телом. — Главное, что не из окна, — неловко фыркнул Уилл и прикусил губу. — Ты всегда такой идиот, Майк? — мягко спросил он, вытирая глаза. — Пфф… Нет. Я просто пытаюсь сказать, что я чуть не умер от страха за всю ночь, думая о том, что… что не увижу тебя, — Майк посерьёзнел и кивнул на окно. — Тетрадь надо забрать. Там… там всё, что Эбби делала с тобой. И, кажется, она не первая в своём роду, кто пытался вызвать «дружка» с того света.             Майк снова взглянул на бинты, которых, как он помнил, вчера не было. Но Уилл молчал, задумчиво кусая губу до крошечных ранок. Они сидели; два мальчика, поломанные одной галлюцинацией на двоих. В гостиной зашевелилась Джойс – хрустнули пружины дивана – пока здесь время будто замерло. Уилл посмотрел на своё забинтованное запястье, потом на Майка, который неуклюже пытался вытащить листья и другую мишуру из кудрей. Мир всё также был адом. Мать всё также была сломлена его поступком. Существо всё также было реальным. Но в этот конкретный момент, под звуки просыпающегося города, Уилл Байерс чувствовал, что он может дышать. — Окей, но я знаю об этом, — Уилл протянул Майку здоровую руку. — Пошли за твоей тетрадкой. И на этот раз – через дверь.             Путь до кухни занимал ровно двадцать два шага. Он знал это, потому что считал каждый раз. На двенадцатом шаге нужно было обойти пятно от вина на ковре, которое оставила мать, выпуская из ослабевших рук бокал. На восемнадцатом – не смотреть в пыльную поверхность зеркала, чтобы не жалеть себя по утрам. Это ещё успеется. Они старались не разбудить Джойс, которая забылась тяжёлым, лихорадочным сном на диване. Кухня встретила их серыми сумерками и запахом крови, который всё ещё не выветрился. Встретила и запахом спирта. Майк был не в своей тарелке, отчаянно стараясь не смотреть на кровавые разводы, ведущие из ванной на кухню. — Что здесь… — хрипло, едва слышно попытался спросить Майк, но Уилл покачал головой. Не время и не место для вопросов.             Уилл открыл входную дверь, и в лицо ударил сырой, утренний воздух. Он быстро надел тапочки и упрямо игнорируя шипение Майка пошёл на задний двор, откуда и залез Майк, в отчаянных поисках его комнаты. Прямо в луже грязи лежала тетрадь Майка – или Эбби – кожаный переплёт намок и потемнел, напоминая ему кусок сырого мяса. Он сглотнул, но упрямо вернулся домой, передёрнув плечами от холода.             Он вручил застывшему Майку тетрадь, который брезгливо вытер её об штаны. Они не вернулись в комнату – остались сидеть на ступеньках крыльца, плечом к плечу, наблюдая за рассветом. Майк открыл тетрадь. Страницы были исписаны нервным, размашистым почерком: схемы, даты, выписки из старых городских архивов и… рисунки. Уилл замер, увидев на полях наброски собственного лица. Майк быстро перелистнул страницу, чувствуя, как уши заполыхали пунцовым оттенком. — Я… я много думал о том, почему именно ты, — Майк заговорил первым, не глядя на Уилла. — Перечитал всю тетрадь. Я думал, это из-за того, что ты самый слабый. Но вчера, когда ты стоял перед шкафчиком с этой зажигалкой… Боже, Уилл, ты не был слабым. Ты был… восхитительным. Страшным и живым, я никогда… никогда не видел такого тебя. Даже до того, как Джейн… Я смотрел на тебя все эти годы и ненавидел себя за то, что не могу просто подойти к тебе. Типа, вообще без причины. Я хотел… Эм… ну… я… я просто промолчу.             Уилл прищурился и медленно повернул голову. Его глаза, обведённые тёмными кругами, опасно сузились ещё сильнее – в маленькие щёлки. Внутри него что-то закипело – чёрное, горячее, требующее немедленного выхода. — Мне верно послышалось? «Восхитительным»? — прошипел Уилл. Он резко схватил Майка за воротник, костяшки здоровой руки побелели. — Ты называешь мой ад «восхитительным»? Твои насмешки, побои от твоих дружков, даже изнасилование, блядь! Мои вскрытые вены, мою мёртвую кошку, мои ночи, что были полны ужаса, потому что я каждый раз боялся увидеть эту хрень – это твоё вдохновение?!             Он почти набросился на Майка, повалив на деревянное крыльцо, вдавливая его спиной в доски. Лицо Уилла было в сантиметре от лица Майка. В его дыхании чувствовался металлический привкус крови. — По-твоему, я красиво страдаю? Ты поэтому не может от меня отвязаться? Ты смеёшься надо мной мне в лицо? Я тебе клянусь, я вскроюсь снова перед тобой. Потому что я больше ни дня не позволю тебе снова уничтожать ту свободу, которую я выкупил ценой своей собственной крови. На меня обратила внимание мать. Мне уже этого с лихвой достаточно. Слышишь меня? Не смей играть со мной, Уилер.             Майк не сопротивлялся. Он позволял Уиллу трясти себя, позволил острым пальцам впиваться в плечи. Он смотрел в глаза Уилла с каким-то глубоким ненавистным огнём, которое раньше он принимал за ненависть и одержимость. Уилл не мог разобраться в этом чувстве, но оно пугало куда больше, чем ненависть. Он никогда не понимал эмоций в чужих глазах. — Это не шутки, — выдохнул Майк прямо ему в лицо, обдавая тёмным воздухом дрожащие, посиневшие губы. — Я идиот, Уилл. Я… я никогда не хотел, чтобы всё случилось именно так. Мне нравился ты. Всегда нравился. Я пришёл к тебе не для того, чтобы смеяться, а чтобы… я чувствую вину, за то, что оставил тебя одного. Мне правда жаль. — Ты точно смеёшься… — Уилл отстранился и сел на крыльцо. Он хотел бы сейчас закурить, потому что однажды мать сказала, что курево помогает. Он задыхался от ярости, а после и от отчаянного опустошения. — Никогда не поверю, что Джейн влюбилась в такого отвратительного говнюка, как ты. Никогда.             Его трясло. Эти эмоциональные качели – от ледяного ужаса до вспышек яростного гнева – выматывали сильнее, чем отсутствие еды. Он ненавидел Майка за двуличие, которое тот проявлял. Он ненавидел его за всё горе, что ему пришлось пережить. Он винил во всём Майка. И Майк, которого он всегда ненавидел, сейчас смотрел на него такого жалкого, зашитого, обкромсанного, и не видел чего-то отвратительного. — Зачем ты здесь? — Не хочу, чтобы ты был один. — Уилер, я клянусь тебе, я реально начинаю думать, что ты был в сговоре с Эбигейл, чтобы приблизиться ко мне. Ты что, какой-то там паладин? Типа, Майк Храброе Сердце? — Уилл сдавленно засмеялся. — Ну, что-то типа. Да.             Они сидели в тишине, пока солнце медленно поднималось над горизонтом. Уилл чувствовал, как его гнев трансформировался в какую-то странную, болезненную зависимость. Ему было нестерпимо находиться рядом с Майком, но ещё страшнее было остаться в одиночестве с той хренью, которая пожирала его. Майк стал единственным местом в этом мире, где не нужно было притворяться нормальным. — Та кровь… Тебя пыталась сожрать Сущность? — Нет. Я сам себя вскрыл. — … — Майк гулко сглотнул и уставился в свои ладони. Его глаза были полны такого дикого страха и ужаса, что Уиллу стало смешно. — Жаль, что я не сдох? — Никогда не говори об этом с… так. Я бы никогда не радовался твоей кончине. Ты дорог мне. — Ага, а ещё я плохо рисую. Обменяемся более правдивыми фактами, Уилер? А теперь заткнись и просто покажи, что ты там нашёл в записях сумасшедшей. Давай, исследователь. Разберись с этой хренью, пока она не разобралась с нами.             Майк молча открыл нужную страницу. Его пальцы дрожали. Он едва не порвал бумагу – с такой отчаянной потребностью он пытался найти нужное. — Кладбище. Старое, за чертой города. Эбби писала там ритуалы на могилах тех, кто покончил с собой. Она думала, что это просто «готика»… даже искренне верила, что это что-то вроде психотерапии для неё – отпустить меня к хуям собачьим. Но она разбудила это… назвала Голодом. Сущность, что питается отчаянием. И оно выбрало тебя, потому что в тебе этого отчаяния больше, чем во всём городе. — И что нам делать? — Уилл прикрыл глаза, чувствуя, как пульсирует рана на руке. — Ну… Эбби сказала, что нужно разрушить подклад. Для начала – найти могилу-источник. Девчонка оставила там что-то твоё. Что связывает тебя непосредственно со смертью.             Майк с облегчением выдохнул, заметив, что Уилл больше не пытается вцепиться ему в горло. Он перевернул страницу тетради, где среди оккультных символов был вклеен вырванный листок – рисунки профиля Майка, которые Уилл рисовал на задних партах во время урока истории. — Трой звонил мне вчера после школы. Сказал, что чуть не обмочился из-за тебя, — Майк попытался изобразить кривую ухмылку, хотя голос всё ещё подрагивал от страха. Уилл не понимал причины. — Я видел его физиономию, когда ты шёл по коридору. Он сбежал из школы во время пожарной тревоги. Оказывается, он и Джеймс боятся последствий… подстрекательство, все дела.             Уилл на мгновение замер, вспоминая перекошенное от первобытного ужаса лицо своего главного ненавистного мучителя. Мысль о том, что Трой – огромный, тупоголовый садист – теперь до смерти боится «маленького педика Байерса», отозвалась внутри странным, колючим теплом. Это не было добрым чувством, наоборот – чёрная радость понималась изнутри. Уголок губ Уилла едва заметно дрогнул. — Он выглядел жалко, — тихо произнёс Уилл. — Как побитый щенок. Даже Джеймс не стал за него заступаться – просто сделал вид, что они не знакомы… А что насчёт тебя? — Эм… А что насчёт меня? — неловко переспросил Майк, чуток стушевавшись, когда заметил маленькую перемену в их взаимодействиях. — Ты меня боишься? Теперь? Я прирезал себя, поджёг твои вещи, могу и тебя убить… типа, за мной буквально ходит какое-то существо из другого мира, — Уилл безразлично пожал плечами, заворачиваясь в тонкую футболку. Надо было накинуть что-то потеплее. Не лето нынче. — … Не думаю, что я боюсь тебя, — осторожно начал Майк, а после слегка улыбнулся. — Скорее за тебя. Тем более, пока остальные шарахаются от тебя как от местного «Призрачного гонщика», я здесь рядом. Это показывает мои мысли намного честнее, чем всё остальное, не находишь? — хрипло пробормотал Майк и нахмурился. — Знаешь, кто-то сказал моей матери, что Коулман всерьёз обсуждал, не стоит ли вызвать экзорцистов вместе с пожарной, когда был в учительской. Старый маразматик чуть очки не проглотил от страха… Так ему и надо. Он годами не хотел замечать того, что над тобой издеваются. — Почему ты вообще говоришь сейчас так, словно бы это не ты издевался надо мной все годы? Да и… экзорциста? Серьёзно? Ему стоило бы вызвать как минимум психиатра для всей школы, а также какую-нибудь проверку, чтобы их всех посадили к чёртовой матери. — Тихо! Я не говорю, что я ангел, что летает с цветка на цветок и какает радугой. Я просто рационалист. — Ты просто придурок, а не рационалист. — Ну и это тоже, куда уж без этого! — Майк хрипло рассмеялся и, внезапно, сжал пальцы на его бедре. Уилл зашипел. — Ты видел мистера Кларка? Он стоял в дверях с неработающим огнетушителем, который старше его бабушки, словно грёбанный рыцарь. Я думал, он сейчас начнёт цитировать законы термодинамики, пока школа полыхает. Типа: «Ребята, обратите внимание, как быстро происходит окисление личных вещей Майкла Уилера!»             Уилл не выдержал и коротко, хрипло рассмеялся. Звук собственного смеха показался ему странным, чужеродным, но стало немного легче. Он улыбнулся немного искреннее. — Он любит свои эксперименты, — согласился Уилл. — Думаю, он поставит мне «отлично» за практическую работу по химии. Растворитель горит очень эффектно. — Ещё бы, — Майк замолчал на секунду, глядя на профиль Уилла, который жмурился от лучей солнца, впившихся ему в глаза. Майк неловко прокашлялся. — Слушай, Уилл… я… я был таким идиотом. Мне правда жаль, что я испугался. Я очень боюсь потерять тебя. После смерти Джейн, я… — Давай не будем приплетать сюда мою мёртвую сестру, Майк, — раздражённо бросил Уилл, впиваясь пальцами в веки. Головная боль снова началась. Пульсировала, долбилась. — Нет, пожалуйста, выслушай меня. Я не думаю, что когда-нибудь любил её. Она… она была другой, понимаешь? Она не разбиралась в играх, не разбиралась в моих увлечениях, да и я не шибко хотел вникать в её… Я ей даже в любви признался единожды, когда ты был рядом и сказал, что она ждёт каких-то слов от меня. Я был отвратительным парнем. Я… я всегда смотрел на… пытался быть рядом. Не с ней.             Уилл прикрыл глаза. По щекам потекли слёзы. Между ними снова повисла та самая густая искренность, от которой хотелось либо сбежать, либо ударить. Он ненавидел, когда кто-то говорил о Джейн. Это всегда вызывало внутри него горькое послевкусие собственной крови, пульсацию в разбитых коленях и локтях. Это всегда было про то, как надрывно кричала Джейн, пока он пытался вытащить её тело из-под обломков развороченной в хлам машины. Он не помнил деталей, но навечно запомнил, как она застыла в его руках, как языки пламени пожирали его лицо и руки, как потом он мучился от последствий ожогов.             Он задрожал и сжал рот ладонью. — Ты идиот, Майк, — хрипло прошептал Уилл, разглядывая рваный край бинта на своей руке. — В тебе слишком много всего. Так много этой дряни… — он запнулся, подбирая слова, которые никогда раньше не произносил вслух. — Ты единственный, кто пришёл ко мне после всего. Даже если ты придурок и идиот, которого я ненавижу. Я должен избить тебя за то, что ты пользовался моей сестрой. За то, что ваши детские отношения были не идеальными, чёрт возьми.             Майк смущённо шмыгнул носом и уткнулся в тетрадь, лихорадочно перелистывая страницы, чтобы скрыть, как сильно у него дрожат руки от отчаянной попытки не смущать Уилла своим пристальным взглядом. Уилл плакал тихо, – всегда тихо, – не желая показывать свою горечь.             Уилл поднялся и быстро вернулся в дом, забирая кеды и какую-то лёгкую кофту, весящую на вешалке. Майк смотрел, как Уилл пытался натянуть кеды дрожащими руками, пока одна едва ли шевелилась. Воздух на крыльце был пропитан влагой, и каждое движение Уилла казалось Майку хрупким, словно он был сделан из тончайшего стекла, которое лопнет через несколько секунд. — Ты вообще можешь рукой шевелить?.. — Как ты заметил – да. Вчера вообще не мог. Рад, что всё обошлось… — Уилл, погоди. Нам нужно прояснить… всё. До того, как мы пойдём на кладбище.             Уилл замер, уперевшись рукой об деревянную ступеньку, и медленно повернул голову. Его обкромсанные волосы топорщились в разные стороны, делая его похожим на какого-то испуганного птенца, но взгляд был тяжёлым: пронизанным горьким опытом, ранним взрослением и отчаянной надеждой. — Прояснить что, Майк? Что ты не идиот? Почему же ты не любил мою сестру, но продолжил встречаться с ней, вместо того чтобы объяснить, не давая ложных надежд? Что твоя подружка сошла с ума? Я и так всё знаю. — Эбигейл не моя подружка, — огрызнулся Майк, но тут же осёкся, пряча лицо в воротник куртки. — Я вообще с ней не общался почти. Наши родители знают друг друга. Она… она поймала меня в школе вчера ещё до того, как ты пришёл. Она просто стояла у твоего шкафчика и выла. Я вообще был, мягко говоря, испуган, потому что она была в крови. А после, она начала нести бред про ритуалы, про то, как сильно она тебя ненавидит, а любит меня. Она хотела, чтобы ты уехал, чтобы я перестал на тебя пялиться, — у Уилла задёргался глаз. Майк запнулся, чувствуя, как лицо снова заливает жар. — В общем, вот так у меня и появилась эта тетрадь.             Уилл усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. Только усталость, что пронзала грудную клетку неподъёмным валуном. — У меня есть теория, что она виновата в смерти Джейн, но я не могу доказать это. Эта дура думала, что магия – это школьный проект, что ли? Нарисовал пентаграмму, получил «отлично» и пошёл радостный домой – обедать. И я вообще не понимаю, как у неё это получилось. Я вообще скептик и все три года думал о психушке. — Уилл, — Майк сжал его ладонь очень осторожно, согревая своим жаром ледяные пальцы. — Она зарыла какую-то кисть. Может, у тебя что-то пропало? Ну, чтобы нам было легче искать.             Уилл прикрыл глаза. Его воображение, обострённое недосыпом, потерей крови, услужливо нарисовало картину: исчезнувший подарок Джейн – синяя кисточка – лежала в сырой, чёрной земле, оплетённая корнями сорняков. — Представляю. Почти три года назад пропала у меня – синяя кисть… Джейн подарила. Я считал её связью с сестрой. Эбби знала, Майк? Она знала, кому первоначально принадлежала эта кисть? — Не думаю. Возможно, ей было плевать, — Майк сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Ей просто нужно было что-то, чем ты дорожишь. Но кто же знал, что она просто убила твою сестру вместо тебя?             Уилл замер и тяжело выдохнул. Его лицо стало бледным, пустым. Да. Теперь он точно знал, что он должен был погибнуть именно там, вместо Джейн. Он молчал, глядя на то, как туман лениво перетекал границы их участка. В голове пульсировала мысль, что Майк здесь и, по-видимому, пытался защищать его от той, кто хотела самого Майка от Уилла спасти. Это был какой-то круг идиотизма, в котором Уилл всегда был крайним. — Почему ты не рассказал об этом полиции? — вдруг спросил Уилл, вытирая вновь повлажневшие глаза. — Мог бы сдать её, сказать, что она сумасшедшая ведьма, убившая сестру и брата Байерсов, и умыть руки. Твой шкафчик сгорел, твоя жизнь может стать хуже, если начнут копать под тебя и узнают про годы издевательств. Зачем ты здесь, на моём крыльце, в шесть утра?             Майк посмотрел на него так, словно Уилл задал самый странный вопрос во вселенной. Уилл почувствовал себя глупым. — Уилл… — он обречённо застонал и покачал головой. — Я видел эту хрень. В туалете. Ты думаешь, после такого можно просто пойти в участок и написать заявление? «Офицер, тут трёхметровый мясной хуй с петлёй на шее пытается сожрать моего любимого одноклассника, примите меры»? Они бы заперли в психушку и меня, и тебя, ещё и Эбби за компанию. Я не любитель больниц, знаешь ли. Я не хочу, чтобы ты был во всём этом дерьме один.             Уилл почувствовал, как к горлу подступает ком. Не от страха, а от того, что Майк – его личный, отвратительный дьявол – прямо сейчас казался ему светом. Был единственным, кто верил в его реальность. — Трой и остальные… — начал Уилл, пытаясь сменить тему. — Если мы уберём подклад, Сущность уйдёт? Или она перекинется на других? Знаешь ли, я не хотел бы смотреть на то, как этот идиот ссытся под себя. — А я бы хотел, — Майк безразлично пожал плечами и широко ухмыльнулся, постучав пальцами по тетради. — Эбби написала, что Существо привязано к «метке», то есть к твоей кисти. Если мы её уничтожим, то канал закроется. Тварь просто растворится. А Трой… Знаешь, мы могли бы сами вызвать эту хуйню, чтобы она его сожрала. Он думает, что ты связался с тёмной магией и я теперь умру от твоей мести. — Уилер, ты говнюк. Ты знаешь это? Натравлять это дерьмо на своих дружков – совсем опрометчиво. За что ты их так не любишь? — Уилл театрально закатил глаза и фыркнул. — Мы не будем заниматься этим. Я не хочу в один день проснуться и быть такой же безумной фанаткой тебя, как и Эбби. — А жаль!             Майк слабо улыбнулся, и в этой короткой секунде между ними проскочило что-то, напоминающее дружбу – ту, которая была у них в глубоком детстве. Ещё до того, как его, Уилла, мир сломался в смертельной гонке за собственную идентичность и существование. — Ладно, — Уилл выпрямился, поправив рукава тонкой кофты. Тепла всё также не хватало. — Нам нужно идти. Если мама проснётся и не обнаружит меня, а в доме пахнет кровью, то она подумает, что я сдох или меня утащили в другое измерение.             Ноябрьский ветер, пропитанный ледяной сыростью, бесцеремонно забирался под тонкую, совершенно не греющую кофту и футболку Уилла. Его колотило – не только от страха, но и от истощения. Глубокого, жадного в своей сути, но истощения, от которого нельзя было спрятаться. Усталость навязывалась пудовой плитой, упрямо тянула к земле, заставляя мечтать о том, чтобы просто опуститься на холодную землю и окончательно окоченеть. Он шёл еле-еле, буквально полз вслед за Майком, то и дело умоляя его идти медленнее. Майк, удивительным образом, слушался его. Сбавлял шаг, сжимал его ладонь в своей, грел пальцы те несколько секунд, что позволял Уилл. А после уже отстранялся, когда Уилл шипел на него, охраняя своё пространство.             Майк, заметив уже довольно давно, как Уилл судорожно втягивал голову в плечи, остановился на углу пустой улицы. Он молчал долго и упорно, но вид дрожащего Байерса скорее всего ему не нравился и вызывал отвращение. Уилл ждал, когда он плюнет на него и просто пойдёт вперёд, оставив его позади. Но Майк молча стянул с себя тёмно-синюю спортивную куртку с эмблемой школьной команды – ту самую, которая раньше казалась Уиллу клеймом врага, – и протянул ему. — Надень. Пожалуйста, — не терпящим возражений тоном скомандовал Майк и сам накинул куртку на плечи Уилла. — От тебя холод исходит такой, будто ты сам из морозилки сбежал… Мне не хочется шутить снова про трупы, потому что это тупые и глупые шутки, я знаю. И мне это не нравится. Да и рука… тебе нельзя её застужать. Если там начнётся воспаление, то тебе будет плохо. — Думаешь, меня волнует какое-то там воспаление, пока за мной охотится подвешенное мясное нечто? — раздражённо съязвил Уилл, и фыркнул. — Да и я привык к холоду. У нас всегда дома холод. Я люблю холод. И…             Его зубы предательски клацнули друг о друга. Он скривился, но несмело притянул к себе куртку ближе. Она была огромной, тяжёлой и всё ещё хранила тепло тела Майка. Когда Уилл продел руки в рукава, он почувствовал, как его окутал запах стирального порошка и какого-то очень приятного парфюма. Что-то неуловимо поменялось, заставило его прикрыть глаза от удовольствия, и он втянул воздух сквозь сжатые, дрожащие зубы. Это в любом случае было максимально странным – носить вещь своего мучителя, человека, который испортил его жизнь так сильно, что хотелось выбить ему все его странные мысли на счёт Уилла. Но тепло начало медленно просачиваться сквозь слои ткани, успокаивая ноющую боль в забинтованном запястье. Он и сам успокоился, доверчиво смотря из-под прикрытых ресниц. — Нам нельзя на кладбище в таком состоянии, ты так не думаешь? — Майк внезапно окинул Уилла оценивающим взглядом и щёлкнул языком. — Ты бледный как смерть, ты страшный как труп (я пошучу об этом в последний раз, клянусь!). И! Прежде чем ты попытаешься мне отчаянно возразить, – я просто вижу ситуацию, где ты героически падаешь в обморок, пока я тащу тебя на себе. Я хоть и готов, но… — неловко пробормотал Уилер, но не договорил. — Давай, сворачиваем в сторону «Бенни». — Майк, какое кафе? Нам нужно закончить с этой хренью… — начал было Уилл, закатив глаза, но Майк уже решительно зашагал в сторону небольшого придорожного заведения, чья неоновая вывеска уныло мигала в утреннем тусклом тумане. — О боже мой, ты просто невыносим, ты знаешь? — Ага! Ты часто мне такое говоришь! — счастливо кивнул Майк и снова схватил его за здоровое запястье, потащив Уилла на буксире за собой.             Они зашли внутрь. В этот ранний час в кафе был только один сонный дальнобойщик в углу и запах пережаренного масла. Майк выбрал самый дальний столик, подальше от окон, и заставил Уилла сесть рядом с собой. — Два двойных бургера, большую картошку и самый большой молочный коктейль, — выпалил Майк подошедшей не менее сонной официантке, даже не взглянув в меню. — И кофе. Две ложки сахара. Молоко или сливки – не важно.             Когда официантка ушла, за их столом повисло тяжёлое полотно молчания. Уилл неловко кусал губу, спрятав руки в длинных рукавах куртки, и чувствовал себя невероятно маленьким на этом стуле, в этом мире. И только Майк был рядом как призрак его погибшей, под слоями унижений, мужественности. — Ты когда в последний раз ел, Уилл? — внезапно спросил Майк, вглядываясь в его лицо. — Типа… по-настоящему, а не просто жевал яблоко или пил воду? У меня сестра на диете, она часто голод водой запивает или яблоко ест.             Уилл пожал плечами, изучая царапины на столе. Не мог поднять взгляд на Майка, чувствуя себя жалким. — Вчера и ел. Не надо мне говорить такое… — Уилл сглотнул, бросив взгляд на недовольного Майка, который хотел услышать от него больше. — После смерти Джейн всё стало безвкусным. А потом начались галлюцинации, словно я ем какую-то… испорченную еду с личинками, которые до сих пор шевелятся внутри меня. Не люблю вспоминать, но я уж точно не любитель есть, хотя иногда хочется просто взять и нажраться до отвала, чтобы потом плохо стало…             Майк стиснул зубы. Под светом люминесцентных ламп Уилл выглядел ещё хуже: кожа казалась почти прозрачной, сквозь неё отчётливо проступали синеватые вены на висках и тонкие косточки ключиц. Наверняка думал о том, как он не развалился от толчков в коридорах или от грубых избиений в туалете. — Ты кожа да кости, Уилл, — голос Майка дрогнул от смеси гнева и вины. — Ты исчезаешь, ты в курсе? Я видел тебя однажды в раздевалке… но это было год назад где-то. Твои рёбра, они… я думал, ты просто такой от природы – тощий. А ты просто не ел, пока я… — Пока ты смеялся над тем, что я «недостаточно мужик», как смеялся и мой отец, — тихо закончил Уилл и невесело рассмеялся. — Да, Майк. Это забавно. Я «сижу на диете», словно очередная твоя девчонка.             Официантка принесла заказ. Запах горячего мяса и специй ударил в нос, и желудок Уилла отозвался резкой, болезненной судорогой. Даже если он ел вчера, и той еды ему бы хватило на несколько дней как минимум, но слюна наполнила рот. Он несмело взял картофелину фри. Она была горячей и солёной. Настоящей едой, а не жалкими остатками, которыми кормила его Джойс до вчерашнего дня. — Давай, давай, ешь, — Майк пододвинул к нему тарелку с бургером и отвернулся к окну. — Если ты не съешь хотя бы половину, я тебя ни на какое кладбище не пущу. Я серьёзно. Либо умирай от еды, либо умирай голодным в пасти чудища. — Ты выглядишь глупо, когда командуешь. А ещё, это слишком много для моего желудка, — тихо хмыкнул Уилл, но покорно взял бургер и сглотнул. Он представил, как настоящая еда хрустит на зубах, как приятным теплом наполняется желудок. — Хэй, я прекрасный капитан! И… не сможешь съесть? Это много? Наверняка, я что-то не понимаю в диетах, потому что я бы с лёгкостью съел всё это… — неловко закончил Майк, сделав глоток своего кофе. — Это чертовски много. Но, в любом случае, я оставил свои деньги дома. Надо было раньше сказать, что мы завернём сюда. Я не хочу быть твоим должником. — Господи, забей, Уилл. Просто думай о том, что это взятка грубого Майка Уилера за твоё молчание. — Идиот.             Уилл откусил кусочек. Вкус был настолько интенсивным, что на глаза снова навернулись слёзы. Он начал есть – сначала медленно, а потом всё быстрее, словно боясь, что Майк отберёт у него эту еду, начав насмехаться над ним. Сам же Майк наблюдал за ним, кушая гораздо медленнее. В его взгляде не было брезгливости, только пугающая сосредоточенность, от которой, почему-то. Не хотелось прятаться. — Знаешь, — Майк заговорил, когда Уилл потянулся за коктейлем. — Я наблюдал, как ты рисовал в столовой. Всегда один, в том дурацком углу. Я подходил, чтобы вырвать страницу, но на самом деле, я просто хотел смотреть на то, как ты рисуешь. В твоих рисунках было столько жизни, Уилл. Я буквально влюблялся в твоё творчество. Ещё с тех самых пор, когда ты и Джейн… — Просто не продолжай. Поэтому ты их рвал? — Уилл сделал первый глоток. Его пересохшие губы вжались в эту трубочку, и только тогда он понял, насколько он был обезвожен. — Я завидовал, — Майк опустил голову, лениво размешивая сахар в подстывшем кофе. Уиллу хотелось захихикать – эти их диалоги походили на исповедь первого свидания. — Типа, тебе достаточно карандаша, чтобы зависнуть и сбежать в другой мир. А мне… я создан для одобрения толпы. Нужно, чтобы Трой и Джеймс смеялись над моими шутками, иначе я чувствовал, что меня нет. Нужно, чтобы девчонки, которые мне совсем не нравились, видели во мне красавчика.             Уилл посмотрел на Майка. Видел не его дорогую, но теперь испачканную в грязи одежду; видел не его кудри, в которых осталась крошечная веточка. Видел такого же человека, как и он. Которого он не смел оправдывать, потому что Уилл никогда бы не смел издеваться над кем-то. — Ну, значит, ты жалкий. Притворяться сильным, грубым и «своим в доску», когда ты не такой – это жалко. Да и ты красавчик. — Похоже на то, — Майк слабо улыбнулся и тут же закашлялся. — Ч-что? — Ничего, Уилер, тебе послышалось. — Эм, ладно?.. — Майк неловко начал стучать ложкой по чашке. У Уилла задёргался глаз. — Слушай, Уилл… ты правда думал, что именно я – из всех людей – решил убить твою кошку?             Уилл раздражённо выдохнул, взяв картошки фри. — Мы можем не говорить о мёртвых кошках, когда я ем, Майк? У меня аппетит пропадает. — Но его глаза против его воли наполнились слезами. — Ты ненавидел меня больше всех. По крайней мере, теперь я знаю, что ты лишь делал вид, потому что ты лживый придурок. Думаю, это было логичным для меня в тот момент. — Я никогда не хотел и не захочу твоей смерти, — упрямо пробормотал Майк, подбирая слова. — Я всегда кричал тебе гадости, потому что я идиот, придурок, и человек с низкой самооценкой. — Хватит унижать себя, Майк. Это вызывает во мне лишь раздражение. Дай мне просто покушать. Пожалуйста.             Уилл допил коктейль. Чувство сытости принесло с собой странную, зыбкую уверенность в будущем. Впервые за долгое время его рука не дрожала. Он посмотрел на Майка, и в этом взгляде уже не было ледяной ненависти – лишь усталое понимание и горечь правды, которую он теперь нём. Тело наполнялось теплом. Уилл сыто прикрыл глаза, думая о том, что прямо сейчас вздремнёт здесь. — В любом случае, спасибо за еду, Майк, — тихо прошелестел Уилл, и зевнул. — Я верну тебе деньги, если останусь живым. И за куртку. В ней правда теплее.             Майк приподнял брови и раздражённо фыркнул, расплачиваясь с подошедшей официанткой. — Да не нужны мне твои деньги, Уилл! — буркнул Майк и нахмурился, когда Уилл из последних сил принялся запихивать в себя фри.             Туман за окнами кафе на мгновение прорезал резкий, ритмичный свет красно-синих маячков. Уилл замер с зажатой в руке картофелиной, словно какой-то преступник, а Майк инстинктивно выпрямился, загораживая его собой от входа. Но бежать было некуда. Один был потерпевшим, другой – пострадавшим. И вся их дружба-ненависть, что приобрела странный оттенок перемирия за сутки стала ничем перед законом.             Дверь звякнула колокольчиком, и в помещение вошли двое: офицеры Каллахан и Пауэлл, от которых пахло утренним холодом, сыростью и дешёвым табаком. — Ого, какие люди! — присвистнул Каллахан, окинув их коротким, вопросительным взглядом, задержавшись на огромной синей куртке Майка, в которой Уилл буквально тонул. — Байерс и Уилер. Рановато для завтрака, не находите? Вы тут собрались, чтобы обсудить очередную пакость? Проедем в участок, малолетние хулиганы.             Дорога до участка прошла в звенящей тишине. Уилла и Майка посадили на заднее сиденье патрульной машины. Уилл прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как сонный Хоукинс проплывал мимо. Он не слышал попыток Майка завести разговор, не слышал его злобного крика, направленного на офицеров. Он чувствовал себя во сне, где реальность расслаивалась: в одной он был поджигателем, жертвой буллинга, а в другой – жертвой проклятия; в третьей – просто уставшим мальчиком, переживший неудачный суицид, последствия которого до сих пор остались для него загадкой; в четвёртых… он был просто счастливым, наевшимся парнем, которому было тепло... Возможно, он жил и двигался только на чистом топливе из ненависти Эбигейл, направленной на него. Возможно, Сущность хотела убить его самостоятельно, поэтому не дала заблудшей душе окончательно улететь куда-нибудь в ад, где он будет вечно спасать мёртвую сестру из-под обломков.             В участке их разделили по разным кабинетам. Майк, прежде чем его увели, успел бросить на Уилла взгляд, полный такой отчаянной решимости, что тот невольно вздрогнул и скривился. Он не знал, в чём именно был план Майка, но тот явно был сумасшедшим. Ещё больший, отчаянный псих, чем он сам.             Допрос начался мягко, почти по-отечески. Пауэлл поставил перед Уиллом бумажный стакан с тёплым чаем, а Каллахан присел на край стола, листая рапорт о вчерашнем происшествии. С Майком работал Хоппер, насколько Уилл успел понять. — Уилл, послушай, — начал Пауэлл, понизив голос. — Мы знаем про шкафчик от учителей и очевидцев – твоих… школьных приятелей. Мы также знаем и про зажигалку с растворителем. В наше время, после Колумбайна и всего того, что творится в стране… Парень, понимаешь? Нам не нужны школьные теракты. Не нужны новые жертвы на первых полосах газет, особенно в нашем небольшом городке. Это очень серьёзно. Это срок, если дело пойдёт по статье о предумышленном поджоге в общественном месте. Но, мы…             Уилл молчал, глядя на пар, поднимающийся от чая. Его пальцы судорожно сжимали ткань синей куртки Майка. Он чувствовал, как внутри закипает привычный страх и ужас перед последствиями – о тех, о которых он не хотел думать, предаваясь мести и жажде унизить, растоптать, сломить.             В этот момент дверь приоткрылась из-за сквозняка, и из соседней комнаты донёсся резкий, взвинченный голос Майка. Он не просто говорил – он почти кричал на шерифа. — Да какая разница, что он поджёг мои вещи?! Это я его довёл! Я, Трой, Джеймс – да вся школа над ним издевалась и издевается! Мы ломали его вещи, мы травили его три года подряд! Если бы кто-то вылил на вас ведро помоев или попытался изнасиловать, вы бы тоже взялись за канистру! Я беру всю вину на себя! Я подстрекал его, это была моя идея! Я виновен!             Каллахан и Пауэлл переглянулись. Пауэлл потёр переносицу и вздохнул. — Но, мы прекрасно осведомлены о буллинге. Мистер Кларк несколько раз писал доносы от своего лица, но директор твоей школы не хотел, чтобы это выходило за пределы школьного коридора. Так что, после этого… ммм… происшествия, он пошёл прямо к нам и написал огромный донос на всех причастных. Я не знаю, что между тобой и Уилером, но он из кожи вон лезет, чтобы тебя выгородить.             Каллахан наклонился ближе к Уиллу. Его лицо смягчилось, и он едва заметно печально улыбнулся, пока Уилл был в прострации от действий мистера Кларка. Он думал, что тот его ненавидит… — Мы прекрасно знаем твою маму. Джойс – хорошая женщина, хоть ей и пришлось несладко после смерти твоей сестры. Мы знаем, что у вас дома… непросто, — он взглянул на руку Уилла, где торчали бинты. — Но она любит тебя. Ты можешь ей доверять. — Мы не хотим закрывать тебя, Байерс, — добавил Пауэлл, но уже без прежней жесткости, хотя её и не было. — Мы видим твоё состояние, видим записки неравнодушных школьников, которые защищают тебя – их притащил Кларк вместе со своим заявлением. Так что, если ты и твоя мама захотите написать ответное заявление – о буллинге, о доведении до крайнего состояния – мы примем его прямо сейчас. Хоппер готов самостоятельно рассмотреть его в особом порядке. Мы можем отправить тех, кто тебя травил, в подростковое СИЗО на переменку, чтобы они поняли жизнь.             Уилл почувствовал, как в горле встаёт ком. Он вдруг отчётливо представил Троя в камере, испуганного и жалкого. Но вместо оглушительного триумфа, он почувствовал странное желание защитить. Не Троя или Джеймса, – ему было абсолютно всё равно на тупых громил, – а Майка. Если он возьмёт вину на себя, то Сущность не исчезнет и уж точно уничтожит Уилла навсегда. — Стоп, ты слышал, что Уилер сказал? Изнасилование? — Каллахан приподнял брови, пока Уилл думал о том, что сказать. — У них в школе хоть камеры стоят? Может, проверку на них натравим? Мне никогда не нравился Коулман. Урод полный и… — Я… — Уилл наконец подал голос и поднял глаза. Полицейские резко повернулись на него. — Я в порядке. Я не думаю, что издевательства продолжатся. Я здорово их напугал. Они больше ко мне не сунутся. Не стоит никого из них сажать.             Пауэлл удивлённо приподнял брови. — Ты уверен? Это твой шанс прижать говнюков и избавиться от них. Они могут перейти на кого-то другого – такова природа ублюдков. — Я сам всё закончу, — твёрдо ответил Уилл, и в его голосе прозвучали те стальные нотки, которые заставляли Майка слушаться. Восхищаться. — По-своему. Я не какой-то мститель… Эм… точнее, больше нет. — Он стушевался на мгновение.             Каллахан хмыкнул, в его глазах промелькнуло нечто вроде уважения. — Ха, и правда! Характер у тебя отцовский, Байерс, хоть ты на него совсем не похож. Ладно. Оформим это как неосторожное обращение с огнём и хулиганство с учётом «смягчающих обстоятельств» со стороны Уилера. Идите, посидите в коридоре. Мать заберёт тебя через полчаса.             Когда Уилл вышел в коридор, Майк уже ждал его у входа, прислонившись к стене. Он выглядел измотанным, но как только увидел Уилла, его лицо просветлело. Уилл невольно улыбнулся. — Хоппер чуть не прибил меня. Они тебя не сильно прессовали? — шепнул Майк, когда они вышли на крыльцо участка. — Не-а, — Уилл посмотрел на свои руки. — Я слышал твой громкий монолог. Мне кажется, что все слышали, и теперь думают, что ты немного поехал головой. Глупый поступок, Майк. И на хрена ты упомянул, что Трой сделал?             Майк лишь повёл плечом, скрывая смущение. Он осторожно, почти невесомо, попытался положить руку на предплечье, чтобы уже по устоявшейся между ними привычке сжать, но Уилл резко одёрнул руку, спрятав её в глубокий карман. — Не трогай, — прошипел Уилл и наступил Майку на ногу. — Мы ещё не на кладбище, чтобы ты хватался за меня как маленький, глупый ребёнок, который боится призраков и скелетов на Хэллоуин.             Майк понурился, но спорить не стал. Уилл лишь обречённо прикрыл глаза, стараясь не смотреть на лицо Уилера. — Ты выглядишь как побитый щенок. Хватит. — Я так не выгляжу! — Пффф… почаще смотри в зеркало, уничтожитель чужих сердец. — Уилл? — дождавшись, когда Уилл вопросительно промычит, Майк смущённо положил руку на плечо. — Я знаю, что твоё доверие не купить одним признанием в полиции, но… Я постараюсь, правда. — Ловлю тебя на слове, Уилер.             Они двинулись прочь от участка, оставляя за спиной тёплый свет мигающих ламп и запах жирных пончиков. Впереди было только кладбище, лес, где среди забытых могил их ждало нечто, что не знало ни жалости, не верило в раскаяние Эбби.             Майк и Уилл покинули пределы Хоукинса, когда серое небо начало наливаться тяжёлым, предвещающим снег свинцом. Шоссе было пустым, и только хруст гравия под их подошвами нарушал неестественную тишину. Майк шёл чуть впереди, постоянно дёргался от каждого шороха в придорожных кустах. Он пытался храбриться, болтал без умолку, перескакивая с темы на тему. Но его голос то и дело срывался на высокой ноте. Это заставляло Уилла непроизвольно умиляться. Он хихикнул даже, не выдержав. Майк резко вздрогнул и загнанно посмотрел на него. — Б-байерс! Не смейся! Ты меня пугаешь даже больше, чем весь этот лес и его обитатели!.. — он громко сглотнул и отвернулся, упрямо идя вперёд. — Когда это всё закончится, я прилюдно извинюсь перед тобой, а потом и Троя с Джеймсом заставлю… И скажу, что это я надоумил тебя поджечь всё к чёрту! Я обещаю, я выбью из них всю дурь, если они сунутся ещё хоть раз к твоей слабой тушке. И Эбигейл… Боже, она реально чокнутая. Ритуалы, подклады… Кто вообще в наше время верит в такую чушь, а? Просто совпадение, галлюцинации от стресса… правда ведь? Ты тоже так думаешь? Я не хочу быть психом, что верит...             Майк резко обернулся, услышав какой-то шум на дороге. Его глаза лихорадочно бегали по пустоте, по которой прыгал заблудившийся кролик. Майк выглядел как натянутая струна, которая вот-вот лопнет или расплачется, словно впервые в жизни заметив животинку. Уилл же шёл упрямо, ровно. Сам сжимал руку Уилера, чтобы тот не отставал. Синяя куртка Майка, великоватая ему настолько, что он просто тонул в ней, всё ещё сохраняла остатки тепла, и это было единственным, что удерживало Уилла от того, чтобы просто лечь в дорожную пыль и не вставать от страха. Колени его тряслись.             Глядя назад, прямо в лицо Майка, Уилл не чувствовал благодарности за то, что он рядом. Осознание, которое обухом ударило его по голове минуту назад, заставляло чувствовать горечь и трезвую ясность их положения. Он видел, как Майк вздрагивал от звука собственного голоса, как судорожно сжимал кулаки. — Ты можешь пойти домой, Майк. Я тебя не держу, — устало улыбнулся Уилл, делая шаг навстречу тёмному лесу.             «Он просто боится», — думал Уилл, втягиваю голову в плечи. — «Боится того, что сотворил со мной». — Ч-что?! — голос Майка сорвался. Уилл лишь пожал плечами. — Ты услышал меня.             Уилл понимал, что вся эта внезапная забота, эти бургеры в кафе, эти признания в полиции, эта куртка и дневник Эбби – это всё лишь попытка Майка загладить вину перед ним, потому что она пожирала его. Майк Уилер испугался последствий. Он испугался, что он сядет, что его родители откажутся от него, что он перестанет быть главным в школе, авторитетом… Майк Уилер осознал, что чуть не стал причиной чьей-то смерти – не в драке, а в тихой ванной комнате, в пламени школьного коридора, во рту Сущности, которая была вызвана из-за него. Перспектива видеть Уилла в своих кошмарах до конца жизни пугала его. Это не было любовью, да даже дружбой не было. Это был эгоистичный инстинкт самосохранения – Майк просто хотел закончить с Уиллом, починить его, чтобы собственная совесть перестала кричать, кровоточить, уничтожая и так нестабильную психику.             «Как только мы выкопаем эту чёртову кисть, как только тварь исчезнет – он уйдёт», — Уилл прикусил губу до боли, до крови. Он прикрыл глаза и пошёл прямо так – не видя дороги, слегка сбиваясь с шага, но упрямо идя вперёд. Стало больно где-то в груди. «Он вернётся в свою стайку неудачников. Трой посмеётся над его героизмом, Джеймс хлопнет приятеля по плечу, Эбби заплачет, потому что он обратит на неё внимание… Майк снова станет тем, кем был. Он снова будет смеяться, когда меня будут толкать в лужу, потому что именно так работает его стадный инстинкт. Его глупый свет – это всего лишь фонарик, у которого скоро сядут батарейки. Он уйдёт и я останусь в одиночестве». — Уилл? Ты чего замолчал? Ещё и глаза прикрыл… спать хочешь? Споткнёшься и колени себе разобьёшь ведь, дурак, — Майк остановил его, схватив за плечо. Его лицо было бледным, покрытым мелким холодным потом. Его глаза горели. — Ты ведь не передумал? Нам осталось немного. Скоро кладбище, а потом… — Я здесь, Майкл, — сухо отозвался Уилл и прокашлялся – горло першило. — Просто иди и не обращай на меня внимания. Твоя болтовня мешает мне слушать. — Слушать что? — Майк замер, разомкнув пальцы на его плече. — Скрежет.             Они подошли к ржавым, покосившимся воротам старого кладбища. Здесь туман был густым, осязаемым, липким. Уилл слышал, как под землёй копошатся черви, прогрызая себе путь наружу, чтобы не задохнуться во влажной почве. За оградой деревья стояли как обугленные скелеты чьих-то надежд и грёз, а тишина была такой плотной, что Уилл слышал звон в ушах. Он сглотнул, и на мгновение почувствовал, как на языке рассыпается земля. Уилл дёрнул головой. Очередная нервная реакция тела на стресс. Он устало выдохнул.             Майк достал из кармана тетрадь и фонарик. Его руки дрожали так, что он едва не уронил эту хрень в грязь. Снова. Уилл хихикнул от того, как храбрость Майка таяла на глазах, становясь тихим блеянием отчаянного барана. Он постоянно оглядывался, его дыхание стало частым и неглубоким. Уилл не хотел, чтобы у него случилась паническая атака. — Ладно… ладно! Та-а-ак… Согласно записям этой шл… э… Эбби, нам нужно в самую старую секцию. Я там никогда не был, но она очень подробно описала, где это, — Майк поправил кудри, что прилипли ко лбу от влаги. — Пошли, Уилл. Держись рядом. Если что… я… я полезу в драку! Я сделаю это ради тебя, слышишь? Я сильный.             Уилл оглушающе громко чихнул несколько раз, и Майк вскрикнул, тут же дав смеющемуся как не в себе Уиллу подзатыльник. — Не смеяться! Дурак, придурок! Я чуть не умер!             Уилл, отсмеявшись, посмотрел на него почти с жалостью. Майк Уилер, тупой король школы (хотя из тупого в нём только характер), сейчас выглядел как побитая собака, пытающаяся рычать на тень. Но, несмотря на всё недоверие, что пульсировало внутри него, окутывало неприятной плёнкой отчаяния, Уилл чувствовал, как внутри шевелится что-то ещё. Он не хотел, чтобы Майк уходил. Он… Уилл опустил взгляд на камни надгробий перед собой, пробираясь через мох и редкие заросли кустарников. Он был влюблён в того мальчишку, который раньше пускал вместе с ним воздушных змеев. Который был всегда учтив, всегда вежлив, несмотря на то что его семья жила в бедности, пока он не знал цену деньгам. Он знал, что их сегодняшний союз – временная сделка с дьяволом. Но прямо сейчас, в этом мрачном тумане, Майк был настоящим маяком света, светящим собой только для него.             Трава под ногами кое-где была сухой и ломкой, хотя вокруг стояла настоящая, зимняя влажность. Чем дальше они углублялись, тем отчётливее Уилл слышал звук натянутой верёвки. Он шёл отовсюду – из-под земли, из-за крон деревьев. Просто: отовсюду. Весь воздух был пронизан скорбью. Уилл прикрыл глаза, и перед внутренним взором открылась неприятная картина. Надгробие Джейн. двадцать второе марта тысяча девятьсот девяностый год – шестое ноября две тысячи третий год. Было бы очень весело, если бы рядом расположилась и его могила тоже. Те же самые числа, только один единственный год другой. — Мы на месте, — прошептал Майк, останавливаясь у границы участка, заросшего терновником. Уилл по инерции врезался ему в спину, болезненно простонав. Потёр покрасневший от холода и удара нос.             Впереди, среди поваленных, заросшим мхом камней, виднелась свежевскопанная земля. — Ты уверен, что это именно то самое место…? — Угу. В дневнике написано. — В твоём дневнике не написано, как Эбби текла по тебе? — Уилл, блядь, сейчас не время! — Майк покрылся красными пятнами, пока Уилл раздражённо двинулся дальше. — Не воспринимай всё, написанное этой истеричкой, за чистую монету.             Майк направил луч фонарика вперёд. Свет выхватил из темноты странные предметы: по кругу были расставлены не менее странные, уродливые куклы, сделанные из старой мешковины и обмотанные волосами – длинными волосами Уилла, которых теперь не было. В центре круга земля была выжжена, заражена смертью.             Уилл почувствовал, как его затошнило, когда он увидел куски какого-то мяса. Запах гнили и старого лака для волос – того самого, что он чувствовал от Эбигейл – ударил в нос с удвоенной силой. Он сплюнул и сжал рот ладонями. — Моя кошка… — выдохнул Уилл, глядя на пустую землю. — Она приносила её органы сюда?..             Майк больше не говорил. Он молча подошёл к центру круга, где земля была свежей, и начал рыть её голыми руками, отбрасывая в сторону грязные тряпки и кости. Он действовал ожесточённо, словно пытался выкопать не кисть, а собственное прощение. — Почему ты думаешь, что она будет именно… — Нашёл! — с безумной радостью на лице выкрикнул Майк, вытаскивая из грязи нечто синее, истлевшее.             В ту же секунду скрежет верёвки стал оглушительным. Туман вокруг них закрутился в воронку, и из теней, отделяясь от ствола старого вяза, начала материализоваться старая знакомая фигура. Высокая, безразмерная Сущность с петлёй висильника на шее.             Майк отшвырнул тетрадь в сторону и, лихорадочно шаря руками в сухой траве, наткнулся на черенок старой, проржавевшей лопаты, брошенной здесь, видимо, ещё доисторическими могильщиками. Ну или Эбби, которая копала здесь ямки, не желая портить свой идеальный маникюр. Он вцепился в неё так сильно, что костяшки пальцев побелели, и встал в неуклюжую боевую позу, перекрывая своим телом Уилла. Его плечи ходили ходуном, дыхание вырывалось из груди рваными, белыми клочьями пара. Он выглядел нелепо – подросток, почти мужчина, с обломком железа против первобытного мрака. Но в его остекленевшем взгляде билось нечто запредельное, самоубийственное. У Уилла задёргался глаз. — Только попробуй! — прохрипел Майк, обращаясь к пульсирующей пустоте между деревьями. — Только сунься и я тебя на куски покрошу!             Уилл ударил себя по лицу рукой и закричал Майку на ухо, оглушая его: — Хватит геройствовать попусту! Нам надо сжечь… сжечь этот предмет! Или ты забыл уже, что там писала та дурнушка?!             Внезапно из-за массивного ствола векового вяза донёсся приглушённый, захлёбывающийся всхлип. Уилл вздрогнул, его зрачки расширились. Из-за дерева медленно вышла Эбигейл. Она выглядела тенью самой себя: некогда идеальная укладка превратилась в спутанное гнездо, на щеках запеклась гарь, вперемешку с тушью, а пальцы были изрезаны в кровь – видимо она сама пыталась выкопать подклад, прежде чем понять, что она не может сделать этого из-за страха за собственную жизнь. Уилл мог бы решить, что она сбежавшая из их местной лечебницы психичка, если бы не знал её. — Вы пришли! — со слезами на глазах всхлипнула она, глядя на Майка и Уилла с таким лютым отчаянием, будто уже видела их двоих в могилах. — Я пробовала откопать подклад, но не смогла! Я приносила подношения, я не хочу, чтобы оно проливало вашу кровь! Майк, уходи отсюда! Оно и тебя убьёт! — Заткнись, Эбби! Просто заткнись! — сорвался на крик Майк, направляя лопату уже на неё. — Ты убила его кошку, его сестру! Ты едва не убила его самого! Ты думаешь, что я просто убегу отсюда?! — Да! Это не твоя вина!             Уилл, стоявший за спиной Майка, неожиданно почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом, а мурашки пробежались по коже шеи. Запах гнили заполнил лёгкие, вытеснив кислород. Он видел то, чего не видели они: над головой Майка, прямо из морозного воздуха, из густого тумана отчаяния, опускалась петля из грубой, засаленной верёвки. Она покачивалась в такт воображаемого дыхания монстра, что пришёл по его душу. Уилл бросился к Майку, опрокинув его на землю, потому что дыхание, это разлагающееся тепло, касалось затылка. — Майк, мать твою! — голос Уилла сорвался на отчаянный крик. Он вцепился в локоть опешившего парня, чувствуя, как под пальцами перекатываются напряжённые мышцы. — Майк, к чёрту лопату! Сжигай её на хрен! Сжигай кисть прямо сейчас! — Уилл, погоди, я… я справлюсь, отвлеку Сущность, пока ты… — Майк хмурился, пытался храбриться, хотя его челюсть сводило от холода. Он упрямо поднялся на колени, не выпускал лопату, веря, что физическая сила сможет остановить кошмар. — У тебя мозги совсем отвалились, Уилер?! — Уилл затряс его, срываясь. — Оно не будет драться с тобой по правилам! Оно не забьётся под скамейку, как я! Оно уебёт тебя рукой и даже не заметит! Вспомни, что было в чёртовом туалете! Сжигай прямо сейчас! Это вещь Джейн, оно держится за память о ней!             Эбби явно тоже заметила колышущуюся над Майком петлю, вскрикнула и бросилась вперёд, к ним. Выхватывая из кармана спички. Её руки дрожали так сильно, что она рассыпала их по выжженной земле. — Я помогу! — завопила она и Уилл только сейчас понял, насколько они все громкие. Он почти не слышал уродливых звуков Сущности.            Существо издало звук, похожий на хруст ломающихся позвонков. Верёвка натянулась. Уилл видел, как разлагающиеся, длинные пальцы потянулись к шее Майка. В этот момент Уиллу стало плевать на свои обиды, на буллинг, на страх остаться в одиночестве, потому что Майка реально могли прибить прямо сейчас. И уже навсегда. Он видел перед собой единственного человека, который пошёл за ним. Он видел одиночество, на которое тот его обрёк. — Майк, оно рядом с тобой! Жги! — взмолился Уилл, не зная, куда деть руки. Беспомощное желание сделать всё и сразу самому ударило в голову. Он смотрел на суматошную Эбби, ползающую по земле в поисках не промокшей спички. Его собственные слёзы мгновенно замерзали на щеках, превращаясь в крошечные ледяные кристаллы. — Если ты не сожжёшь, оно убьёт нас обоих! Ещё и эту дуру прихватит! — Да плевать мне на неё!             Майк наконец посмотрел в глаза Уилла и увидел в них не ненависть, а тот самый первобытный ужас за него, за Майка. Это осознание ударило сильнее любого монстра. Он отбросил лопату, выхватил из-за пазухи зажигалку («У тебя всё это время был огонь?!» «Я иногда курю, Байерс!») и синюю кисть, покрытую комьями кладбищенской земли. — Прости, Джейн, — выпалил Майк и, без особого раскаяния, щёлкнул колёсиком.             Огонь робко лизнул щетину кисти, и в ту же секунду кладбище огласил звук, от которого у Эбби из ушей потекла кровь – это был вопль тысячи разочарованных, голодных глоток. Существо рвануло вперёд, его когти полоснули воздух в сантиметре от грудной клетки Уилла, но пламя уже охватило дерево и ворс. Чёрный, едкий дым поднялся к небу, и в этом дыму Уилл на мгновение увидел лицо сестры, смотрящее на него с той самой детской непосредственностью. Только сейчас оно было печальным, но, наконец-то, спокойным. Уилл на мгновение забыл о том, что хотел к ней.             Кисть догорела, превращаясь в прах. Фигура таяла под этим дымом. Скрежет верёвки затих, сменившись обычным свистом ветра в голых ветвях вяза.             Они остались стоять втроём в сером рассвете дня. Эбби рыдала, уткнувшись лицом в свои колени. Майк тяжело дышал, всё ещё сжимая обугленный черенок кисти, который не догорел. А Уилл… Уилл просто стоял, чувствуя внутри себя звенящую, вакуумную пустоту. Он дёрнул носом и закашлялся от горечи проклятого пламени. — Всё? — хрипло спросил Майк, оборачиваясь к нему.             Уилл посмотрел на свою забинтованную руку, на синюю куртку Майка, которая теперь медленно пропитывалась чёрной грязью. — Оно ушло.             Он снова закашлялся. Тишина, воцарившаяся после исчезновения Сущности, была неестественной, звонкой и холодной, словно битое стекло, на которое он наступил однажды. Он помнил, как ему повезло – ни один осколок не поранил ногу, но страх перед крошечной почти звёздной пылью остался.             Он снова закашлялся и недоумённо нахмурился. Его лицо приобрело оттенок мокрого мела. Он широко открыл рот, пытаясь вздохнуть, но вместо воздуха из его горла выплеснулся густой, тёмный сгусток крови. Она потекла по подбородку, мгновенно пачкая воротник и так уже грязной, синей куртки Майка, окрашивая её в тёмно-бурый цвет, который расползался пятном и на груди тоже. — Уилл?.. — голос Майка сорвался тихим, еле слышным всхлипом.             Уилл медленно прижал руку к груди – ту самую, левую, что была забинтована сейчас. Сначала Майк не понял, в чём дело, но Уилл отшатнулся назад, уперевшись бёдрами об старую могильную плиту. — Что с тобой...? Уилл? Мы же… избавились… Почему ты… — Майк горько рассмеялся, резко бросаясь к нему. По его грязному лицу текли слёзы. Смех превращался в истерику. — Нет… нет, нет, нет!             Уилл вспомнил, как чёрные, разлагающиеся когти полоснули воздух. Он вспомнил. Удивительно, но они не коснулись его одежды – лишь плоти под ней. Майк резко опустил его на землю, приподняв футболку. На животе Уилла, прямо сквозь тонкую ткань, зияли четыре рваные, неестественно глубокие борозды. Кровь не просто сочилась – она хлынула наружу горячим, неостановимым потоком. Пропитывала одежду, стекала на выжженную ритуалами землю. След был настолько глубоким, что обнажал пульсирующие в агонии внутренности.             Эбигейл, увидев это, издала тихий всхлип и отвернулась, не желая смотреть на них. Уилл не знал, было ли ей больно, или она радовалась каким-то своим победам. В любом случае – ему было всё равно. Холод захватывал его сознание. Больше не было приятной тёплой воды вокруг него. Он умирал. Мир вокруг кружился в безумном вихре из теней деревьев и красных пятен. Он чувствовал, как жизнь уходит. Не мягко, как в ванной, а грубо и болезненно отчаянно, с каждым толчком сердца, выплёскивая кровь сквозь пальцы Майка на его грязные штаны и землю.             Он смотрел на Майка. В его зелёных глазах, таких огромных сейчас, затуманенных подступающей темнотой, не было злости за медлительность, не было страха за одиночество. Рядом с ним был Майк. По ту сторону изгороди его ждали Джейн и Эл. Больше он не был одинок. Холод кладбищенской земли теперь казался ему ласковым приглашением. Тишина была холодной. Он не был одинок. Его любили.             Его губы, окрашенные в ярко-красный цвет помады, которую однажды нанесла ему Джейн, играясь во «взрослых», шевельнулись. Он чувствовал, что должен был сказать, как любил Майка в двенадцать, как ненавидел в тринадцать, как уважает в шестнадцать. — Майк… — выдохнул он, и этот шёпот был тише шелеста сухой травы или листьев дерева во время лёгкого ветра весной.             Он видел, как Майк что-то говорил ему, может, даже, кричал. Он не слышал. Рука, сжимавшая живот, бессильно соскользнула, оставляя на синей куртке Майка кровавый след. Его голова безвольно откинулась назад, ударившись о подножье старого надгробия. Его глаза смотрели в серое, равнодушное небо Хоукинса, пока Майк с диким воплем крепко сжимал его, пытался зажать рану, из которой вытекала их реальность.             Тишина наступала. Майк завыл, нарушая хрупкое пространство диким, пронзительным звуком, который был неуместен здесь и сейчас. Уилл хотел спросить, почему же он так сильно горюет, но понял, что не может шевелиться. Может лишь смотреть на серое, равнодушное небо и мечтать об облаках. Он так скучал по ним. Он так скучал по нему. — …Мы же сделали всё правильно! Уилл! Смотри на меня! — редкие слова Майка падали в разрозненную когтями Сущности реальность, заставляя его быть таким же равнодушным, как и это небо.             А Джейн тоже была равнодушной к нему, когда умирала? Он надеялся на это. Он не хотел, чтобы она была погребена в землю, когда последний миг её жизни был полной противоположностью его – агонией. Он мечтал, чтобы Джейн пришла к нему. Он хотел, чтобы… она сказала, что он достоин жизни. Удивительно отчаянно, да? Просить у мертвеца разрешение на жизнь. Хотя бы на чуть-чуть. Он хотел обнять маму, потому что соскучился по ней. Он хотел сказать о том, что любит Джонатана, хотя единственное, что он писал ему – это вопрос «Ты приедешь этим летом?» И Джонатан не приезжал. Он хотел покататься на велике в последний раз, ощутить ветер и солнце на коже, он так… он так многое не сделал.             Свежая кровь Уилла, смешавшись с пеплом сожжённой кисти, пропитав выжженную землю ритуального круга, достигла чего-то глубокого. Чего-то, что Уилл не понимал, не желал понимать. Было ли то отчаянное «я хочу жить», сорвавшееся последней мыслью угасающего сознания, или что-то ещё. Но надгробие самоубийцы, о которое опирался Уилл, пошло трещинами.             Из тумана, который внезапно потерял все краски, став серым, снова начало создаваться Существо. Но теперь оно не было призрачным силуэтом, пугающим всех и каждого своим видом. Оно обрело плоть – уродливую, состоящую из переплетённых корней, старых верёвок, костей, насекомых. Оно больше не возвышалось над ними, не заслоняло остатки рассвета. Воздух вокруг наполнился невыносимым смрадом вечного холода. — Почему ты не уходишь, Генри?! Я же принесла тебе жертву, он мёртв! Пожалуйста, не убивай нас…             Существо медленно повернуло голову в её сторону. У него не было лица в привычном смысле, только бельмо на глазу. Другое же было ярко-голубым, живым. Единственным живым в этом теле. Единственным цветным в реалиях смерти. Оно протянуло свою длинную, костлявую ладонь к Уиллу.             Разлагающиеся, удлинённые пальцы монстра почти нежно, с каким-то отрешённым любопытством, коснулись окровавленной щеки подростка. Уилл вскрикнул – то был тонкий, захлёбывающийся звук, – и его тело выгнулось дугой. В этот момент Существо, словно пробовало на вкус его отчаяние, желание жить, прекратить страдания. Оно внезапно хмыкнуло.                       Майк, обезумев от страха и ужаса, крепко сжал Уилла. Дрожал, но не отстранялся. — Отойди от нас… — прохрипел он отчаянно. Его голосовые связки не работали. — Я убью себя, только дай ему жить…             Существо даже не вздрогнуло. Оно медленно повернуло лицо к Майку. Послышался звук, похожий на бас – оно смеялось. Гулкий, безжизненный смех вибрировал в грудной клетке Майка, заставляя его замереть испуганным зверьём на месте.             Затем монстр снова перевёл взгляд на Эбби, которая молча рыдала, размазывая грязь по лицу. — Эбигейл… — голос Сущности был подобен скрежету камня о камень. Это были не слова, а образы, что транслировал монстр прямо в мозг. — Девчонка, что хотела убить человека ради мнимой любви… Ты выбрала не того для исполнения желаний.           Существо выпрямилось во весь свой рост. Оно почувствовало вкус крови Уилла, что был похож на него. Он был таким же сосудом, наполнившийся чужой ненавистью. Истинный источник Голода стоял рядом – Эбигейл с её эгоистичной «любовью» и Майк с его разрушительной виной и… не менее грязной любовью.             Сущность начала растворяться, превращаясь в вихрь чёрного пепла. Где-то забили старые часы, стоявшие в забытом доме. Но перед тем, как исчезнуть, оно ещё раз коснулось лба Уилла, оставляя на нём холодную, несмываемую метку. — Живи… — прошелестел уходящий мрак. — И мучай. Потому что люди достойны того, чтобы умирать.             Мир вернулся в нормальное состояние так резко, что Майк упал на Уилла, придавив его к морозной земле, глотая холодный воздух. Кладбище снова стало просто старым кладбищем. Кладбище снова стало просто могилой, местом убийства человека, которого он терял прямо сейчас. Которого потерял из-за страхов. Скрежет затих. Ветер, казалось, тоже. Остались только рыдающая в стороне Эбигейл и Уилл, что лежал неподвижно в его руках. Его дыхание было едва заметным, но оно было. В открытых глазах Уилла плескалось ярко-красное небо. Левый глаз медленно терял свой свет, становясь карим, до странного тёмным.             Майк подполз к нему ближе, навис сверху. Его руки всё ещё были в крови Уилла. — Пожалуйста, — шептал он, закрывая яростную бурю собой. Он прижался своим лбом к его. — Не оставляй меня одного. Я исправлю всё. Я никогда тебя не оставлю. Мне жаль… мне так жаль, Уилл… Я люблю тебя.

* * *

            Звук захлопывающейся дверцы багажника отозвался эхом в пустом дворе дома Байерсов. За последние полтора года он перестал казаться таким уж жутким склепом, перестал быть могилой для пока ещё живого ребёнка и едва ли дышащей матери. Хоппер помог с косметическим ремонтом, всегда поддерживал Джойс и был рядом. Мама не была одинока, она старалась жить и быть счастливой, отдавая ему, Уиллу, всю любовь, что сдерживала ради своих страданий. Она была счастлива с человеком, что спас её жизнь, заставив дышать полной грудью. Уилл был счастлив за неё. Она смеялась. Он тоже.             Уилл стоял у машины, поправляя рукава футболки. Ткань приятно холодила кожу, скрывая рельефные, рваные шрамы на животе – вечное напоминание о том, что реальность иногда имеет когти. Он выдохнул и зажмурился, подставляя лицо тёплому, почти горячему воздуху июня.             Майк тут же оказался рядом, протягивая руку к тяжёлому ящику с художественными принадлежностями. Его движения стали плавными, лишёнными прежней угловатой агрессии. Он словно бы пылал внутренним огнём, на который Уилл заглядывался, словно мотылёк, обречённый сгореть. Но он всё не сгорал, а грелся в лучах убийственного пожара. — Майк, я сам, — фыркнул Уилл, но в голосе не было ни грамма яда, лишь лёгкая усталость после выпускного, когда Майку вручали почётный аттестат. Когда Майк при всех объявил, что он переезжает в Нью-Йорк и будет самым гейским геем с чёртовым оранжевым ирокезом на башке. — Это просто коробка с карандашами, а не мешок цемента. Я не хрустальный, честное слово. Ты видел, какой я сильный?             Майк замер. Его щенячьи глаза – как часто поддразнивал его Уилл – выражали ту самую громкую смесь обожания и тревоги, которая стала их новой нормой. Он всё равно перехватил край коробки, помогая закинуть вглубь багажника. — Я знаю, что ты, моя прелесть, не хрустальный, — пробормотал Майк, не убирая руки. — Просто привычка. Ты же знаешь… Ну же, не ворчи…             Майк заныл, прижавшись прохладным носом к его щеке, слегка боднув макушкой.             Уилл закатил глаза, глядя на него снизу вверх. За эти восемнадцать месяцев Майк вытянулся почти до обидного сильно, но стал тише, внимательнее, до нелепости заботливее и отчаяннее в своей любви, которая буквально разрывала его первые месяцы. — Уилер, которого я знал несколько лет назад, не стал бы дарить мне чёртовы самодельные валентинки каждый божий день на протяжении всего февраля, — подколол он, и на его губах заиграла слабая улыбка, которую Майк тут же попытался стереть нежным поцелуем, на что Уилл отвернулся. Губы Уилера прижались к его щеке, легко мазнув по покрасневшей скуле. — Хочешь, чтобы он дарил тебе ещё больше поцелуев вместо открыток? — Майк мгновенно парировал, хотя кончили его ушей предательски покраснели, выглядывая из-под тёмных кудрей. — Я у Холли выпросил целую пачку профессиональных карандашей и ту акварель, которую ты хотел – и до сих пор не вернул! Она думает, что их съел чей-то пёс. Действительно собираешься сказать, что моё воровство было зря?             Уилл хмыкнул и помотал головой. Конечно же нет. Все эти валентинки хранятся в отдельной папке, которую он взял с собой. Майк на мгновение затаил дыхание, прижавшись к нему. — Ты неисправим, липучка.             Они сели в машину. Уилл устроился на пассажирском сиденье, чувствуя, как в салоне пахнет старой кожей и мятной жвачкой Майка. Пока мотор прогревался, Уилл смотрел на пустой фасад дома. В памяти всплыло то утро. То грёбаное утро, после которого всё окончательно изменилось. Уилл мог бы сказать, что проклятье окончательно снялось, но кто он такой, чтобы верить в призрак мальчишки, что убил всю свою семью, а потом повесился сам?             Джойс в то утро приехала в участок, лихорадочно сжимая ключи от машины. Она хотела забрать его домой. Хотела спросить, почему он ушёл. Почему он – полумёртвый дурак – решил, что шесть утра было идеальным временем для прогулки с заклятым врагом, что издевался над ним? Почему он решил, что шесть утра идеальное время для человека, что едва ли держался на ногах после потери огромного количества крови? Когда ей сказали, что мальчиков отпустили «погулять» и они ушли в сторону леса, она подняла на ноги весь отдел. Хоппер лично поехал вместе с ней прочёсывать этот самый лес. Патрульные машины выезжали на старую дорогу, пока Каллахан не услышал истошный крик, доносившийся со стороны старого кладбища. То был Майкл Уилер, отчаянный задира и ублюдок, приживавший к себе изуродованное тело Уилла.             Официальная версия для города была сухой и нелепой: «Нападение бродящего медведя-шатуна». По неофициальной, которой придерживался почти весь город – слухи о секте, человеческих жертвоприношениях, из-за чего Эбигейл пришлось надолго уехать из города к тётке в Калифорнию, а Майку долго объяснять, что Уилл сам его спас.             Джойс после того дня впала в неистовство гипер опеки. Она зашивала раны Уилла не только жёлтым солнцем ниток, но и своим постоянным присутствием. Она запрещала подходить к Майку ближе, чем на милю, считая именно его катализатором всех его бед. Уиллу потребовались месяцы, чтобы убедить её, что Майк никогда не был врагом.             «Мам, он даже не посмотрит на меня больше. Наши приключения закончились, и он искупил свою вину», — лгал он ей тогда, хотя Майк уже тогда дежурил под его окнами каждую ночь, пробирался в его спальню, защищая от ужасов кошмара. Пока они молчаиво переплетались конечностями на узкой кровати, часами смотря в глаза друг друга.             В школе воцарился странный вакуум. Трой и Джеймс, увидев Уилла после больницы – бледного, с повязкой на глазу, с рваными ранами на животе, которого не менее неистовой гиперопекал уже Майк – просто перестали существовать в его мире. Они обходили его десятой дорогой, чувствуя за его спиной не только крайне жуткие слухи о куклах вуду, о смерти, что теперь нападала на каждого, кто не так посмотрит на Уилла. — О чём думаешь, детка? — Майк тронул машину с места, осторожно выезжая на шоссе. Его навыки вождения были не такими умелыми, но он учился. Он с ожесточённой решимостью хотел сам отвезти Уилла в Нью-Йорк, сколько бы дней это не занимало. — О Джонатане, — отозвался Уилл, прислонившись лбом к стеклу. В груди стало тепло. Майк обожал называть его разными милыми прозвищами, которые лились из него. Вся любвеобильность Уилера, которую тот выпускал в виде насилия и насмешек, перетекла в обожание такого масштаба, что ему, Уиллу, порою становилось до чёртиков стыдно. — Если бы он не позвонил, я бы так и не решился уехать к нему. А теперь я будущий художник. Красота. — Я всегда говорил, что тебе нужно другое небо, — Майк небрежно сжал руль двумя руками. — Но я всё ещё не верю, что ты разрешил мне довезти тебя… типа… просто проводить? — Учитывая, что ты уже снимаешь комнату в двух кварталах от моего общежития? Ты очень плох в конспирации, Уилер. Особенно болтая о том, что сам поступил в мой творческий колледж на драматурга при моей матери... ох, как я смел забыть, как ты переедешь и тут же подкрасишься в оранжевый? — Это было сказано в моменте! Но ты соврёшь, если будешь отрицать, что я был крут! — Я и не отрицал никогда, что ты крут.             Уилл достал яблоко, привычно откусывая сочный бок, и открыл старый комикс, который подарил ему Майк, но читать не стал. Он смотрел, как Хоукинс исчезает за поворотом. Он лениво прочёл табличку «Вы покидаете Хоукинс. Возвращайтесь сюда скорее». Перед глазами на мгновение возник образ Джейн – взрослой девушки, сжимающей диплом об успешном окончании школы. Она была бы замечательной девушкой… — Я люблю тебя, Джейн… — прошептал он. Только ветер слышал его. Лёгкий бриз из приоткрытого окна трепал края его повязки. — Мне жаль, что нам пока не быть вместе. У меня здесь… кажется, я впервые вижу будущее. Представляешь? Плюс, мне нужно присматривать за этим идиотом, который погряз в историях разных культов…             Майк, словно почувствовав его мысли, накрыл руку Уилла своей на его бедре. На этот раз Уилл не вздрогнул. Он переплёл их пальцы, чувствуя грубую кожу и живое тепло. — Как там Эбби? — вяло спросил Уилл, смотря на профиль Майка. Тот был статен. Наверняка, Уиллу придётся отгонять стайки сумасшедших девушек от него всякими обрядами или холодным ветром последствий прикосновения Генри. — Она хотела… эм… вроде бы заняться благотворительностью, — Майк усмехнулся, лукаво сверкая глазами. — Писала, что хочет работать в приюте при церкви. Искупление грехов через выгул собак. — Пфф… ну, удачи ей. По крайней мере, собаки могут откусить ей руку, если она попытается вызвать потустороннюю сущность к ним в вольер.             Они уезжали. Дом Байерсов превращался в крошечную точку в его сознании, пока и вовсе не растворился в мареве шоссе. Уилл закрыл глаза, и в голове впервые наступила тишина, нарушаемая лёгким подёргиванием века под повязкой. Красное небо всё ещё преследовало его. Теперь там не было вакуума страха или предсмертного спокойствия. Это была тишина чистого холста, готового к работе.             «Для чего я живу?»             Но в этом вопросе больше не было обречённости. Теперь то был вызов своей природе, своего изменённого существования.             Майк чуть прибавил громкость на радио, где играла какая-то лёгкая инди-песня, и придвинулся ближе к Уиллу, не разрывая контакта рук. Уилл почувствовал, как напряжение окончательно покидает плечи, как воздух легче входит в грудную клетку. Майк был его персональным адом, а стал какой-то священной летописью его спасения. — Мы доберёмся до темноты? — спросил Уилл, прикрывая глаза. — С тобой я готов ехать до самого конца света, — серьёзно ответил Майк. Ухмыльнулся, пожав плечами, откинув прядь кудрявых волос. — Но нет. Навряд ли. Тебе придётся терпеть меня ещё несколько дней как минимум.             Уилл только хмыкнул, поудобнее устраиваясь в кресле.             Впереди была долгая дорога. Нью-Йорк. Джонатан. Жизнь, в которой не было сладковатого запаха гнили и компоста, что сочился из пола, куда годами ранее упал горшок с кактусом, разбившись, забив землёй деревянные доски. Дань уважения детству, что покинуло его, искривило веру в другую сторону, пройдясь насмешкой по его слезам, снова приобретало нежный запах незабудок.             Звук мотора, тепло руки его возлюбленного, который когда-то почти его уничтожил – теперь стал причиной, по которой он продолжал дышать. — Значит, мне слушать, как ты будешь храпеть на заднем сидении? — Мы снимем номер в отеле. И… Уилл? Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, щенячье ты создание.