От души сломанная кость

      Безусловно, дело было в сломанной руке, а вовсе не в тысячи дел, которые Зена откладывала до последнего, пока они наконец не напомнили о себе. Дело не в безумной беготне с места на место, не в документах и отчетах, которые новое руководство требовало предъявлять не реже четырех раз в неделю, только в двух переломах со смещениями и трудностях, что стоят за ними. В первые дни Зена поражалась той пропасти, возникающей между совершенно здоровыми и инвалидами, ведь те из них, что потеряли руки, не могли ни шнурки завязать, ни зачерпнуть остатки супа ложкой, ни даже, простите, нормально поправить штаны после похода в туалет. Она поражалась, ведь искусство владения мечом далось легче искусства переодевания одной рукой. И снова, снова и снова, поднимаясь, Зена думала о тех людях, которые жили так много лет и не жаловались, не впадали в истерики, когда не могли вдеть больную руку в рукав или откупорить фляжку с водой. Они наверняка приспособились мыть себе голову сами, без помощи родственников и неравнодушных людей.       Зена убеждала себя — апатия, моральная усталость, заслонившая взор темным мыльным пятном, то являлось последствиями слишком бурного времяпровождения и неспособности на данном этапе отдохнуть. Неплохо было бы пару месяцев отлежаться в родном Амфиполисе, и чтобы Габриэль оставалась рядом. Однако Зена, какой бы неуравновешенной за время, проведенное в разъездах с загипсованной рукой, ни стала, понимала — боги не дадут ей даже выспаться. И конечно же, руководству требовались отчеты о проделанной работе, образцы, документы с подлинными подписями, что она, мол, подтверждает то-то и то-то. И конечно же, конечно, шакрам и меч в обеих руках не подержишь, и вообще лучше особо не напрягаться, хотя, спрашивается, как не напрягаться, когда бандиты не дремлют, а собственные домочадцы подливают масла в огонь?       Зена не часто видела Габриэль. Та словно исчезла после того дурацкого несчастного случая, так как, оказав первую помощь пострадавшей партнерше, прискакала с ней в Амфиполис и отдала на попечении матери пострадавшей. Зена молила её этого не делать, ведь знала, знала же, к чему все придет. Когда ей помогали спуститься с лошади, Зена пала до уровня мольб: и она просила, хватая Габриэль за ноги, не оставлять её здесь. Я не принесу много хлопот, от всего сердца говорила Зена, я буду впредь осторожна, научусь жить без одной руки, не стану жаловаться, только не оставляй меня, словно обузу, не превращай мою жизнь в это… А вместо исполнения её просьб Габриэль проводила раненую Зену до нужного дома и поцеловала. Прямо у порога, прямо на глазах её матери.       Беспомощность душила королеву воинов, как слезы, застрявшие в горле, пока Габриэль касалась её здоровой руки, прижимаясь лицом к лицу, и вскоре не отошла.       — Ты все равно не сможешь отдохнуть. Греция слишком велика для меня одной, и сколько бы я ни заменяла тебя, не справлюсь. Ты будешь выходить на вылазки, так как нужна этим землям, нужна мне, — она на миг замокла, подбирая слова. Зеленые глаза, недавно отстриженные волосы, загоревшая кожа, кожа, хранившая в себе запахи индийских специй. Каждая деталь родная, любимая, и все эти детали составляли Габриэль — девушку, которая бросала её. Беспомощную, бесполезную Зену с мокрыми от слез щеками, желанием по-детски закричать и пожаловаться всему миру — у меня невыносимо болит сломанная рука, может ли кто-нибудь меня пожалеть? Может ли меня пожалеть моя девушка? Но и та отказала ей в жалости. — И все же отдыхай. Настолько, насколько это возможно. Пей побольше молока, ешь творог, так кости скорее срастутся. И вообще…       Зена смотрела на неё, молчаливая, задумчивая и мрачная. Она вдруг подумала: вот говорит она о пользе отдыха, необходимости потреблять в пищу кальций, но как она может отдыхать, если прямым текстом сказано — отдыха не будет? И главное, таким ли образом происходит посвящение в инвалиды? Когда кости горят, сжигая силы за считанные минуты, но от тебя требуется пренебречь этим ради чего-то в разы важнее? Когда не дают ни выдохнуть, ни примириться с ситуацией — просто бросают посреди хаоса и заставляют разбираться в одиночку? И хуже, оставляют с вечно беспокойной мамой?       — Это не навсегда, — точно услышав мысли несчастной королевы воинов, произнесла Габриэль. — Ну Зена! Не веди себя как маленькая! — она вела себя, словно дитя, и не отрицала этого. Она знала, что не смогла бы без дела торчать дома, однако не представляла сколько предстоит вынести боли и усталости, носясь из города в город со сломанной конечностью, сколько страдать, привыкая. Её пугала развилка, страшили оба сценария, и, может, единственное, что Зена с легкость приняла, это отдых вместе с Габриэль. Дабы они вместе сложили обязанности воинов, положившись на себе подобных кочевников, защищавших простой народ, ведь вместе проще, нежели порознь. — Зена, ты удивительно громко думаешь. Ты можешь сколько угодно изображать таинственность своими расчудесными голубыми глазами, или делать из лица некую маску без эмоций, но я все еще слышу тебя. И ты кричишь в своей обычной молчаливой манере: «Габриэль, давай вместе ничего не делать, но не заставляй меня то ждать, то страдать». И если бы ты прогнала своего внутреннего ребёнка, что делала всегда до инцидента, ты бы поддержала мое решение. Не могу я бросить все на самотек. Понимаешь?       Зена, увы, понимала. И в конечном итоге Габриэль уехала, оставив королеву воинов на попечении Сирены, чье имя удивительно точно описывало характер женщины, едва кто-то из её драгоценных детей ранился или заболевал. В последний раз, когда кто-то из неугомонной троицы Сирены становился я беспомощным пациентов, случился с Лайкусом. Тот повредил ахиллово сухожилие, как его стали называть сразу после кончины великого героя. Случилось это — не смерть Ахилла, а травма Лайкуса, — когда тот, сбегая с холма, слишком разогнался и потерял опору, пролетел около метра и приземлился всем своим немалым весом на ногу. Сирена громко кричала на него, его брата и сестру, а позже кричала на окружающих, чтобы те жалели её сына, не приближались к нему без надобности и вообще вели себя с ним, словно он не сухожилие порвал, но потерял безвозвратно и ту ногу, и другую.       Зена думала, сколько бед принесет ей гиперопека матери, переступив порог дома после прощания с Габриэль, и думала о том же самом почти двадцать дней спустя, когда пыталась заснуть с мыслями о новой поездке, невозможности нормально шевелить поврежденной рукой и многом другом. Эта первая мысли как бы красной нитью пропадала остальные. Она устала. И ей совершенно ничего не хотелось, и ничего не радовало: ни теплая постель, ни вкусные супы, которыми её кормили, ни свитки, которыми её снабдила вчера вечером вернувшаяся Габриэль. Сил хватало лишь спать, есть, не чувствуя вкуса, и снова спать, баюкая рука в смутной тревоге, словно кости срастаются неправильно. Однако хуже всего оказалось, что вместе с заботой от всех пришло недовольство. Странное то оказалось зрелище: её, опять же, убеждали от родных можно ждать любой помощи, но едва Зена осмеливалась просить, так в ответ слышала недовольное злое дыхание и упреки.       Угодив в кроличью нору, что вела в детство, Зена стискивала зубы под агрессивно разгребающим волосы гребнем, слушая мамины недовольные восклицания о спутанных волосах и плохо промытой коже головы, жирной к тому же, как у самой Сирены, бабушки и прабабушки. Зена мрачно провожала взглядом уставшую после походов Габриэль, что меняла ей постельное белье и жаловалась, что в комнате Зены душно и пахнет, хотя на улице стояла холодрыга, деваться было некуда, ибо постояльцев трактира пугать не хотелось. Иногда мама жаловалась, когда Зена просила её налить воды на ночь, а один раз Габи — оставшись на ночевку в Амфиполисе, она слышала неуклюжие передвижения Зены в темноте, как она медленно спускается по старой деревянной лестнице, ни за что не держась, ибо считала, что никто не стал бы ей помогать посреди ночи добраться до туалета.       «Это не навсегда», повторяла про себя Зена, и жалела что вообще позволила своему телу упасть. Упасть столь глупо, что она сломала руку, и вмиг превратилась в немощного ребенка, с которым всем противно возиться. Порой она смеялась, признавая глупость ситуации, и чаще всего училась жить сама. Она научилась спускаться по лестнице в темноте, не боясь упасть, заново разработала несчастные пальцы, приноровилась одеваться одной рукой, подтираться, словом, заниматься обычными делами. Убираться, правда, сил совсем не было, особенно когда стало ясно, как Греция нуждается в Зене — и тогда она научилась одной рукой вести Арго и немного сражаться, благо, сломала она не ту руку, которой держит меч. Она возвращалась, едва живая, ела суп, поднималась к себе, грязная, вонючая, совсем без сил, с горящей от натуги рукой — и засыпала.       И все время, чтоб миру, звездам, всей Греции провалиться, повязка, на которой болталась жалкая рука, врезалась в плечо, перекручивалась косой, съезжала и позже впивалась в шею. Делала она это постоянно, что в пути, доводя сильную воительницу до слез, что за столом, не позволяя нормально наклониться к еде. Зене хотелось содрать её с себя, разгрызть зубами, сжечь, лишь бы не приходилось эту сломанную от души кость тащить на себе, поражаясь тяжести собственной руки — тяжелее меча, тяжелее Габриэль, когда ту, раненую, Зена несла на себе, тяжелее всего что приходилось нести раньше. Собственная рука. Кость, обтянутая натренированными мышцами и теплой грубоватой из-за шрамов кожей, иной раз, трогая которую, кажется, что касаешься наждачной бумаги. Пальцы, не способные ожить, серые и дохлые. Боль, когда по забывчивости берешься ими за ручку двери и дергаешь.       И так день за днем, пока силы окончательно не покинули её.       На двадцать первый день своих страданий Зена не смогла встать. Голос, заставлявший её стараться, смеяться, делать все возможное вопреки полученной травме, затих. Она смиренно лежала в постели, обмякшая, как тесто в воде, и не было ей дела до ясного неба с сияющим посередине солнцем, ярким и расчудесным, и не имели значения запахи с кухни: кто бы сегодня ни готовил, завтрак не соблазнял. Она ещё не знала, что готовила Сирена, готовила она в честь возвращения её блудного второго сына, чье имя Зена успела забыть, не знала и того что Габриэль почуяла неладное, и ближе к полудню остановилась у двери в комнату возлюбленной. Сегодня ей снова предстояло уехать. Зена и этого не знала. Не знала и того, почему сказительница сегодня не спала — она принимала роды у кошки, частенько наведывавшейся к ним. Не знала и того, почему же Габриэль не согласилась делить комнату с ней.       Девушка постояла, раздумывая, затем позвала, ласково, даже очень, ещё и с прозвищем таким сладким и тошнотворным. Габриэль считала, никого и никогда она не будет обзывать подобным образом, это нелепо и неловко, но то до Зены — а как только случилась Зена, ситуация разом переменилась.       — Зая, — позвала Габриэль. — Завтрак давно остыл. Ты встаешь?       В ответ тишина.       Воительница не желала отзываться, пусть девушка сотню раз позовёт её. Не хотелось, как мыши, зарывшемуся в норку, как раненому зверю. Приклеенная к кровати, нет, вбитая в неё что гвоздь в крышку гроба, Зена глядела на белые повязки, что паутиной оплетали застывший воск на коже, на потемневшие от оттока крови пальцы, и при том — в никуда.       — Все же выйди, — вздохнула Габриэль. — Пожалуйста.       Лишь сила воли — жалкие крохи, оставшиеся после всех выпавших на её долю испытаний, — заставила Зену подняться и сделать как Габриэль велит. Скрипнул замок, ему вторила скрипнувшая половица под ногой, и вот она стояла перед печальной уставшей Габриэль. Они немного постояли молча, затем сказительница обняла её, привстав на носочки. Мило, аж до болезненной нежности, вспыхнувшей меж ребер. А запах волос… прикосновение к её волосам всегда успокаивало, даже если хотелось выть, лезть на стенку, с ума сходить. По объятиям Зена поняла все.       — Снова уезжаешь?       Габриэль кивнула.       — Зато скоро твой брат приедет. Ну тот брат… Как его…       — Поверь, я тоже не помню его имя, — Зена без особого веселья ухмыльнулась. — Прости, что не выходила. Настроения нет.       Габриэль понимала. Быть может, она одна из немногих людей на планете, кто понимал — пускай Зена считала иначе, целиком поглощенная жалостью к себе. И не имело уж значения, противоестественно Зене столько ныть и жаловаться или нет, бессмысленно предполагать, как далеко заходило терпение Габриэль. Она понимала. Зена считала, ей, как и матери, противно возиться с ней. Зена считала, никто не принимает её вот такой. Однако Габриэль принимала со всем свойственным ей милосердием, с любовью, что зародилась в ней, вроде как, с самого рождения. И потому она тяжко вздохнула, прошлась ладонью по её щеке и взяла Зену под руку.       — Помочь спуститься?       У воительницы не осталось сил даже идти, потому она приняла помощь. Так вместе они, прижимаясь к друг дружке, направились вниз по лестнице, ведомые соблазнительными запахами с кухни.