Игрушка

Барти Крауч-младший улыбался так, будто солнце светило только для Невилла. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять волшебной палочки в тёмных делах, теперь с пугающей нежностью поправляли лист на мандрагоре в горшке у Долгопупса. — Ты так чисто пахнешь землёй и травами, Невилл, — голос Барти был бархатным ядом. — Как что-то настоящее. Невилл краснел до корней волос, сердце колотилось, как пойманная птица. Он видел, как этот блеск в глазах старшего ученика принимал за обожание, а не за холодный, аналитический голод хищника, оценивающего добычу. Барти позволял ему болтать о растениях, кивал, а сам мысленно примерял, куда точнее направить «Круциатус» — в живот или прямо в это доверчивое, трепещущее горло. Их встречи участились. В заброшенной аудитории на седьмом этаже, куда Барти вёл его под предлогом поиска редкого гриба, воздух становился густым и тёплым. Барти как-то раз прижал Невилла к холодному камню стены, его дыхание обжигало щёку. — Ты такой… податливый, — прошептал он, и его губы едва коснулись виска Невилла, — как мягкий стебель. Так и хочется сломать. Невилл замирал, принимая угрозу за страсть, дрожь страха — за волнение. Он тонул в этом внимании, не замечая, как Барти всё чаще водил взглядом по его шее, высчитывая силу удара. Развязка пришла в ночь полнолуния в Запретном лесу. Барти заманил его туда, пообещав показать чудо — цветущую ночью волчью лилию. В глухой чаще, где даже звуки замирали, он наконец перестал притворяться. Его улыбка исчезла, сменившись пустотой ледяного озера. — Спасибо, что был такой славной игрушкой, — голос Барти потерял весь свой бархат, став острым и металлическим. — Но игра окончена. Зелёная вспышка «Авада Кедавра» осветила на миг его бесстрастное лицо и широко раскрытые, полные непонимания карие глаза Невилла. Тело ученика мягко осело на ковёр из прошлогодней хвои, а Барти, не глядя, развернулся и растворился во тьме.