Малахитовая сказка

      Давно то было, жила в наших местах девушка Доня. Хозяйственная, лицом пригожая, глаза, словно поле васильковое, коса русая по пояс. Да только счастья ей от этого не было: как ни старалась, а не смотрел на неё Вася, любый ей камнерез.       В конце концов совсем отчаялась Доня и решила пойти за помощью к Хозяину Горы. Страшно ей было — ну, как не поможет Хозяин, а, напротив, худо сделает, — а всё равно пошла, не знала ведь, что делать, как по-другому внимание Васи на себя обратить. Да и время ей уж замуж выходить пришло, парни свататься стали, особенно захаживал Данил Иванович, мужик зажиточный, но вдовый, имевший четырёх ребятишек. Не хотела Доня за старого замуж и чужих деток растить, вот и пошла на Гору.       Пошла на рассвете, чтобы кто не заметил. Место-то известное было, всех по малолетству старики предупреждали до Серого камня не ходить, чтобы на Хозяина не наткнуться. Строг был Хозяин, не любил, чтобы зазря в его владения шастали да лишнего брали. Поговаривали, что особо не полюбившихся ему и вовсе в камень превратить может, однако ж и бедствующим в помощи не откажет.       Вот дошла Доня до Серого камня, где, как поговаривали, вход в каменное царство был, и выложила на него свои серёжки — камешки в них были хоть и совсем простенькими, да больше девке и неоткуда взять, единственное богатство её. Это чтоб Хозяина умилостивить.       — Хозяин Горы, не прогневайтесь, — зашептала Доня горячо, а сама всё оглядывается: боязно ведь одной у Серого камня, не прогневался бы Хозяин за дерзость, не обратил бы в камень. — Помоги, не к кому больше за помощью идти! Вася-резчик совсем на меня не смотрит, а мне больно люб он. Сделай так, чтобы сердце его оттаяло, да меня замуж взял, а я взамен на всё согласна!       Только закончила свою речь Доня, как в ответ ей голос:       — А не пожалеешь потом?       Доня так и охнула, осела у Серого камня, а только отдышалась, видит — сам Хозяин Горы перед ней стоит. Кафтан на нём, будто из малахита шёлкового выткан, кушаком золотым повязан, в волосах будто горсть самоцветов затерялась, а сапоги — как из горного камня вышли. Затряслась Доня от страха, а Хозяин всё на неё поглядывает, будто дерзости её дивится, да спрашивать продолжает:       — Много ты просишь. Не боязно, что взамен чего потребую?       Тут уж пересилила себя Доня, собралась с духом.       — Бери, что хочешь, нет мне жизни на белом свете без Васи моего, — до того он ей люб был.       Посмотрел, посмотрел на неё Хозяин Горы, да и будто в воздухе растворился, только голос остался:       — Будь по-твоему, жди, Доня, сватов вскорости.       Обмерла сызнова Доня, да только на сей раз от радости, не сразу и подняться смогла. А как ноги опять слушаться стали, домой побежала, Васю своего дожидаться, позабыла даже спросить, что Хозяин в уплату себе возьмёт.       Всё свершилась, как Доня и просила — Вася словно прозрел, разглядел её, да и сватов прислал. Родители противиться не стали, выдали дочку за камнереза. Свадебку им устроили шумную, а там и жизнь у молодых пошла ладная да сытая. Народилось у них ребят мал мала меньше. Ладные, здоровьем крепкие, родителям послушные. Окромя только младшенького, Алёши, — тот, как говорят, ни в мать, ни в отца, ровно подменил кто мальчонку. Талией тонкий, лицом, будто барский сын, пригожий, волосы — поле пшеничное, да с медным отливом. Но главное глаза — заглянешь в них, и сердце перевернётся, будто не очи это мальчишечьи, а два хризолита горят.       Вася с Доней всё на сына дивились: дитя дитём, а на мир смотрит, словно нутро у всего чувствует. Ещё и странность в нём проявляться стала — всё его к Горе тянуло, да не на шумный прииск, а в тихие распадки. И где Алёша поиграет с камушками, там потом мужики жилки с самоцветами находят — то агаты узорчатые, то сердолики. Поначалу радовались мастеровые, «дарованным» мальца звали, а опосля шептаться о нём стали. Слух пополз, будто мальчонка нечистый, с горными мастерами знается — с теми, которые у Хозяина Горы в вечном услужении.       Особенно сказывал об этом Архип. Божился, что пошёл как-то жилку поискать на том месте, где Алёша давеча играл, да только мальчонка там вновь игру затеял. Хотел было Архип назад вороться, да решил приглядеться, что же малец делает. А тот, чиста правда, из камня цветок ростит! Растёт камень, из недр к солнцу тянется, листья распускает. А Алёша над ним ручонками водит, где проведёт, там, как ему хочется, бутон распускается.       Убёг тогда Архип, да место приметил. Решился на следующий день туда же сходить, да никакого цвета не нашёл. Только камень в том месте словно ножом срезан. А кто ж такое мог сделать, как не горные мастера, приспешники Хозяина проклятые, ни сердца у них, ни души — продали, как говаривают, всё Хозяину за умение своё.       Стали с тех пор заводские Алёшу сторониться, за спиной у него шептаться, но к местам, где играл, ходить продолжали — кто ж от самоцветов-то лёгких откажется? Стали сынишку сторониться и Вася с Доней. Посмотрят было на него, да и отворачиваются, чужой им как бы сделался. Много раз тогда вспоминала Доня, как к Хозяину Горы ходила, уж не долг ли тот так с неё спрашивает? С него ведь станется человеческое дитя похитить себе в мастера, а вместо него живой камень подложить.        Грустно Алёши от хладости родительской было: мальчонка он шибко ласковый был. От того стал он на Гору пуще прежнего бегать, горе своё сердечное выплакивать.       А потом и вовсе беда случилась: сдох у кузнеца конь, которого Алёша любил по звёздочке белой на лбу гладить, а за ним ещё скотина. И на беду нашёл кто-то у хлева камень невиданный, чёрный с серебрёными искрами.       — Это он, дух горный! Живой камень! — кричала перед всеми подслеповатая Никандровна, кою все почитали за знахарку и повивальную бабку, показывая на Алёшу. — Через него Хозяин Горы жизнь скотинную забирает в уплату за свои дары. Пока он здесь, будет нам горе!       Зашептались пуще прежнего люди, стали на Васин дом смотреть косо, детей своих да скотину от Алёшиного взгляда прятать. Не выдержал тогда Вася, некогда добрый и тихий Вася, сломался под гнётом людским да под страхом за других детей. Сердце его, некогда оттаявшее для любви, вновь окаменело теперь. Велел он сперва Доне Алёшу в дальнем углу схоронить, а после и вовсе решил его из дома увести.       Собрался он по заре, Доне сказал, что уведёт Алёшу в город, промыслу учиться от своих заводских подальше, а сам повёл мальчонку к Серому камню. Шёл Алёша безропотно, будто знал всё, что у Васи на душе творилось, только поглядывал на отца печально да руку его крепко ладошкой своей сжимал.       — Вот, сынок, пришли мы, — прохрипел Вася. Силился сказать Алёше строго, а из горла только хрип и вышел. — Место твоё, видать, здесь. — И ушёл, не оборачиваясь, чуя, как в груди сердце разрывается.       Алёша его не звал, дождался только, как отец из вида пропадёт, и на Серый камень сел. Из глаз его по щекам слёзы горючие потекли, а где они на землю падали, там и до сих пор горный хрусталь находят. Тут из горы Хозяин и вышел. Погладил Алёшу по голове, слезы с щёк стёр да на руки поднял и в гору, в своё царство понёс.       Алёша не испужался ни Хозяина Гор, ни горного нутра с каменными палатами, посетовал только, что Хозяину несчастья принесёт, потому как проклятый он.       — И вовсе не проклятый, — отвечал мальчонке Хозяин печально, а сам всё по волосам его гладил. И вот чудо, руки у него горячие, живые, хоть сам на каменное изваяние похож. — Я в тебя частицу своего дара вложил, людям в благословение. Да не вышло по-моему, страх да суеверие их одолели. Ну да ничего, Алёша, забудется это всё, здесь, в моих владениях, будет тебе хорошо, как родного выращу тебя.       А заводские в тот же день у Васиного дома малахит нашли, а в нём узор невиданный: с одной стороны посмотришь — цветок видать нездешний, а с другой взглянешь — будто Алёша из камня смотрит. Доня, как камень увидала, так чувств и лишилась, поняло всё тогда её сердце.       Что потом с тем камнем стало, не знай, кто-то говорит, что закопал его Вася, кто-то — что сам по себе пропал он, а иные — что продали его внуки иль правнуки Васины, чтоб хозяйство поправить. Как бы то ни было, а нам не ведомо. А вот что с тех пор по заре юношу на Горе видеть стали, это точно сказывают. Высок он, талией точно берёзка тонок, волосы медью отливают, а глаза точно два хризолита. Нрав у него добрый да милостивый: заплутавших к деревне выводит, оползни от людей отводит, ручьи пересохшие водой заполняет, а тем, кто с чистым да не с жадным сердцем к Горе приходит, у подножья прекрасные камни оставляет.