Снежинки

      Снежинки мелькали быстро-быстро, искрами вспыхивали в золотом свете фонарей и вновь терялись в темноте зимнего вечера. Мигали фары машин, мигали рождественские вывески магазинов, мигали огни, украшавшие Париж, все мигало, неслось, шумело предпраздничной суетой.       Феликс и Кагами шли по узкому тротуару. Кагами держала Феликса под руку, ведя его уверенным шагом. Снежинки цеплялись за ее красный шарф, шапку и перчатки, таяли и блестели каплями. Феликс морщился от шума машин и людей, но присутствие Кагами делало его более чем счастливым, даже несмотря на холод: серое пальто оказалось не очень теплым, пепельно-лиловая шапка и шарф промокли от снега и горячего дыхания.       Он стойко переносил необходимость совершать рождественские покупки, делая это в первый раз в жизни: до смерти отца о празднике он даже не думал, а прошлое Рождество провёл в тесном семейном кругу— с мамой. Это было самое счастливое Рождество за всю его жизнь: они впервые за несколько лет нарядили елку, впервые приготовили рождественские блюда, впервые украсили дом, впервые… этот список можно продолжать до бесконечности. Он многое что впервые сделал после смерти отца.       Теперь же Феликсу предстояло праздновать Рождество в широком семейном кругу: за этот год он встретил любовь всей своей жизни, наладил отношения с братом и даже с его девушкой, у которой он, кстати, тоже в этом году, украл почти все камни чудес. Впрочем, это мелочи.       Теперь он был, бесспорно, самым счастливым человеком на земле, питаясь любовью: семейной, дружеской, самой что ни на есть романтической, но— но ходить в шумные торговые центры, толкаться в толпе, видеть рекламу бренда Цуруги или восхваления Габриэля Агреста— о, это было тяжело! Очень тяжело. Он едва себя сдерживал, чтобы не нарисовать что-нибудь на стенде с Габриэлем Агрестом или вообще не разбить его.       Хотелось кричать от несправедливости этого мира.              Но Кагами мельком взглянула на него, загорелась самой теплой на свете улыбкой. И он растаял, как снежинка на ее красных перчатках, и уже не слышал ни шума машин, ни грохота болтовни, позволяя вести себя хоть на край света.       Кагами была совершенно уверена, что Феликс самый лучший человек, которого она когда-либо встречала в жизни. А еще самый удивительный. Удивительно, что в нем готовность всем пожертвовать ради любимых, готовность совершать решительные, смелые и совсем немного радикальные поступки сочетались с нежностью, добротой, теплом, умением любить полностью, любить совершенно, любить безмерно. Он был, как снежинка: с виду холодный и острый, но тает быстро, и кружится легко, и радостно, и невинно.       Она хотела подарить ему что-то особенное. Сделать что-то своими руками, что-то, что будет напоминать ему о ее любви. Может, парные кулоны. Может, его портер. Может, их совместный портрет. Может, романтически вечер.       Дома их всегда отличались роскошью. Их семьи могли купить все, что угодно. Всегда хватало денег, но никогда— любви. И теперь Кагами и Феликс жадно держались друг за друга, жадно любили.       Феликс думал о подарке для Кагами с трепетом и страхом. Он боялся ее разочаровать и подарить что-то не то; и в то же время сгорал от желания сделать для нее все и сразу: написать роман, поэму, песню, скупить весь художественный магазин и все манги, которые только есть на свете, и много, много чего еще…       — Милый, осторожно, — сказала Кагами, уводя его от столкновения с фонарным столбом (он задумался о Кагами).       — Какое чудесное определение, — сказал Феликс, пряча красный нос и горящие смущением щеки под влажный шарф, — Уточните, ваше высочество, с моим именем это эпитет или оксюморон?              — Самый точный эпитет, — она поцеловала его в мокрую снежную щеку и свернула в магазин, уводя за собой.

* * *

      — Эй, — подскочила Кагами к Феликсу, стоящему у стены в конце длинной очереди, и положила что-то еще в корзину c продуктами, отчего Феликс тяжело вздохнул, — Ты что, стоишь под омелой?              Феликс оглянулся. Действительно, со стены свисали пестрые ленты, а по середине красовалось рождественское кольцо из омелы.       — А что, — удивился Феликс, — Здесь запрещено стоять? Мне надо отойти? Что за глупые правила…— он было отшагнул от стены, но Кагами вернула его обратно.              — Нет. Но есть одна примета: если человек стоит под омелой… Феликс фыркнул.       — Я не верю в приметы, и… — он не успел закончить. Кагами оставила на его губах поцелуй.       Феликс залился жгучей краской и, когда она отстранилась с играющей на губах задорной усмешкой, он еще молчал от потрясения.              — Есть такая примета, — продолжила Кагами, — что человека под омелой нужно поцеловать.       — Хм, —хмыкнул Феликс и передернул плечами, — Я все равно не верю в приметы. Что вы смеетесь, ваше высочество? Я не сказал ничего смешного!       — Кажется, мы забыли майонез, — сказала сквозь смех Кагами, — Пойду принесу.       — Он все равно вреден для здоровья! — крикнул ей вслед Феликс, не желая расставаться даже на минуту, — Зачем он нам? Это все Адриан! Надо провести ему лекцию о правильном питании, — он передёрнул плечами, двигаясь следом за очередью.       Естественно, Феликс Фатом не мог верить в приметы, а потому определенно совершенно случайно появлялся в каждом следующем магазине под омелой. Глаза его совершенно невзначай выискивали рождественское кольцо и он, с самым отстраненным видом прогуливаясь мимо прилавков, совершенно не нарочно останавливался именно под ней.       Кагами поцеловала его в магазине елочных игрушек, искрясь уголками губ.       — О, — сказал Феликс с каменным выражением лица, хотя щеки его горели от ее поцелуя,       — Я ее совсем не заметил. Понавешали тут! Это все реклама, чтобы парочки становились и фоткались под омелой, популяризируя этот магазин. Какое безобразие! Надо потребовать, чтобы все поснимали.       Кагами поцеловала его и в магазине свечей.       — Какой однообразный везде дизайн, — жаловался Феликс, — Омела да омела!       Кагами поцеловала его и в кулинарной лавке, когда он подошел к ней с ободком поверх шапки, к которому была приделана веточка омелы. Она поцеловала его, заставляя его кровь стучать в висках.       — Прежде чем ты спросишь, я не имею ни малейшего представления о том, как этот нелепый ободок попал мне на голову, — сказал Феликс, сдерживая собственный смех. Кагами рассмеялась, сняла с его головы ободок и надела на свою шапку.       — О нет, — воскликнула она, — Кажется, омела настигла и меня! Феликс тепло улыбнулся. Они переплели пальцы и поцеловали друг друга.

* * *

             Они вышли из торгового центра с пакетами продуктов и рождественских безделушек. Выдохнули, и в воздухе разлился и растаял белый пар. Они взялись за свободные руки. Взялись так, будто их собирались отнять друг от друга.       Предосторожность никогда не помешает. Лучше взяться покрепче.       — Теперь домой? — с надеждой сказал Феликс.              — Домой, — сказала Кагами, и какое-то тепло от одного этого слов разлилось в ее душе.        Технически, это был дом Адриана, но он был только рад, когда смех и разговоры оживляли холодные комнаты, когда неживой дом заселяли живые люди— его новая семья.       — Ну что, теперь ты веришь в приметы? — смеясь, сказала вдруг Кагами.       — В эту верю, — улыбнулся Феликс, — В остальные— не капли. — и добавил, скосив на нее искристый взгляд, — Я купил ободок с омелой. Ради чисто научного интереса. Надо доказать действие этой приметы, и тогда я, быть может, переквалифицирую ее в аксиому. И кстати, у нас дома слишком мало омелы. Предлагаю развесить ее по стенам. И на люстру.       — Будьте осторожны с вашими желаниями, профессор, — усмехнулась Кагами, бросив на него задорный взгляд, — А то могу и до смерти зацеловать.       — О моя королева, — он театрально приложил руку ко лбу, — Я знаю ваше милосердие, но не щадите меня! За все свои грехи я заслуживаю такой страшной смерти. Кагами рассмеялась, и ее смех горячей радостью отозвался в его груди.       Они вышли на пустую улицу. Помолчали, наслаждаясь относительной тишиной. Потом Феликс спросил:       — Кагами, а как ты праздновала Рождество раньше?       Она горько усмехнулась.       — Могу поспорить, ты уже об этом догадываешься. Мама не празднует Рождество. Она вообще к праздникам не очень. Поэтому и я не праздновала. Ни разу в жизни елку не наряжала.       Феликс крепче сжал ее руку. Она чувствовала его тепло через снежную перчатку, и все прежние проблемы показались ей такими незначительными по сравнению с его всепоглощающей любовью.              — Я могла бы спросить насчет тебя, профессор, — продолжила она, — Но уже знаю, что не лучше моего. Если хочешь, расскажи. Если больно, то не мучь себя.       — В прошлом году, — начал Феликс, — У меня было первое Рождество после смерти отца. Оно было хорошее…       Феликс приуныл.       — Ты что, грустишь, что у меня не так? — ярко улыбнулась Кагами, провела красной перчаткой по его щеке и нежным движением повернула его голову к себе,— В этом году у меня будет самое счастливое Рождество. В этом году у меня будешь ты. Мне не нужна никакая елка, и прошлое исправлять мне не нужно. Просто будь рядом, — его глаза заблестели влагой, задрожали, но он не успел ничего ответить: Кагами оставила поцелуй на его губах, взяла его руку в свою и уверенно повела за собой. Дома еще много дел.              Она повела его через парк. Через заснеженный парк. Снег ярко белел на черных ветках деревьев. Скамейки застилали снежные матрасы, искрясь серебром. Фонари мягко светились, и в их свечении мелькали и исчезали снежинки.       — …Что меня всегда удивляло, это снежинки, — говорил Феликс, рассматривая снежинку на своем лиловом шарфе, — Подумать только! Какая симметрия, какая структура! И ведь это все создано природой! Мир удивителен. Философы гоняться за смыслом жизни, думают, что они в силах понять этот мир, — но это не так. Человек не в силах, человек слишком мал. Если человек не может даже до конца познать природу, то как он может считать себя ее хозяином, как он может рассуждать…       Но Феликс не смог договорить. Он поскользнулся и упал в сугроб, утащив за собой Кагами.       Она могла бы его удержать, но почему-то не удержала. Почему-то упала в сугроб вместе с ним. Почему-то ей захотелось упасть. Ведь быть всегда на ногах, быть всегда идеальной, ни разу даже не поскользнуться, — такая тоска!       Они лежали в сугробе, будто это было самым обычным делом, глядели на темное небо через решетку черных веток и белого снега. Снежинки кружились перед глазами, падали на лицо, цеплялись за ресницы и таяли.       Они сжали руки друг друга. Ощутили тепло друг друга через влажную шерсть перчаток. Даже биение сердца, казалось, ощутили.       Феликс взял руку Кагами и поднес к губам. Оставил поцелуй на ее красной перчатке. Задержался подольше, закрыв глаза, согреваясь ее теплом, ее любовью. Она сжала его руку в лилово-пепельной перчатке, пытаясь согреть его пальцы, пытаясь передать ему все, что не выразил бы ни один разговор— даже разговор по душам.       Феликс посмотрел на Кагами, сжимая ее руку в ответ. Она смотрела на него, как на что-то прекрасное, так что у него перехватило дыхание— так искрились ее янтарные глаза.       — Спасибо, что ты есть, — выдохнул он. Его голос звонко раздался в тишине, разбился на осколки белым паром.       Казалось, сугроб сейчас растает— так горело его сердце, вырываясь из груди.       Они потянулись и поцеловали друг друга, делясь теплом, делясь любовью. Снег жег им щеки, жегся за шиворотом, таял под шапкой, а они весело улыбались друг другу, касаясь горячими кончиками носов.       Скоро они возьмут забытые пакеты и придут домой. Маринетт и Амели— на кухне, Адриан будет с Натали разбирать старые ящики с елочными игрушками. Адриан выскочит им навстречу, кинется на шею. Маринетт заболтает, выхватит из рук пакеты и унесет. А вечером Маринетт и Адриан будут рассказывать им все, что они пропустили.              Их ждет тепло семейного круга, тепло гирлянд, тепло ужина. Их ждет душистая елка, ждут рождественские игрушки.              Но это все будет потом. Сейчас они просто счастливы.