Маленькая принцесса

«Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».

      За окном медленно кружили белые хлопья снега, оседали на землю. Тяжелые сизо-лиловые сугробы своим пушистым холодным одеялом покрывали почву, сквозь черноту которой ещё вчера произрастала зеленая трава ярко-кислотного оттенка, что всегда рябил глаза Синди; она его терпеть не могла. Зато другую растительность–цветочные клумбы, что были посажены вдоль металлического заборчика, высотой не более двух футов, у одноэтажного кирпичного здания–она любила. Могла часами, расставляя книги, вести в уме тихие диалоги о капризах местного климата, неблагоприятных для нежных чайных роз миссис Клир–женщины почтенного возраста, заведующей их скромной библиотекой из красного кирпича. Она, казалось, вложила в эти цветы часть своей старой души, возилась с клумбами в теплое время года ежедневно: подравнивая кусты, давая цветам необходимую влагу. И Синди разделяла её любовь к этим цветениям. В перерывах между перестановкой потрепанных томов, влажной уборкой старых деревянных стеллажей, пропитанных пылью, и редкими минутами чтения в обеденные перерывы, устраивалась у окна–не столько любоваться, сколько думать, глядя на эти розы.       Она знала, что любить розы–банально. Знала названия десятков других растений: фиалок, обожающих бархатистую тень, гладиолусов или цикламенов, чьи крылья-лепестки тянулись к прохладе. Но её сердце и ум, вечно голодные до смысла, цеплялись именно за эту банальность. Как и за философию, которую многие в их городке считали праздной игрой ума. «Не от мира сего»,—говорили они. А Синди лишь пожимала плечами. Они просто боялись. Боялись прослыть нелепыми, ощутив, как скользят в пропасть бездонных вопросов Сократа, как теряют почву под ногами в идеальном мире Платона. Люди предпочитали крепко стоять на земле, даже если эта земля была убогой. Девушка не относила себя к большинству.       Мимо неё, мимо её невысокой стойки с деревянной столешницей, исчерченной поколениями читателей и давно обшарпанной по краям, проходили школьники. Их шаги глухо отдавались в тишине зала, пахнущего типографской бумагой и временем. Она смотрела не на их лица, а на книги, что они несли. Любовь к прозе, по её твердому убеждению, говорила о душе куда красноречивее любых слов. Но в руках подростков она видела лишь знакомые, потрепанные учебники. Геометрия, история, химия–углубленный курс. Эти книги ходили по кругу, из рук в руки, с полки на полку. Многих детей, что посещали библиотеку на постоянной основе, Синди уже знала в лицо и могла с закрытыми глазами предсказать, к какому стеллажу сейчас потянется рука в потертой старой куртке.       Заметив вдалеке смутно знакомый силуэт, направляющийся к заветной полке с программной классикой, девушка чувствовала, как её глаза против воли закатываются к потолку, где висела тяжелая люстра с матовыми плафонами. Но ненамного лучше были и те, кто проглатывал безвкусный литературный ряд авторов современников–яркие обложки романов-однодневок. Однако с этим она еще мирилась, порой и сама читала такое–чтобы посмеяться над примитивностью сюжета, над картонными героями и предсказуемостью событий.       Но больше всего её поражало–тихо ужасало–другое: эта всеобщая, непробиваемая незаинтересованность. Эта добровольная слепота. Как будто за стенами библиотеки не существовало целых миров–трагичных, прекрасных, бесконечно сложных. Им, этим детям с пустыми глазами, не было дела до этих миров. И в этой тихой, снежной пустоте за окном Синди видела отражение другой пустоты–внутренней, куда более страшной. Сейчас ей тоже не было до них дела, но совсем по иным причинам, недоступным подросткам, к великой радости.        Ее взгляд скользнул к силуэту девушки, сидящей напротив стойки: стройная фигура, согнувшаяся над столом, острые черты лица, смягченные светом лампы. Янтарные глаза–так, наверное, казалось при этом свете–были устремлены в книгу, названия которой разглядеть не удавалось. Линзы в тонкой золотой оправе очков украшали образ, но казались до смешного тонкими–может, просто стеклышки, обманка? Впрочем, неважно. Светлые, почти белесые волосы опускались тяжелой, прямой волной почти до поясницы, не стянутые ничем. Время от времени длинные, тонкие пальцы незнакомки играли с прядью, накручивая ее на палец по-детски, неосознанно. Аккуратный нос то и дело морщился–она читала о чем-то удручающем? Хотя, опять же, неважно. Взгляд Синди снова бегло зацепился за интригующий изгиб спины, линию шеи, но почти сразу же, будто обжегшись, метнулся к окну.        Хлопья продолжали падать на землю. Зима неумолимо напоминала о себе после затянувшейся, слякотной осени. За окном было мало интересного. Все белым-бело, почти пестрит в глазах своей безжизненной однотонностью. Как ни щурься, как ни вглядывайся–не разглядеть румяных, пышных клумб под этим белым саваном.       Миссис Клир больше не кружила подле них. Даже будь на улице тепло, не стала бы теперь. Не потому что не хотела. Она бы просто не смогла. Синди представляла, как она сама, по прошествии холодов, начнет выходить к кустам–сразу они теряли краски в её памяти, отдавая лишь унылой, выцветшей краснотой.         Кто-то подошел к стойке. Маленькая девочка с грохотом, слишком громким для этой тишины, опустила на деревянную столешницу тонкую книжку в синенькой обложке. Глаза Синди метнулись к названию. «Маленький принц». Антуан де Сент-Экзюпери. Губы невольно расплылись в робкой, почти забытой улыбке. Любимая книга ее собственного, казалось, такого далекого теперь, детства. Что бы она ни думала о той группе подростков, презирающих половину литературы в этом мире, она отчаянно надеялась, что эта девочка не станет такой.        Однажды Маленький принц что-то перевернул и в ней: она перечитывала его трижды, и каждый раз узнавала для себя что-то новое о любви, дружбе и неизбежности потерь. Когда-то так легко было возомнить себя этим маленьким принцем–или принцессой,–странствующим по далеким, выдуманным планетам, ищущим путь к своей единственной, капризной и прекрасной розе. Ей нравилось думать об этом, представлять, что в будущем она обязательно отыщет свой цветок, вернется к нему, а лучше–никогда его не потеряет и не разобьется о землю на своем звездном корабле.        Оказалось, жизнь взрослых устроена скучнее и прозаичнее. Случайные встречи-однодневки, бессмысленный секс по пьяни, лица, которые наутро стираются из памяти. Однако сказки от этого не становились менее замечательными. Синди смотрела в горящие, живые глаза ребенка, так разительно отличающиеся от потухших, усталых огоньков во взглядах взрослых. Наверное, девочка была свято убеждена, что все большие–скучные зануды, говорят о налогах и ремонте, смотрят по телевизору ужасные новости, будто только затем, чтобы испортить всем настроение очередной порцией запутанной политики. Пусть так и будет. Пусть так и думает. И желательно, чтобы эти мысли с годами оставались такими же ясными и безрассудно жизнерадостными. Хотя Синди знала–это невозможно.        Она аккуратно записала имя девочки в толстый журнал учета с потрепанными обложкой и корешком–его давно пора было сменить. Страницы настолько истончились от времени, что еле держались в переплете, шелестели. Маленькая девочка улыбнулась, кивнув на слова о сроке в неделю, ее тонкие ручонки схватили книжку и прижали к груди, как сокровище. Вскоре она скрылась за дверью.        Неяркая, теплая улыбка Синди сменилась привычным безразличием, окрашенным легкой скукой. Но в голове невольно закрутились обрывки из «Маленького принца». Слова, цитаты вертелись на языке, но никак не складывались в точную фразу. Там точно было что-то о цветах–взгляд снова, сам собой, скользнул к заснеженному окну. Что-то о том, что их нельзя слушать–только смотреть… Нет, она не помнила дословно. Может, стоило как-нибудь перечитать. Хотя сейчас она не располагала ни малейшим подобным желанием. Возможно, когда-нибудь позже. Когда все встанет на свои места: и розы покажутся из-под снега, и миссис Клир… Нет, не будет блуждать по клумбам. Но хоть как-то придет в норму.       В окно она больше не смотрела. И не вспоминала о принце. И старалась не думать об огромных, доверчивых детских глазах. Синди отложила ручку и ветхий журнал в сторону. Они вдруг показались ей незнакомыми предметами из чужой жизни. Она подняла взгляд–незнакомка сидела на своем прежнем месте, теперь что-то быстро списывала в тетрадь из толстого, серьезного тома. Девушка заметила, как та несознательно закусывала нижнюю губу, как отбивала ритм стройными пальцами по столу. Такие крохотные, незначительные детали делали любого человека живым, объемным и откладывались в памяти Синди лучше всего–не то чтобы она пыталась намеренно собирать эти клочки информации, так просто получалось. Делать было нечего, хотя, конечно, можно было пройтись по залу и вернуть блуждающие тома на свои законные места. Но день сегодня был столь ленивым, что даже в голову не приходило подобное. Намного занимательнее–хотя, безусловно, и не очень-то прилично–было наблюдать за женской фигурой напротив. Синди даже не задумывалась, как это может выглядеть со стороны. Да и никому, в сущности, не было до этого дела.       Кажется, на тонком, сосредоточенном лице незнакомки уголки губ дрогнули, наметилась легкая, едва уловимая улыбка. А может, просто показалось–свет от лампы играл на скулах. Тут же наблюдение прервалось–около стойки, будто из-под земли, выросла мужская фигура.       —Как ни прихожу, вечно встречаю тебя!—слегка шепелявый голос парня грубо разрезал застывший воздух. Где-то позади, в глубине зала, послышалось недовольное, шипящее «тссс!».       —Какая же досада,—парировала Синди, явно недовольная тем, что ее побеспокоили.        Она смотрела на него не то чтобы враждебно–смотрела сквозь него, с абсолютным безразличием. Разве может быть что-то невыносимее?       —Ты до сих пор дуешься на меня?—огорченно, с фальшивой жалостью в тоне спросил он. Синди даже не смотрела на парня, пытаясь безуспешно заглянуть ему за спину, туда, где только что сидела девушка с волосами до поясницы.       —О, Стив, конечно нет!—ее голос стал выше от раздражения.—У меня что, есть для этого повод?       За столиком напротив было пусто. Взгляд ухватился за эту внезапную пустоту, и догоравший где-то глубоко внутри огонек окончательно погас. Разговор стал раздражать еще больше.       —Ну, хватит уже,—заныл парень, делая шаг ближе.—Я же говорил, что не знал окончательного решения.       Синди не обращала внимания на его раскаивания, которые, по сути, таковыми и не являлись. Он вообще извинялся после того инцидента? Она такого не припоминала. Стив никогда не чувствовал себя виноватым–по крайней мере, на ее памяти. Вообще никогда! Это сочетание наглости и глупости выводило из себя.       —Слушай, мне все равно,—резко выдохнула девушка.—Отстань от меня уже.       Она придвинула к себе журнал и стала листать его страницы–быстро, бесцельно, просто чтобы занять чем-то трясущиеся руки. Дико захотелось вскочить, начать яростно протирать полки, делать что угодно, лишь бы не видеть это уродливое лицо перед собой.       —Но, Синди!—Стив буквально взмолился, и у нее мелькнула четкая мысль: а влепить ему пощечину прямо сейчас, при всех, было бы так уж несправедливо?       Вдруг послышался кашель. Не       простудный, а сухой, подчеркнуто вежливый, каким обычно привлекают к себе внимание. Ровно два отрывистых, четких звука. Определенно женский голос. Это заинтересовало куда больше.       —Могу я?..—прозвучал близкий, незнакомый и на удивление мягкий голос, обращаясь, казалось, к Стиву.        Парень, сбитый с толку, отступил на шаг. Синди подняла взгляд и почти уткнулась глазами в те самые острые, теперь хорошо различимые черты. Янтарные глаза. При близком рассмотрении они оказались просто карими–медовыми, что в тусклом библиотечном свете отливали глубиной и теплом драгоценного камня. На столешницу перед Синди бесшумно опустилась аккуратная стопка из семи книг. На них почти никто не обратил внимания. И Стив, и Синди наблюдали за незнакомкой. Синди заметила, что та выше Стива на полголовы, мысленно прикинула его рост со своим–и осознала, что эта девушка выше и ее самой на добрых несколько сантиметров. А та, в свою очередь, изучала Синди своими спокойными, внимательными глазами, и легкая, тронувшая губы улыбка не сходила с ее лица.       Синди нервно сглотнула. Мгновение растянулось, и ее пристальный взгляд, задержавшийся на несколько секунд дольше положенного, мог показаться почти неприличным. Она быстро отвела глаза в сторону и только потом уставилась на книги.       —Не больше пяти за раз,—произнесла она, голос прозвучал хрипловато от внезапной сухости в горле.       Незнакомка, не отводя от Синди взгляда, без особого интереса оглядела стопку и выложила из нее два самых тонких томика–будто специально выбрав их по толщине.       Наконец Синди взяла ручку и стала записывать книги своим аккуратным почерком. «Никомахова этика» Аристотеля. «Наедине с собой» Марка Аврелия. «Беседы и суждения» Конфуция. «Рассуждение о методе» Декарта. И еще одно имя, чью фамилию она с трудом могла бы выговорить с первого раза. Достаточно… неожиданно. И оттого бесконечно интересно–что же скрывалось за этим светлым занавесом волос, в самой глубине этого ясного, изучающего взгляда.       На вид девушке было примерно столько же, сколько ей и Стиву. Где-то около двадцати четырех. Но в ее осанке, в этом спокойствии было что-то, что делало возраст неопределимым.       Все это время Стив стоял рядом и буквально прожигал взглядом блондинку. Это стало ужасно раздражать, Синди была уверена–он открыто, по-хамски пялится.       —Ваше имя,—ее голос предательски дрогнул, когда она, поднимая глаза, поймала на лице незнакомки подтверждение своим мыслям. Чертов Стив. Поверь, женщины меньше всего на свете нуждаются в твоем внимании. Особенно такие…       —Могу узнать ваше имя?—неожиданно, мягко и четко перебила ее незнакомка, обращаясь напрямую к парню, почти проигнорировав вопрос Синди.       Кажется, они оба замерли от удивления.       —Стив. Стив Эстер,—растерянный, но до тошноты гордый собой, прошепелявил парень.       Синди пыталась понять, что же могло привлечь эту девушку в этом неотесанном, пустомолвящем пареньке. Может, его мелкие, мышиного цвета кудри? Или стеклянно-голубые, пустые глаза? А может, эта аристократическая, болезненная бледность?       Однако она заметила, как лукавая, хитрая искорка пробежала в карих глазах незнакомки, и что-то в этом заставило ее улыбнуться. Она играет. И играет мастерски.       —Эмбер Миллер,—сладко, растягивая слова, протянула девушка, медленно переводя взгляд со смущенного Стива обратно на Синди.       Та быстро, почти поспешно, вписала имя в журнал, но не стала откладывать его в сторону.       —Стив, быть может, я могу расчитывать на вашу помощь?—снова зазвучал тот мелодичный голос.—Книги тяжеловаты, а я только оправилась после травмы кисти.—Эмбер обращалась к парню–очевидно, ведь называла его имя,–однако все время своего небольшого, вежливого монолога не сводила глаз с Синди. Объяснение, конечно, было: девушка жестом показала на стопку книг. Но что-то в этом упорном, открытом взгляде читалось иначе. Или так хотелось думать.       Стив согласился мгновенно, и Синди лишь сдержанно закатила глаза. Он уже держал в руках внушительную стопку философских трудов, а ей оставалось только наблюдать и негодовать.       —Как легко, оказывается, очаровать парня,—вырвалось у нее. Интонация была полна возмущения, но сам голос–тихий и приглушенный.        Каково же было ее изумление, когда в ответ, так же тихо, прозвучал уже знакомый, игривый и теплый тон: —Девушку–не сложнее.       Эмбер Миллер улыбнулась. На этот раз–открыто, и в этом не было ни капли игры. А потом кивнула Стиву, давая знак следовать за ней. Синди же осталась стоять за своей стойкой, в оглушительной тишине, которая вдруг наполнилась новым, незнакомым смыслом. За окном снег продолжал падать, но теперь он казался не саваном, а белым, чистым полотном.

***

«Пьянство—позорное занятие.

Пьяница пьет, чтобы забыть, что совестно пить». 

      Легче всего рассуждать о жизни, когда она расплывается перед глазами смешными, уродливыми пятнами. Тогда не приходится думать о глубинном смысле существования, реальность сминается, Аристотель превращается в сущего идеалиста, вещи теряют форму и истинный оттенок, кислят на фоне привычной блеклости.        Лежать так, на холодном полу, закинув ноги на стену, и наблюдать за плывущей комнатой–занятие куда более осмысленное, чем разглядывать–пусть даже необыкновенно красивую–незнакомку из библиотеки. Ее светлые распущенные волосы, маленький вздернутый нос, подчеркнутые скулы, аккуратные пухлые губы, чуть потрескавшиеся от холода улицы. Тонкие руки. Вернее–запястья. Длинные пальцы–словно пальцы пианиста. И глаза. Карие. Янтарные. Искрящиеся даже в тусклом свете библиотечных плафонов.       И вообще… зачем Синди ее вспоминает? Ерунда. Девушка как девушка. Таких сотни в столице: они танцуют под слепящим светом прожекторов ночных клубов, проходят мимо, оставляя шлейф дешевого парфюма, одаривают своей натянутой улыбкой официантов в дешевых кафе. В дорогих тоже, правда, Синди бывала там редко. Почти никогда. Природа лишь наградила эту девушку чуть более удачной лепкой лица, чем у остальных. Чем у самой Синди, даже. Возможно.       Веки тяжелеют и смыкаются. Не от усталости–хотя это вечное измождение стало частью ее самой,–а потому что мир начинает медленно и неумолимо приходить в норму. Стены твердеют по краям, тело затекает, становясь слишком настоящим и ощутимым. Реальность настигает Синди. Так хотелось растянуть это пограничное состояние, это ничто, где нет вопросов. Хотелось, чтобы под веками еще плясали эти ядовито-яркие кляксы. Но внутри обмякшего тела тепло химического лета сменялось знакомым холодом. Он поднимался от ледяных половиц, пробирался сквозь щели в старых, перекошенных окнах, впитывался в облупившуюся штукатурку.        Синди выдохнула в продрогший воздух. Она знала сценарий. Скоро придется подняться. Совершить несколько бессмысленных, привычных действий: перекусить чем-то безвкусным, если удастся, провалиться в короткий, тревожный сон, а потом–снова в библиотеку. Видеть глупые, скучающие лица, вдыхать удушливую пыль со стеллажей, часами глядеть в окно на высокие, безликие сугробы, под которыми спят забытые розы.       Какие глупости. Рука, вялая и непослушная, блуждает по шершавому полу–ищет. Но натыкается лишь на пустоту. Продолжает поиски. Вскоре пальцы нащупывают легкий пластиковый блистер, валяющийся рядом. Он пуст. Больше в нем нет тех маленьких, белых каплет, что заставляли реальность плыть. Синди с раздражением отшвыривает упаковку в темный угол. Глаза, мокрые и непослушные, с трудом разлепляются. Тусклый свет комнаты режет, но к нему быстро привыкаешь. Тело ломит, каждая кость ноет отдельно. Она не уверена, что ноги ее донесут до кровати. Кажется, проще остаться здесь, на этом полу, ставшем частью пейзажа ее одиночества. Холодно. И завтра больное горло, конечно, напомнит об этом бездумном решении. Но ей все равно. Завтра–это абстракция, с которой можно будет совладать. А пол… пол не так уж и неудобен для сна.       Это прекрасное, переходное чувство: ты уже погружаешься в сон, но еще не спишь. Мысли замедляются, тяжелеют, как будто тонут в патоке. Почти как от таблеток, только без этих ослепительных вспышек. В наступающей темноте сознания мимолетно, как кадры из чужого кино, проскакивают воспоминания–они и не дают провалиться окончательно. Тусклые, но оттого еще более реальные. Синди вздрагивает, различая под веками миссис Клир и ее летние клумбы, яркие цветы. А потом–резкий кадр: женщина падает. Медленно, словно в воде. Оступилась? Нет. Синди помнит тот укол страха тогда. Он возвращается и сейчас, но это уже другой страх–выдохшийся, смешанный с горьким, абсолютным принятием того, что изменить нельзя. И от этого еще холоднее.

***

«Не забывай: ты всегда будешь в ответе за тех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу».

      Понедельник–день выходной. Библиотека не работала. Казалось бы, можно пройтись по магазинам, закупиться продуктами, насладиться прогулкой на морозном воздухе, заняться уборкой дома и много чем еще. Можно. Но не хочется. Синди не любила понедельники. Не любила гулять на морозе, который обжигал легкие, и ненавидела людскую суету в магазинах. Ей претили глупые утренние передачи на телевизоре с его старческим шипением, но она всегда их смотрела. Что-то про готовку. Очередной «гениальный» рецепт блинчиков с ветчиной. И очередная чашка безвкусного растворимого кофе в ее собственной кружке.        Горло неприятно стягивало саднящей болью–ночевка на полу до сих пор напоминала о себе. Может, стоило остаться сегодня дома? Пролежать целый день в кровати, рассасывая сладкие леденцы от кашля или просматривая в тысячный раз ситкомы, что крутили каждый понедельник по ТВ, с их заученными ужимками и фальшивым смехом.       Наверное, так бы она и поступила, будь в ее жизни всё хоть чуточку проще. Наверное, она бы не стала сейчас натягивать на взъерошенные от сна волосы колючую шерстяную шапку, не стала бы запихивать ноги в ботинки, не успевшие просохнуть со вчерашнего дня. Может, она даже не хотела идти. Но выбора не оставалось. Совесть не прощала подобных прогулов.       Синди не знала, как будет в этот раз. Не могла обещать себе, что не испугается и не убежит, но и не могла знать обратного наверняка. Может быть, в этот раз всё будет иначе. Но она подозревала, что не будет. Подозревала–и всё равно шла.       На улице почти никого не было. Никто не привык к таким сильным зимним холодам. Ветер задувал под одежду, пробирался к телу. Ноги, как назло промокшие, совсем оледенели. Девушка старалась не смотреть по сторонам, но знала, что сейчас проходит мимо библиотеки–она не хотела видеть клумбы. Даже повернув голову, она бы их не застала. Как и вчера. Как и позавчера. Лишь сугробы, неровные и сверкающие на солнце. Однако под ними, где-то в черной, спящей земле, дрожали от холода чайные розы. Синди это точно знала. Она различала их силуэты даже сквозь толщу снега–тонкие, замерзшие скелеты былой красоты. Что-то об этом говорил Флобер: «Фантазия–это искусство, которое позволяет нам видеть мир не таким, какой он есть, а таким, каким он может быть». Мир в сознании Синди сейчас был именно таким: яркое лето, клумбы цветов и миссис Клир, блаженно напевающая себе под нос какую-то старенькую песню о любви, склонившись над розами. Где-то там, в той точке времени, и застряла часть девушки. И ей отчаянно хотелось оставаться там–в безмятежном тепле того дня. В этой светлой, хрупкой памяти.       Воспоминания последних шести месяцев были темными, почти черными и безжизненными. Хотя… цветные пятна на потолке и янтарные глаза горели в сознании до боли ярко. Слишком ярко. Почти невыносимо.       Синди не любила вспоминать. Сейчас это казалось чем-то нереальным, болезненным. Она слишком любила думать и слишком ненавидела в себе эту черту. Зачем анализировать всё подряд, разбирая на атомы? Это порядком надоело, выматывало и бесило.       Так же, как надоело чувствовать. Горсти каплет притупляли восприятие, но недостаточно и ненадолго. Потом будто становилось лишь хуже, когда химический туман рассеивался, обнажая края реальности, еще более острые. Однако без них было невыносимо. Нужно купить новые.       Огромное, по меркам городка, здание больницы недружелюбно встречало ее своим хмурым цветом кирпича. К этому уже можно было привыкнуть. Внутри дела обстояли ненамного лучше. Стены мятного, якобы успокаивающего оттенка, на деле казались выцветшей, больничной зеленью. Это так удручало. Будто и у этого места тоже были лучшие времена, давно канувшие в лету.       Всё как обычно. Привычно ее встречала женщина у стойки, монотонно интересуясь контактными данными, именем, ее отношением к пациенту. Синди отвечала быстро, почти не вслушиваясь, этот диалог из раза в раз не изменялся. Вопросы наконец кончились, ей разрешили пройти дальше–и на этом ее напускная уверенность разлетелась в прах. Она поднималась по лестнице на второй этаж, вдыхая отвратительный запах спирта и медикаментов. Она отметила про себя, что здесь ничего не менялось: обшарпанные стены, скучающие лица в коридоре, тусклый мятно-зеленый цвет, мигающие лампочки на потолке, отбрасывающие неровные тени. Почти декорации к фильму ужасов: как бы ни было парадоксально, больница и была для Синди самым настоящим домом страха.       Она нашла нужную палату. Покосившийся номер на двери сообщал, что девушка на месте. Она почти занесла над дверной ручкой свою ладонь. Пара дюймов–холодный металл бы уже чувствовался кожей.       И тогда сердце рванулось в груди. Ужасно бешено, будто пытаясь вырваться. В ушах поднялся высокий звон. Переполняющие чувства–вина, страх, беспомощность–оглушали волной. Она бы, может быть, даже заплакала, если б могла. Если бы разрешала себе проявлять хоть на каплю больше настоящих эмоций, помимо привычного цинизма и показного безразличия.       Лицо ее оставалось маской спокойствия. Но что творилось внутри, знала только она. Ни с кем она этим не делилась. Не могла. Никто не должен был об этом знать. И незачем. Синди была в этом убеждена.       Взгляд скользнул по собственной руке, замершей в воздухе, потом поднялся на дверь. Вниз–вверх. И снова. В этой пустоте, в этих нескольких дюймах, разделявших ее от входа, она тщетно пыталась отыскать крупицу храбрости. Но ничего, кроме ее собственного страха, там не оказалось.       Сзади кто-то подошел. Девушке было не особо интересно, кто именно, но этот голос–низкий, с профессиональной осторожной грубоватостью–она бы узнала из тысячи.       —Результаты анализов удручают,—разрезал тишину женский голос. Сердце в груди рухнуло.       —Но ничего не бывает однозначным,—прозвучала нелепая, запоздалая попытка поддержки. Первая фраза уже была приговором. В чем смысл сейчас лукавить?       Синди лишь кивнула, подтверждая, что всё поняла, и всем видом намекая оставить ее наедине с этой дверью.       Голос принадлежал наблюдающему врачу–не самому приятному собеседнику, по мнению Синди. Все врачи–лживые лицемеры, которые сперва кормят надеждой и обещаниями, а потом одним безличным предложением окатывают ледяной водой правды: чуда не случится, всё не встанет на свои места, не будет «как раньше».       —Однако, думаю, вам стоит…—женщина сама подтолкнула Синди к двери, молчаливо подсказывая: «Иди и прощайся». Уже ничего не скрывая. Больше не пуская пыль в глаза убитой горем девушке.       —Меня там не ждут,—холодно прозвучал ее голос.       Она чувствовала чужой взгляд, прожигающий спину, но ей было всё равно. Рука больше не нависала над ручкой. Она медленно опустила ее. Смирилась.       —Но, мисс Клир, она же ваша мама,—грубо-нежно, как умеют только медики, вразумляла женщина.       На это Синди лишь внутренне сжалась, снова надевая на себя маску. Усмехнуться бы сейчас, защититься от правды.       —Не сегодня, миссис Эстер.       Быстрым шагом девушка покинула этаж. К горлу подступал тяжелый, горячий ком. Она не смогла. И, может, уже никогда не сможет. Однако страшнее всего было подумать, что в следующий раз за этой дверью она увидит лишь бездыханное тело, отливающее серым цветом–тело, в котором навсегда остановится сердце.        Тогда Синди точно перекопает всю клумбу у библиотеки к чертям. Хотя, может, и оставит. Пока не решила. Что сложнее–растить цветы, коих когда-то касалась родная рука, или каждый день проходить мимо пустого, голого места, где больше не будет маминых роз?       Спускаться с лестницы было ничуть не легче, чем подниматься, пусть она и неслась вниз с немыслимой скоростью–лишь бы меньше чувствовать, меньше думать. Но Синди не могла не думать. Поэтому ей срочно нужно было раздобыть «лекарство забвения». Небольшая больничная аптека располагалась на первом этаже. Только здесь она могла купить свой препарат.       Шаг. Два. Показалось небольшое окошечко в белой перегородке. Синди предвкушала встречу с давно знакомой грузной фармацевтшей, с толстыми, искажающими глаза линзами, с яркой, неаккуратной помадой на тонких губах и шлейфом дешевых, сладковатых духов, что, казалось, пропитывал собой весь первый этаж. Только теперь девушка заметила–знакомый приторный аромат не ударил в нос ни при входе, ни сейчас, когда она подходила к окошку. Это насторожило, но не испугало: мало ли, вышла замена? Спокойствие сопровождало её ровно до того момента, пока она не оказалась совсем близко и не заглянула в окошечко.       Вместо толстых линз под ярким светом больницы сверкнули тонкие стекла–очки-обманки? Сердце пропустило первый, тревожный удар. Вместо ярко-красной помады–лишь легкий, почти невидимый блеск. Второй удар. Вместо грузной фигуры в мешковатом халате–стройный силуэт. Халат все тот же, стерильно-белый и накрахмаленный. Третий удар, заставивший кровь прилить к лицу.       Кажется, Синди потеряла дар речи и мышления на несколько долгих секунд. Карие глаза встретились с ее взглядом–именно карие, обычные, скучные под яркими лампами. Совсем не те, что в мягком полумраке библиотеки превращались в чистый, теплый янтарь. Легкая, вопросительная улыбка тронула губы «незнакомки».       —Чем могу помочь?—девушка из библиотеки почти пропела свой вопрос, растягивая гласные в особой, свойственной лишь ей манере.       Сознание отказывалось сопоставлять факты. Существование Эмбер где-то за пределами книжных стеллажей, в этом мире формальностей, казалось абсурдом. Реальность поплыла даже без таблеток.       —Рецепт. У меня есть рецепт,—растерянно выпалила Синди, не отводя пристального, почти невежливого взгляда. Со стороны это должно было выглядеть дико.       Ей все еще улыбались той самой очаровательной, слегка смущенной улыбкой.       —Отлично, и где же он?—уточнила девушка.       Синди, ты идиотка.       Она вдруг осознала, что не доставала рецепт. Он валялся где-то на дне вечно захламленной сумки. Судорожно, с горящими щеками, она начала рыться в ней, желая в этот момент провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать на себе этот мягкий, но испепеляющий от неловкости взгляд.       —Вот,—найдя мятый листок, она быстро сунула его в окошко и отвела глаза в пол–куда угодно, только бы не встретиться взглядом.       Ей казалось, что её слишком бурная реакция не могла оставаться незамеченной. Ее панику и смущение, очевидно, должны уже были подметить чужие карие глаза. Вот только осознавали ли они, что значило всё происходящее? А понимала ли это сама Синди?       Из окошечка послышался легкий, почти сочувствующий вздох, привлекший внимание девушки незамедлительно.       —Кажется, он просрочен,—деликатно произнесла Эмбер.       Приступ полного непонимания исказил лицо Синди.       —Что?       —Рецепт недействителен уже как второй месяц,—просто констатировала девушка. Улыбка слегка потухла, но взгляд оставался мягким, даже немного грустным.       Синди не находила слов. Она выхватила бумажку, протянутую ей обратно. Дата окончания действия рецепта–двадцатое ноября. А сегодня было пятнадцатое января.        —Это невозможно,—прошептала она, вновь вглядываясь в цифры.—Мне нужен препарат. Сейчас.       Эмбер устало, будто не в первый раз, чуть сдвинула брови и выдохнула.       —Боюсь, я не могу его выдать без действующего рецепта,—ее слова звучали давно заученным текстом.—Вам стоит обратиться к врачу. Он назначит повторный, если сочтет нужным.—Уголки ее губ снова дрогнули в слабой, ободряющей улыбке.—Я бы могла предложить альтернативу, не столь активно воздействующую на психику.        Но Синди, кажется, уже не слышала. Не распознавала за нарастающим шумом в ушах ни теплого голоса, ни странного сочувствия. Ей теперь казалось, что больничный халат уродует стройную фигуру, дурацкий чепчик нелепо смотрится на шелковистых волосах Эмбер. А янтарные глаза в памяти окончательно потускнели, став просто карими.       Разочарованное, злое «Черт!» вырвалось само собой, и девушка вновь бросилась бежать. Только на этот раз–прочь из больницы. Очевидно, стоило остаться дома. Не строить из себя сильную, а поддаться лечению глупой, но такой простой и понятной простуды.

***

«Тогда географ запишет в своих книгах две горы там, где на самом деле всего одна».

      Обжигающее тепло воды вытравляло из сознания ужасные, пугающие образы, наводило тяжёлый дурман. Но расслабиться полностью не удавалось. А знание того, что она больше не может отключить своё сознание почти по щелчку пальцев, наводило ужас. Не то чтобы она уж слишком часто сбегала от реальности. Всего пару раз в неделю. Но этого хватало, чтобы запомнить это чувство пустоты и покоя в голове во время действия каплет. Как же непривычно было в первые дни ощущать подобное. Однако от этого не менее восхитительно. Всегда хотелось продлить этот миг, растянуть его в бесконечность. Иногда она позволяла себе вторую дозу нереальных ощущений. Чаще–просто погружалась в сон, утомленная действием психоделика. А сейчас ни первое, ни второе не представлялось возможным, поэтому она стояла под тяжелыми струями воды, которые не смывали, а лишь запечатывали внутри всё напряжение, и бешено раскручивала счетчик.       Теперь она уже не помнила чувство упоения реальностью без ярких клякс на потолке. Хотелось забыться–не удавалось. Мысли, цепляясь друг за друга, сплетались в тугой клубок. О больнице, материнской палате, библиотеке, идиоте Стиве, новом фармацевте в аптеке… О ней. О ней в первую очередь, на самом деле. Будто было проще думать о девушке, по чьей вине приходится проходить через все круги ада, лишь бы не чувствовать тупую боль под ребрами. Что-то в рецепте показалось подозрительным сразу, как только она выхватила его из чужих пальцев. Дата. Она не могла быть такой. Определенно точно нет. Кто-то исправил её.        Вглядываясь в цифры уже дома, при свете жёлтой, дешёвой лампочки, Синди поняла: цвет ручки. Вторая единичка рядом с месяцем в дате отличалась по оттенку пасты–была на тон светлее, кривой и неуверенной. Кажется, Эмбер намеренно не хотела продавать ей препарат. Но почему? Рецепт есть, подпись, печать, неразборчивый врачебный почерк. Что ещё ей нужно?       Хотелось злиться. Бесила сама мысль о том, что эта девушка вздумала самостоятельно управлять жизнью Синди: тогда в библиотеке, элегантно уводя от неё Стива и избавляя от неприятной компании парня, и вчера в аптеке, не продавая таблетки. И если первое почти польщало, согревало изнутри смутным теплом, то второе–выводило из себя. Кто она вообще такая, чтобы лезть в чужую жизнь и поступать так, как ей вздумается? Синди не понимала и за это почти презирала её.        Да, так, вполне логично, размышляла о неприязни, а после закрывала веки, и под ними тут же всплывал чёткий образ: янтарь в глазах, тень ресниц на скулах. Кровь приливала к щекам, жарко и предательски. Так сильно не понимала и бесилась, что почти задыхалась от одной мысли вновь оказаться рядом. Может, что-то подобное было побочным эффектом каплет: эмоциональные качели, сбой адекватного мышления, эта навязчивость.       Стояла с закрытыми глазами, прислоняясь спиной к холодной, почти ледяной плитке на стене, пока из душа всё ещё текла вода, капли попадали на кожу локально и обжигали. Она вспоминала её, уже полностью осознавая это и скидывая странность реакций тела на сильное напряжение. Ей отчаянно хотелось расслабиться.        Сначала лицо. Черты Эмбер не были мягкими, но и не были жестокими. В меру спокойные. Идеальные в своей неброской точности. Глаза, волосы, нос, губы–она вся была идеальной геометрией, нарушающей хаос её мира. Ангел с карими глазами. Изгиб тонкой шеи, выпирающие из-под ворота халата острые ключицы… Синди не позволяла себе думать о них до этого, но, кажется, это было самое меньшее из всех зол, что она могла бы себе позволить. Самое понятное и простое.       И в этот момент она осознала, что рука её блуждает где-то совсем низко. Слишком настойчиво, слишком грязно ласкает себя, совершенно неприлично вспоминая изгиб чужой спины, линию челюсти.       Пальцы. Её–тонкие и длинные, намного длиннее, чем у Синди, с аккуратными суставами. Однако это не мешало воображению, а лишь подливало масла в огонь. Девушка касалась слишком чувствительного места, продолжала массировать, а вскоре–вошла, почти грубо и стремительно, заставив себя вздрогнуть. Тяжело выдохнуть. Воздуха в сырой кабине душа катастрофически не хватало. Она начала двигаться, сначала медленно, но потом набрала темп. Толчки с каждым разом становились всё сильнее и резче, она будто пыталась выбить из себя весь кислород, всю ярость, всю нелепую тоску.        Фантазия–штука бурная и неудержимая. Она представляла чужие руки вместо своих собственных: одной сжимала грудь, другой продолжала трахать себя. Очень грубо. Очень быстро. Почти всхлипнула, когда внутрь проник второй палец. А если бы это были пальцы Эмбер… Они входили бы глубже. Они могли бы свести её с ума даже парой точных движений и так же быстро довести до края. Ю       Или, быть может, девушка была бы с ней нежной? Прошлась бы дорожкой мокрых, неторопливых поцелуев от шеи к бедрам, коснулась бы языком её клитора, дразня, чуть отстраняясь, а потом стала бы медленно и сладостно слизывать с неё всю эту позорную влагу, и только потом сменила бы язык на пальцы, доводя до пика уже с невыносимой нежностью.       Дыхание становилось прерывистым, горло сжималось. Нет, лучше бы она была с ней грубой. Добавила бы третий палец, подключая язык тоже, жёсткий и требовательный. А в самом конце замедлилась бы, почти остановилась, желая слышать чужие, срывающиеся мольбы не прекращать, довести до конца. И тогда она бы вновь начала нарочито медленно, заставляя молить ещё и больше, а потом–слишком резко сменила бы темп, и девушка кончила бы с тихим вскриком, и смущение потекло бы по её внутренней стороне бедер.       От этих мыслей кружилась голова, в висках стучало. А как бы Эмбер смотрелась под ней? Прошептала бы её имя прямо в ухо, лишь больше заводя? Синди представила голос девушки, услышала его в своей голове, только уже изменённым–низким, задыхающимся от желания. Она слышала чужие стоны, перемешавшиеся с реальными, своими собственными. Голос Эмбер в голове был слишком сладким, слишком тягучим. Ужасно, отвратительно сексуальным.       Рука почти онемела от усталости, но Синди уже чувствовала, как волна подбирается к самой поверхности, как всё внутри сжимается в тугой узел.        Пара. Судорожных. Толчков. И… Всё.       Глухой, томный всхлип сорвался с губ. Тяжёлое, хриплое дыхание наполнило гулкое пространство ванной, смешалось со звуком воды. Синди просто съехала вниз по холодной стене, чувствуя, как ноги подкашиваются, а всё тело горит, мучительно и желанно ноет. Впервые за долгое время она чувствовала то самое долгожданное реальное облегчение, но тут же понимала, что не должна. Потому что эта девушка всё ещё её ужасно раздражала. Появилась из ниоткуда, поселилась в мыслях. Трахнула её её же собственными пальцами. И не продала психоделик.       Стерва. Наглая, спокойная, невыносимо красивая стерва.