начало конца

нацуки не знает, в какой момент это началось. может, когда юри только вступила в литературный клуб. - она отчетливо помнит тот день (вот бы высжечь его вместе с этим чертовым местом, но это совсем другая история). может, когда впервые посмотрела на чужой расслабленный взгляд, который быстро пробегал по буквам в книге, а рука уже тянулась перевернуть страницу. может, когда впервые прочитала ее стихи, от которых хотелось сначала подавить рвотные позывы, прижав ладонь к бледным губам, а потом скомкать и сжечь, затем собрать из пепла, извиниться и снова сжечь. а может, когда впервые услышала тихий голос, сопровождающийся искренними извинениями и виноватым взглядом, направленный прямо на нее, как будто смотрящий сквозь душу (гнилую, как и она сама, раз позволяет себе такие мысли. но это ее обреченная судьба тут, вины ее нет, поэтому нужно быть сильнее) у юри длинные фиолетовые волосы похожие на сладкую вату. у нее постоянно опущен взгляд и рукава, скрывающие едва зажившие порезы. сама она тоже грешная, душа ее изуродована лезвием и мерзкой алой кровью, отпечатанной клеймом на ее стихах и грудной клетке. и нацуки ее осудит - ведь юри и так странная, дурная, совсем ни к месту и не ко времени, совсем другая как остальные члены клуба, разве можно быть такой невпопад? но в самом деле, нацуки сама грешница, состоящая из грязного притворства и животного страха, от которого немеют конечности и подводят ноги. ее судьба была предрешена еще до самого рождения, ее судьба - умереть в этом душном классе. но не сгнить с ножом в груди, потому что в отличии от юри, у нее на душе меньше греха. и юри это понимает, она понимает, всегда понимает. и поэтому сдержится, стерпит горькие слова пронизывающие сердце и ранящие легкие. лишь прикусит и так до боли потрескавшиеся розовые губы и попросит прощения, пообещав, что будет сильнее. пусть только не рассказывает никому, ведь это только их секрет, их маленькая тайна, только для них обоих. но нацуки не понимает, никогда не понимала. но все равно кивает и просит лишь не злоупотреблять этим - так как страшно, у них уже за готовый конец, пусть не сходит с ума раньше времени (но она и так уже давно свихнулась, просто ей это знать необязательно). юри лишь как то улыбается (так только она может, нацуки поняла это сразу.) и слабо приобнимает за плечи, сохраняя дистанцию чтобы отстраниться. потому что она мерзкая - как и говорит сама нацуки, и изуродована невидимыми пятнами и гнилью. но они есть, это нацуки и пугает. ей страшно, во второй раз в жизни страшно. сначала было страшно за папу и за себя, но это прошло - всегда проходит. теперь страшно за юри, она же такая вся хрупкая, потрепанная, совсем не заслужившая того что с ней происходит. и волосы у нее скорее не сладкая вата, а старая леска. и нацуки говорит - шепчет - мямлит, что не стоит распускать тут нежностей, не дети уже. и что она же ее подруга, и конечно она будет держать язык за зубами, - который отрубит потом себе сама же, чтобы соленая кровь заполнила рот до тошноты, и она больше не была в состоянии сказать лишнего (или в целом что то сказать, ведь это точно ранит, а нацуки этого не хочет). в ответ на это юри слабо кивает, слегка сжимая напоследок ее плечи, чтобы убедиться что она все еще настоящая, что смерть не настигла ее раньше времени и это не галлюцинации в состоянии психоза, что она все еще тут - рядом с ней, живая, не опускающая колкости. она знает, что ей тоже страшно, она не помнит когда ей не было страшно. возможно, когда она еще не вступила в клуб и когда жизнь состояла только из книжных романов. юри опускает ее, бросая последний взгляд на розовые, точно сладкая вата волосы, которые будут ей сначала сниться в кошмарах, а потом в мокрых снах, а затем снова в кошмарах, и так по кругу. потому что свободы у них нет, как и выбора тоже, обе совершили слишком много и мало одновременно. а потом она уходит. она всегда уходит. возможно, с этого момента все началось