Турецкий кофе

Мир сонно трет лицо левой – той, которая сейчас не лежит на дверной ручке, – ладонью, вздыхает, скорбя о вот только что безвозвратно потерянной возможности нормально выспаться, и наконец останавливает осуждающий взгляд на гостье за порогом. – Ведьма. – Спасибо, я знаю, – невозмутимо отвечает Канде. – Уже лет пять как ведьма. И пока Мир без особого интереса гадает, правда ли она не распознала нотки оскорбления в его фразе, или приняла решение намеренно их проигнорировать из профессиональной гордости, в проем из-за приоткрытой двери заглядывает новое действующее лицо: – Мы пришли варить кофе. Разумеется. Манера звонить в чужие квартиры в пять утра столь настойчиво, что даже мертвого дракона из пещеры достанет, может быть только у абсолютно непробиваемого рыцаря. *** Мир сидит на кухонной табуретке и со спокойствием человека, давно смирившегося со своей судьбой, наблюдает, как его кухню деловито разоряют на предмет турки, кофе, сладостей, специй и – почему-то – сковороды. Честно говоря, до данного момента он сам не был в курсе о существовании в этой квартире примерно половины обозначенного. У преступников перед ним есть сразу два преимущества: численное и оружие. То есть способность уверенно держаться на ногах в такую отвратительную рань, когда дело еще даже не дошло до пресловутого кофе. – Почему именно я? Не слишком рассчитывает на ответ. Но атмосфера располагает к риторическим философским вопросам. – Потому что, – все же снисходит до разговора Канде, оборачиваясь к нему, – помнишь, мы ездили в Анталью в прошлом году? Ясно. Она тоже в настроении для обсуждения экзистенциальных проблем. Что такое прошлый год? Существует ли Анталья? Кто есть мы? Потому что в противном случае Мир абсолютно ничего не понимает, сомневается в собственном рассудке и ощущает себя чересчур тупым даже для пяти часов утра. К счастью, Эрик тоже подключается к диалогу, и Мир с облегчением скидывает воображаемое тяжкое бремя тупости на него. Без особой на то причины, по старой привычке. – Если мы хотим приготовить настоящий турецкий кофе, нужно варить его на настоящем турецком песке. – Время пришло, – подтверждает Канде, протягивая в требовательном жесте открытую ладонь. – Давай его сюда. Они явно запомнили захваченный из отпуска сувенир по-разному, потому что по Мирову скромному мнению удержать таким образом получится едва ли треть всего мешка, который в своё время затребовал себе отдельный чемодан и вообще неизвестно как прошел границу. На хранение, конечно, его закинули на балкон Миру; первый месяц он обходил его как можно дальше и старался не трогать – мало ли для каких темных ритуалов городской ведьме мог понадобиться кусок пляжа, – потом – забыл про него совершенно и регулярно спотыкался, а еще позже пытался использовать для пересадки кактусов: чуть не сгубил с десяток, благо, вовремя спохватился. И вот наконец он пригождается в хозяйстве – это ли не повод для радости? Канде уверенно насыпает почти полную сковороду светлого, тонкого, как шелк, однако с вкраплениями осколков ракушек и мелких камешков песка – даже немного чересчур уверенно; кухонный пол сегодня ждет внеочередная уборка. Впрочем, Мир предвидит, что ему еще придется драться с Канде за пылесос: не в ее стиле оставлять чужой дом в большем беспорядке, чем он был до визита. Эрик щелкает старой газовой плиткой, справляясь не с первой попытки – у него самого, вероятно, дома индукционная или электрическая, как у большинства; и пока подруга ставит песок греться, наливает в турку воду из фильтра, после чего полностью доверяет процесс профессионалке и идет искать чашки. Мир мысленно желает удачи – не без доли иронии; живет он один, а на посуду его любовь к коллекционированию не распространяется. В момент, когда Канде берет в руки турку, она пропадает из этого мира – словно даже видимый ее образ застилает легкий предрассветный туман, мешая рассмотреть детали плавных, сосредоточенных, размеренных движений; а может, это просто слезятся глаза, жалуясь на недостаток отдыха. Она засыпает кофе на глаз и поочередно добавляет щепотки специй – каких-то больше, а каких-то меньше, руководствуясь скорее интуицией, чем опытом в напитках или кулинарии; осторожно зарывает турку в песок, помогая себе подвернувшейся под руку вилкой, и, кажется, даже шепчет пару коротких заклинаний – тихо, неразборчиво, – или просто бормочет что-то под нос, черт ее знает. Ровно когда Эрик возвращается с посудой – Мир узнает в одной из кружек керамический цветочный горшок, но выбирает промолчать, – Канде вспоминает, что сперва надо бы снять пенку, которая появится при нагревании, и отходит за ложкой. Эрик, занимая ее место и пользуясь моментом, вырисовывает на песке вилкой узоры, как в миниатюрном саду камней; добавляет откуда-то пару маленьких ракушек, обточенный волнами кусочек стекла, тускло поблескивающий в утреннем свете; горячий песок едва слышно шуршит, перекатываясь, как под ленивым пустынным ветром, насвистывающим изможденным жарой путникам обманчивые сказки о райских оазисах. Мир хрипит и просит воды. Кофе вскипел и безнадежно испорчен. Канде, посмеиваясь, споласкивает турку и начинает готовить все заново. Мир сливает в раковину содержимое своей кружки вслед за ней, а главный виновник катастрофы, не уследивший за беглым напитком, заглядывает ему через плечо, комментирует страшным голосом: – У тебя в чашке грим. И немедленно уворачивается от мстительного щелчка по лбу. Абсолютно заслуженного, нужно сказать: грим или нет, а рассмотреть его ведь точно не успел, дразнится исключительно из любви к искусству. Мир, вернувшийся на свой наблюдательный пункт в виде табуретки и уже несколько взбодрившийся после глотка неудачной версии напитка, смотрит, подперев щеку кулаком, как в ранних солнечных лучах творится маленькое рассветное волшебство ароматов, вкусов и чего-то еще – такого же эфирного, незримого, неуловимого, придающего трем чашкам обычного кофе смысл больший, чем простое воспоминание о когда-то случившемся путешествии. Эрик нарезает бутерброды со свежим, прихваченным откуда-то по дороге в гости хлебом, – разве пекарни вообще открываются так рано? – а Канде раскладывает на отдельной тарелке печенье и рахат-лукум, зная, как добавить антуража. Мир, на правах хозяина дома, совершенно ничего не делает – только прячет в уголках глаз теплую улыбку, будто бы щурясь на солнце, и где-то глубоко в душе, тихо, чтобы не услышали, думает: кажется, я всё-таки их очень люблю. Брошенная кем-то украдкой щепотка морского песка оседает на дно турки, смешиваясь с гущей. Кофе, несмотря на это, получается вкусным.