Mint in purple darkness

      Северный округ встречает их безмолвным ядовитым адом — снегом, который падает не красивыми хлопьями, а мельчайшей въедливой пылью. Он не сверкает устеленным полотном под ногами, а поглощает весь свет, опуская на город грязный лиловый полумрак. Воздух, обычно кристально-колкий, теперь является врагом, подгоняющим пыль, а снежинки, которые больше походят на ошмётки пепла, кружатся в темноте. Прикасаться к такому снегу опасно, он оставляет после себя крошечные и жгучие следы-ожоги.       Парней вызвали на работу, прервав им весь спокойный и умиротворённый выходной в кровати, где они лежали в обнимку. На Севере Земной тверди не хватало рук, все уборщики были заняты такими же экстремальными заданиями из-за выпавшего снега. Поэтому их штаб запросил помощи у Центрального, чтобы побыстрее урегулировать произошедшее. Свободными, конечно же, оказались только Энджин и Тамзи, которые поскакивали с кровати и, одевшись, нехотя, но все же быстро вылетели к Сэмиу.       Теперь Энджин шагает впереди, его мощная фигура — единственная неразбитая грань в этом размытом мире. Дальше пяти шагов ничего совершенно не видно. В руке мужчина несёт зонт, словно охраняющий купол, прикрывающий их головы. Он отбрасывает густую тень на их лица, а снег с шипением отторгается от плотной ткани.       Тамзи медленно, словно очертание Энджина, плетется следом. Его обычно благородная осадка слегка сгорблена — не из-за тяжести или усталости, а из-за повышенного внимания. Плечи давят его вниз, к самой белой земле. Золотые внимательные глаза с ярко-голубым кольцом, обычно подобным вспышке, сейчас методично сканируют лиловый полумрак, выискивая контуры заброшенной лаборатории, которая является их целью. По словам Сэмиу, именно там обитает сейчас особая мусорная тварь, из-за которой весь город пришлось эвакуировать. Тамзи периодически цепляется взглядом за затылок Энджина, его татуированную кожу шеи, видную над воротником спецодежды.       Энджин оборачивается. Теплые, почти медовые глаза сейчас светят холодом, отливают светом коридорных ламп около их — вообще Энджина — комнаты. Взгляд жестко сканирует, бегает по чужому лицу.       — Ближе.       Его голос, низкий и приглушённый, прорывается сквозь гул ветра, будто доносится изнутри, из-под самых ребер. Тамзи, пряча лицо в высокий ворот-стойку, делает два небольших шага и равняется с Энджином.       — Замёрз? — спрашивает тот и позволяет Тамзи зацепиться за руку, держащую сейчас зонт. Мир сужается до хлюпающих звуков тающего снега, ритмичного биения снежинок об ткань и запаха чего-то теплого и ужасно родного.       — Не до холода, — отзывается Тамзи, но его пальцы в тонких для этих мест перчатках непроизвольно сжимаются. — Здесь тихо. Даже слишком. Я понимаю, что жители были эвакуированы... Но тишина буквально гробовая.       Энджин кивает, замедляя шаг и засматриваясь на Тамзи, который щурится из-за пепельного ветра, пачкающего его белоснежные торчащие волосы. Мужчина смотрит на чужие губы, блестящие бальзамом и пахнущие нежной мятой. Тамзи маниакально нанес его на губы перед тем, как покинуть комнату. Сейчас губы выглядели всё ещё увлажненными, но чуть более обветренными. Бальзам с собой Тамзи, конечно же, не взял.       — Не устал? — Тамзи косит взглядом на рукоять в ладони Энджина.       — Если устану, ты возьмешь? — губы трогает слабая усмешка, а в голосе появляются нотки игривости.       — И раскрою его над тобой, как над хрупким артефактом, ага, — парирует Тамзи, и в его взгляде мелькает знакомая озорная искра.       Они останавливаются около гигантского, обледеневшего каркаса, который когда-то давно, видимо, был центральным входом. Энджин, не опуская зонта, жестом показывает: «Жди», и парень озадаченно наклоняет голову в бок. Внимание Энджина приковано к датчикам, к теням в провалах. Тамзи замирает, наблюдая, как сосредоточенность высекает на чужом лице жёсткие, острые, словно вырезанные изо льда, линии. Его жёлтые глаза, отдающие дома тепло, сейчас светятся холодным фосфоресцирующим светом, словно хищник смотрит на добычу. Он прекрасен, всплывает в сознании Тамзи. Прекрасен этой сконцентрированной и смертоносной силой.       Тамзи, повинуясь внезапному, совершенно непонятно откуда взявшему порыву, наклоняется, заглядывая в чужие глаза. Быстро, пока Энджин ещё не углубился в сканирование, прикасается к уголку его рта, к той самой слабой усмешке. Кратко, стремительно, по-воровски.       Энджин вздрагивает, но не отшатывается. Он перехватывает инициативу, проходя по сухим губам мокрым языком. Холодный фосфор в глазах содрогается, темнеет, наполняется чем-то более густым и узнаваемым.       — Что? — выдыхает он и устремляет свой взгляд на парня после поцелуя.       — Ничего. Просто, — Тамзи уже отстраняется, делая вид, что изучает обледеневший разрушенный купол, похожий на снежного мусорного чудовища. Кончик языка невольно проводит по собственной нижней губе. И он замирает. Потом ещё раз. На лице появляется выражение чистой, такой детской обиды и полного недоумения.       — Энджин, — его голос теряет всю озорную игривость, которая была до. Жёлтые глаза цепляются за ворот спецодежды, а тихое мычание раздается в ответ.       — Ты… — Тамзи поворачивается к нему, его глаза, переливающиеся золотом, в тени зонта широко распахиваются. — Ты съел мой бальзам.       Он шепчет это не с упрёком, а с тихим, почти научным изумлением, будто он только что обнаружил нарушение фундаментального закона их бренного существования.       Энджин медленно моргает. Потом его взгляд скользит по губам Тамзи — и вправду, теперь они кажутся ещё более сухими, без привычного глянцевого, пахнущего мятой блеска. По уголку его собственного рта растекается морозное ощущение.       Вечно начеку, до безумия сосредоточенный на обстановке уборщик, секунду назад вычислявший угрозы в мраке, застывает в полной, абсолютно немой растерянности. Он глупо хлопает ресницами, смотря на скрещенные на груди руки Тамзи. Мозг беспомощно буксует из-за этого простого факта: он украл бальзам. Точнее слизал. Своим же поцелуем. Вернее, поцелуем, который у него украли.       — Я... — тянет Энджин и запинается. Он облизывает губы, и вкус мяты теперь ещё сильнее ощущается. — Ты сам полез.       — Я прикоснулся! А ты... Ты слизал. Целиком. Весь мой бальзам, — длинные ресницы хлопают с возмущением, а глаза укоризненно сверлят дыру в мужчине. В этой абсурдной перепалке, под шипящим снегом, во всей этой тьме, он вдруг снова становится тем самым «луноликим» — капризным, невыносимым, ослепительным, но до одури близким.       Уголки губ Энджина поднимаются. Тихое, сдержанное, но из-за этого ещё более глубокое рычание смеха вырывается из его груди. Он опускает лоб на трость зонта, и плечи начинают слегка трястись. Тамзи всё ещё хлопает белыми ресницами, но уже в недоумении.       — Чего ты? Совсем из ума выжил? — фыркает Тамзи, но в голосе тут же пробивается ответная улыбка, выдавая его с потрохами.       — Прости, милый, — Энджин поднимает голову. В его взгляде и следа не остается от фосфоресцирующего хищника. Теперь там плещется теплое, смущенное обожание. Он одной рукой, всё ещё держа зонт, лезет в карман своей куртки и достает маленький тюбик. — Вот. Возьми этот. У него правда ванильный привкус...       Тамзи заинтересованно берет новенький бальзам и, не сводя глаз с Энджина, наносит его на свои губы. Делает он нарочито чувственно, будто это не обычное действие, а нечто интимнее.       — Ваниль, — тянет он и смакует слово на кончике языка, причмокивая. — Слаще. И теперь мой. — Энджин глухо смеётся.       — Верну долг. Позже, — обещает он, и в голосе вдруг звучат те самые низкие, обволакивающие всё тело нотки, что привычны для их темноты спальни, среди шёпота простыней и скрипа веревок. — Надевай маску, мы заходим.       Расщепляющий снег продолжает грозно падать, ветер ревет, а мир за пределами их маленького укрытия остается смертельно опасным, ядовитым и чужим. Но здесь, под самодельным небом, между ними снова течет то самое «жидкое золотое» — смесь непостижимого абсурда, безграничной нежности и готовности убить или умереть друг за друга.       Задание можно отложить ещё на минутку. Всего на одну минутку.