Церемония

Флинс был особенным ратником во фракции Светоносцев не только потому, что о его истинной природе догадывались немногие, а его светское манеры затмевали печальные секреты, спрятанные внутри древнего фонаря. О нет, он был особенным, потому что единственный мог с невозмутимым лицом подготовить погребальную церемонию для погибшего в бою товарища и всегда занимался этим с особой стойкостью и уважением. Пока другие сглатывали слезы и отстраненными взглядами смотрели в никуда, фиолетовласый альв, как тень, скользил от одного ратника к другому, раздавая сдержанные поручения: какие цветы собрать для проводов в последний путь, из какого дерева сколотить гроб, какой формы сделать надгробие. Когда все приготовления завершались, на выбранном месте собирались друзья, боевые товарищи и семья мертвеца и слушали, как Кирилл Чудомирович Флинс с идеально подобранным под ситуацию выражением лица шепчет колыбельную, желая своему коллеге добрых снов и вечного покоя, в котором есть мир и самое необходимое для счастья:

«Пускай ветер унесет твои печали. Лепестки развеются на ветру вместе с чувством скорби от твоей потери. Прощай, дорогой друг, покойся с миром»

Погребальные церемонии не отличались разнообразием. Для изготовления гробов зачастую использовалась чёрная сосна, потому что пахнет свежестью, что скроет запах крови и смерти. Мертвое тело обмывалось в холодной воде, чтобы замедлить разложение. Этим занимался сам Флинс, хотя воду не любил, от того всегда брал одного-двух помощников. Надгробие делалось из гранита и только округлой формы, потому что так оно соприкасается с лунным серпом, по которому гуляют покойные души, что навечно покинули бренную землю. Ничего не менялось уж много лет, но для каждого товарища Флинс придумывал маленькие дополнения, отражающие свое видение их: для кого-то на погребальной церемонии играла скрипка, на чьем-то надгробии несмываемой розовой краской было написано «розовый рассвет навсегда останется со мной», а в чей-то гроб были положены ароматные травы, потому что в их окружении обезображенное Дикой охотой тело выглядит не так уродливо… Ратники знают, как хоронить, но пребывая в трауре, не решаются вспоминать всех правил. Флинс знает каждый нюанс и правило и сносно выполняет свой долг, провожая в последний путь по одной и той же дороге последние лет сто. — Ничто не может изменить многовековую традицию погребения? — как-то сонным шепотом спросил Иллуги, наивно касаясь тонкими кончиками пальцев края пиджака Флинса после очередных похорон. — У всех правил есть исключения, милый господин, так что не решусь зарекаться, — со своей фирменной то ли таинственной, то ли скорбной усмешкой отвечал альв тому, кто знал о его природе и тонул в его объятиях по ночам с тех пор, как человеческий возраст его перевалил за восемнадцать… Когда они вместе смотрели на луну, то и предположить не могли, что исключение из правил не заставит себя долго ждать. Смерть всегда приходит, откуда не ждали, и Флинс снова едет с маяка в штаб, чтобы подготовить церемонию. Как обычно, по дороге он вспоминает письмо Никиты с просьбой помочь в трудную минуту, но кое-что тревожит сердце альва всю дорогу — едва заметные следы слез на бумаге… Старик давно не лил слез…  Флинсу все еще сложно понять чувства людей, но он чувствует свои настороженность и беспокойство. Еще вчера пришло письмо Иллуги о том, что он уходит на новую миссию и отложенный разговор об их отношениях подождёт ещё немного и тут вдруг письмо от Никиты… Шаг альва невольно становится быстрее, как и тревожное трепыхания пламени внутри фонаря. Толпа ратников медленно расступилась перед прибывшим светоносцем. Флинс не смотрит на них, впервые не пытается оценить и вкусить человеческую эмоцию, не пытается раскопать суть чужой скорби, чтобы иметь в арсенале и такое выражение лица для особого случая. Он идёт вперёд тяжёлым шагом и цепи на его костюме звенят, как кандалы, не дающие ему двигаться дальше с людьми. Они слишком иные. Флинс постоянно повторял Иллуги: — Мы слишком разные, чтобы говорить об отношениях, их нет, мой милый господин, «нас» нет, как бы сильно ты не отрицал эту истину, — он говорил об этом, даже когда они лежали обнаженными в объятиях друг друга и юный светоносец усмехался альву, зарываясь пальцами в его растрепанные волосы, целуя прохладную щеку и хохоча от души над серьезностью своего возлюбленного. — Каждую нашу встречу я слышу в ушах звон свадебных колокольчиков. Их нет, но они звенят, я чувствую это, я слышу… — едва заметная улыбка этого котенка, привязанного к кратким, почти семейным нежностям от альва заставляет синий огонь в древней лампе розоветь. — Слышишь? Они снова звенят. — Увы… Но я обязательно скажу, когда их звон станет ближе к слуху вашего покорного альва, — сдержанно улыбаясь, отвечал Флинс. — Расскажешь мне в следующий раз об этом? — Непременно, мой милый господин, — Флинс говорил так последние пять лет их сложных и нежных отношений, и в каждую следующую встречу Иллуги просил снова ответить ему, не слышал ли альв те самые колокольчики… Он снова должен был спросить это, когда вернется с задания, но… Последний шаг. И Флинс впервые замирает, как статуя на могиле, над телом покойного. Обычно для оценки ситуации нужно десять секунд. Потом охладевший и очерствевший от долгих лет жизни разум выдает возраст, имя и краткие сведения о погибшем, после чего начинается работа и приготовления. Но сейчас Флинс молчит. И спустя десять секунд, и через десять минут, и через полчаса. Он молчит и безучастно моргает, будто ждёт, когда Иллуги подбежит со спины и обнимет его, приводя в чувства и крича: «Ну ты чего завис?! Сюрприз! Это же я! Не ждал на своем кладбище?». Да, это действительно он… Его бледное острое лицо рассекает свежая рана от удара Дикой охоты, его серые волосы, что всегда напоминали Флинсу печальный одуванчик, смочены в грязи и крови, небесного цвета глаза распахнуты и затянуты мутной пленкой… Страшнее всего смотреть на грудь. Зияющая дыра вместо сердца. С недавних пор чудовищам стало нравиться выдирать внутренности своих жертв и лишать их жизни одним точным ударом. Господин Иллуги умер в тридцать лет, спустя двенадцать лет их отношений с Кириллом Флинсом, так и не узнав, слышал ли его дорогой альв когда-то звон свадебных колокольчиков, которых нет и быть не может между человеком и альвом… Дрожащие кончики пальцев, облаченные в темные перчатки, касаются того места, где билось сердце этого человека. Кириллу нравился этот звук, похожий на часы, что идут против законов природы. Когда запыхавшийся командир приезжал к нему в гости и с задышкой пил воду, сердце стучало, как бешеное. Когда Иллуги впервые поцеловал своего альва под луной, его сердце издало пронзительный удар, такой громкий, что оглушило чувствительного к шуму фэйри… Когда он спал, оно размеренно билось, будто колыбельная из забытого Кириллом прошлого…  Когда он говорил о колокольчиках, Кирилл слышал… — Флинс, если ты не сможешь провести эту церемонию, мы поймём… — тяжелая рука Никиты коснулась напряженного плеча Кирилла, что все еще не проронил ни слова. Кирилл не ответил. Он знал,что однажды Иллуги, как любой другой человек, умрет, знал, что это будет спонтанно и быстро, ведь их время течёт по-разному. Острая, слишком человеческая боль и отчаяние от недосказанности, которая больше никогда не разрешится, сковали умелый и верткий на дурачащиеся изысканности язык Флинса, едва он осознал, что больше Иллуги не приедет к нему на маяк с беспокойствами о его питании и одиночестве, не попросит рассказать очередную сказку, не поцелует его и не скажет: «Улыбнись своей настоящей улыбкой». Иллуги мертв — он не коснётся снова синего пламени в фонаре со словами: «Флинс, твоя душа на ощупь, как зефир, который мы жарим на костре. Она совсем домашняя! Как печушка и свежий ржаной хлеб». Он больше никогда не скажет такую глупость, от которой у древнего альва побегут мурашки под кожей… Флинс одернул дрожащую руку от бездыханного тела и отвернулся. Длинные волосы спали и полностью скрыли его почти прозрачное лицо. — Белый дуб… — предатель-голос утратил величие и загадку и сейчас больше походил на хруст надломленной ветви, что начинала прорастать, но которую сломали пополам. — Что? — переспросил один из ратников. — Белый дуб для гроба принесет Владиш и Цепеш. Сияющую руду для надгробья достанут Никита и Ивако. Остальные принесите цветущие колокольчики, что растут на юге острова. Так много цветов, как сможете найти, можете сорвать все без остатка, но обязательно с корнем. Все доставить ко мне на маяк, — наконец-то отдал приказы Флинс, подхватывая бездыханное тело на руки и кутая его в свой плащ, будто мертвец ещё мог чувствовать холод. Ладонь бережно прикрыла распахнутые глаза, и губы альва коснулись их, как делали прежде множество раз. Будто это не мертвец вовсе, просто уснувший долгим сном его милый Иллуги… — Флинс, мы поймём, если ты не сможешь его подготовить… Ты не должен… Назначь людей для подготовки тела, — Никита попытался успокоить то, что поднималось внутри альва, но он даже представить не мог, что испытывало то существо, что познало чувство человека, утратившего все. — Я сам подготовлю Иллуги и достойное одеяние для него, — впервые на памяти всех покойник был назван Флинсом по имени после смерти. — И я не потерплю возражений. Погребальная церемония началась через шесть дней на острове с покинутым маяком, где уж много лет обитал альв. Обычно Флинс никогда не затягивал с упокоением погибшего, но в этот раз приготовления заняли непростительно много времени. Как отметили многие светоносцы, это была странная церемония, не похожая ни на одну из предыдущих. Когда ратники прибыли к маяку, их встретило сияние колокольчиков, что усыпали весь остров, оплетая его своими сверкающими серебром корнями. Сплетения тянулись через могилы и опутывали новенькое каменное надгробие и разрытое место для гроба. Сам гроб, в котором лежал Иллуги, пылал встревоженным синим пламенем, а на надгробии не было ни имени, ни эпитафии… На покойном юноше не было ни царапинки, а его одежда вместо классического костюма была белоснежным одеянием из дорогой ткани. Руки сложены в странном жесте на груди… — Странно, будто он живой … и дышит? Да ну, чур нас всех, — перекрестившись от суеверного ужаса пробормотал Никита, прежде чем пожать руку Флинсу. Альв встретил прибывших у длинного стола, на котором стояли изысканные блюда и любимый Иллуги зефир, пылающий огнем… Кирилл Чудомирович в тот день удивлял всех своим выбором одежды. Вместо чёрного костюма он примерил белоснежную мантию, полностью свободную от цепей. — «Будто» — это прекрасное слово, старшина Никита, — сдержанно улыбался альв. Пока все скорбно прощались с покойным у гроба, проливая слёзы, Кирилл смиренно шептал что-то несуразное на древнем языке, который не знал ни один ратник. Чарующие слова на альвийском поднимали ветер, раздувающий пламя и ударяющий по колокольчикам. Цветы качались и танцевали друг с другом, протяжно завывая. Их ритуальный звон стремительно шел вперёд, опускаясь под землю и проходя сквозь тела и духи в поисках нужного. Кирилл последним склонился над могилой и впервые за свою вечность проронил слёзы, касаясь губами синюшных губ любимого с мольбой: — Вечное пламя, что отныне живет внутри сего бесценного альва, явись, если в этом мире ты чувствуешь неразрывную связь со мной, тем, кто потратил свой огонь, дабы зажечь твой… Явись… — он повторил это множество раз, но ничего не произошло. Золотые глаза дрожали, а синяки под ними, как никогда, темнели от усталости. Все силы были потрачены на провальный ритуал, совмещающий церемонию венчания альвинских душ и перетворение в альва плоти человеческой, — и ничего не вышло… Все, что осталось внутри несчастного Флинса на ближайшие тысячи лет, — это горечь утраты и сожаление, ведь без должного уровня сил альв даже не способен уснуть долгим сном, чтобы среди грёз встретить Иллуги. С наступлением сумерек светоносцы опустили гроб Иллуги в могилу, засыпали её землей и уплывая прочь со странной церемонии. Они верили, что альв переживет горе потери. Если смертным это под силу, то и бессмертный способен его пережить. Опустошенный, Кирилл осел у могилы своего особенного человека и наконец-то позволил слезам в полной мере окропить свежевскопанную землю. Град  соленной печали, что до сего момента не была познана альвами, падал вниз — и каждая капля ударялась о землю, звуча так, будто свадебный колокольчик, задетый чьим-то  неловким плечом. Флинс обессилено закрыл глаза и надрывно рыдал, слыша, как через тысячи свадебных колокольчиков ему навстречу бежит Иллуги и улыбается самой безнадежно счастливой улыбкой. — Иллуги, я слышу то, что люди называют, свадебным вальсом, который играют на колоколах соловьи, но не знаю, как станцевать его одному…— сквозь вымученную улыбку хрипло прошептал альв, сокрушенный горем. В то самое мгновение, когда вечное сердце, что было пламенем, наконец-то услышало звон, впалых щек Кирилла коснулись белоснежные руки существа, что могло родиться лишь во времена великой Гипербореи. Настолько оно было прекрасно своими заострёнными ушами, белизной кожи и хрустально-небесным цветом живых глаз. В груди того чудесного альва не билось сердце, там была дыра, объятая золотым пламенем, что тянулось к Флинсу и его фонарю, желая объятий. — Мой милый Кирилл, неужели ты не знаешь, что свадебный вальс не танцуют в одиночку? Или альвы и такое могут? Мне, как новоявленному стоило бы узнать об этом! — знакомый живой  голос, полнящийся смехом, мелодично разнесся по мертвым пустошам острова и дошел до глубин сердца Флинса. Кирилл поднял покрасневшие от тоски глаза на своего Иллуги и крепко сжал его в объятиях, слушая призрачную музыку, что не прекращала своего полёта: — Мой юный господин, добро пожаловать домой… — Флинс поднял дрожащие глаза на своего любимого и прижался крепче щекой к его ладони. Воскрешенный альвом утирал дорожки слез на бледных щеках. — Тшшш… Кирилл, ты слышишь? — мягко улыбался Иллуги, чье пламя разгоралось все ярче от взаимного чувства, что вернуло его к жизни. — Я слышу, как свадебные колокольчики зовут нас… — маняще ответил Кирилл, возвращая своему лицу прежнее выражение таинственной непринужденности, ибо с любимым вернулся покой его сердца В ночной тиши над мертвыми пустошами для двух альвов звенели тысячи колокольчиков и плясало пламя. Той ночью усилиями одного древнего фэйри, что познал человеческую любовь, состоялась свадебная церемония, породившая сплетение синего и золотого огня. Неразрывное и вечное сплетение, как чувство, способное вернуть к жизни мертвеца…