Сливки

       Гансу Ланде определённо нравится провоцировать людей и выводить их на эмоции. Истинные, неподдельные, чистые. Ещё больше ему нравится источником и адресатом этих эмоций быть. Комната захлёбывается полумраком, воздух густеет, и когда Шошанна вдыхает его, ей кажется, что она пьёт сироп, обволакивающий горло приторной, тяжёлой волной. Или это сливки?        Ланда ворочается тяжело, медведем сжимает её до хруста костей, и её бёдра давно уже испещрены виноградными гроздьями следов от его пальцев. Ланда сжимает так, словно завтра найдет себе ещё, лучше, чем она, но в лихорадочных его выходах с лёгкостью читается: лжёт. Сам себе лжёт и ей заодно, не размениваясь по мелочам. И двигается, двигается, двигается в ужасно нужном темпе, и располагается меж её доверчиво раздвинутых ног как нужно, как правильно. Как до звёзд с неба хорошо.        Он толкается в её горячее, распалённое его жаром нутро, она податлива и течёт как самая настоящая сука; влажные шлепки звучат громко и особенно вульгарно, Шошанне хочется заткнуть уши, лишь бы не слышать собственного предательства, а он лишь закидывает ее ногу себе на предплечье, чтобы входить под ещё более смелым, пошлым и заполняющим до нутра углом. Шошанна обвивается вокруг него анакондой и стонет протяжно, стремясь спрятать звук своего поражения то в подушках, то в его плече, и Ланде приходится прижать её к влажной подушке за шею, чтобы ничто не мешало ему наслаждаться тем, так по-французски вкусно умеет она признавать его власть.       — Ганс…        Ланда страстный и опытный любовник, он всегда выжимает из неё всё до капельки, прямо как у себя в застенках комнат для допросов. Разницы в сущности нет, для Шошанны это никогда не перестанет быть пыткой. Тёплые пальцы её семейного палача сдавили горло чуть сильнее, и она почувствовала собирающиеся в уголках глаз слёзы. Ланда наклоняется к самому лицу, чтобы слизать солёную влагу, и Шошанна сама не понимает, смеётся или плачет от того, как страстно горячее дыхание обжигает прилипшие к виску волосы. Ей так невыразимо, так животно хорошо, что хочется умереть. Вся её суть подло, предательски-отчаянно тянется к человеку, который выполоскал в еврейской крови молочно-зелёные поля Франции.       — Ганс, прошу…        Неумолимая горячая волна поднимается в ней, приливает, закручивается внутри утягивающей воронкой, и Шошанна, чувствуя, как теряет контроль, подобно тонущему вцепляется в его предплечья пальцами. Ланда, взмокший и растрёпанный, с выбившимися из укладки и свисающими над лбом прядями понимающе хмыкает и расслабляет хватку, делает поблажку и почти выскальзывает из неё, точно решив, что больше пытать её не имеет смысла. Он обманщик, им обоим это известно. Он всегда доводит всё до конца, что бы ни делал.       — Уже́? — смешливо прищуривается он.        И упрямо и глубоко входит вновь.        Каждый раз с ним — как взбираться на Альпы. Шошанна чувствует, что вот-вот — и дотянется до пика Монблан, но только ослабшая на шее хватка вдруг смыкается по-новой, как-то особенно сильно, до чёрных точек перед глазами, и удовольствие стыдливо отползает в сторону, прочищая рассудок, уступая страху. Ты в постели с врагом, девочка, и с остальной семьёй он не церемонился так долго.       — Не торопитесь, Эммануэль, — Ланда укоризненно цокает ей в лицо и полуласково мнёт правую грудь в ладони, большим пальцем игриво царапая сосок. — Сначала дождитесь сливок.       В «Chez Maurice» он имел в виду совсем другое.        Более грубые и резкие толчки, практически упирающиеся ей в матку, и она едва может дышать, но так и ластится, подвиливает ему бёдрами навстречу, словно это теперь единственный непреложный инстинкт, которому она повинуется. Ещё минута — и Ганс вжимается в неё до основания, наполняет горячими, влажными мазками, дополнительно лаская изнутри напряжённые стенки, измотанные долгими пытками. Этого более, чем достаточно.        Оргазм обрушивается на неё вместо лезвия гильотины. Выгибаясь в сладкой судороге, Шошанна стонет и шепчет, сводя дрожащие ноги на его пояснице. Бесконечные, мучительные, божественные спазмы бьют её изнутри, сжимают член, выдавливают из него последние капли, на секунду ей кажется, что она умирает. И это было бы прекрасно.        Вцепившись в него, всё никак не отпуская, Шошанна ждёт, когда пружина в её животе расслабится, и откидывается на кровать, в сырую подушку вспотевшим затылком, и дышит сорвано, рьяно, словно ещё раз пробежала от фермерского домика до Рамбуйе. Ланда тяжело опускается рядом, он дышит часто, но выглядит абсолютно довольным и расслабленным, словно гулял в парке, а не трахал её последние сорок минут. Он высвобождает из-под себя одну руку и беззлобно проводит по редким капелькам пота на её боку, вычерчивая у пупка мёртвые петли и поднимаясь обратно к груди по лестнице рёбер. Шошанна на него не смотрит, это обидно, и Ганс осторожно тянется к её груди, легонько кусая у самого соска.       — Вернитесь ко мне, — мягко укоряет он, по-собачьи укладываясь подбородком ей на плечо. — Невежливо так уходить в себя.        Ланда умудряется смотреть как преданнейшая собака, но Шошанна не видит этого; оно и к лучшему.        Ей очень хорошо с тем, с кем находиться очень плохо. Осознание разъедает изнутри, распространяется лесным пожаром; разве от такого убежишь? Шошанна чувствует, как ненависть внутри наливается новой силой, как в сознании вспышками маяка то тускнеет, то вспыхивает мечта об убийстве. Как погаснут, остекленеют эти проницательные глаза, как рот, умевший так сладко лгать и так горько командовать, навсегда замолкнет. Но сейчас, пока волны удовольствия еще не перестали прокатываться дрожью по внутренностям, единственное, чего она хочет, — чтобы он никогда не уходил. Чтобы этот кошмар никогда не кончался.        Шошанна прикрывает глаза, чувствуя прикосновение сухих губ к пульсирующей нервной венке на шее. Она не знает, стоит ли убить его сейчас, пока он расслаблен и беззащитен, полный неправильной нежности после произошедшего, или оставить в живых до следующего, очередного из серии «это точно последний» раза.        И, что куда более важно, она не знает, как быть с этой женщиной в зеркале, которая стонет имя палача и цепляется за него, как за спасителя, пока на её бёдрах расцветают синие печати его власти, а на шее и груди непозволительно роскошные бутоны преклонения.