Вопрос выживания

Чонгуку невыносимо… Больно. Мучительно. Нестерпимо. Он горит! Объят синим пламенем и горит — изнутри и снаружи, тлея шкурой, пузырясь кожей, пылая плотью и обугливаясь костьми. Слой за слоем с него снимает это плотоядное, ненасытное пламя: своими жгучими языками обвивает всё больше и лижет-лижет-лижет жадно каждый кусок его естества, не пропуская и крохи. Вместе с тем кажется, что и едкий чад от собственного горения вдруг подымается вокруг него чёрной пеленой, выжигая глаза, забивая нос и глотку. Чонгук больше не может бежать. Он вот-вот задохнётся! Но лес… проклятый мёртвый лес, лишённый жизни, тепла и света, всё никак не кончается. Снега под болящими лапами становится только больше, что своей же тропы, по которой шёл, теперь не найти. И заросли мохнатых елей и голых чернявых осин делаются всё теснее. Острыми обледенелыми ветвями хлещут его по бокам и морде, цепляют и тянут за шкуру. Делают всё, чтобы он не мог двинуться дальше. Не мог уйти… Чонгук, как покинул злополучный берег, так больше и не обернулся. И те, видно, против того, чтобы он вернулся домой, пока на том — во льдах и снегу — погибает маленькая лань, а вместе с ней такой же маленький человек. Чонгук сбежал — пытается сбежать, — но чужое лицо, искажённое болью, всё ещё перед ним. Ни на миг не исчезает, словно высечено под веками теперь навсегда. И с каждым шагом от берега приносит всё больше и больше страданий. Ведь именно оно испепеляет всё в Чонгуке изнутри и снаружи виной, стыдом и страхом. И те так тяжелы, так неотвязны, что Чонгук, будто с грузом на лапах, идёт верно вниз, на самое дно. Он крепко вязнет в снегу, пока реальность плывёт и расходится волнами от слёз. Сил больше нет — он сдаётся. Падает на снег грудью и чувствует, как волчья шкура слезает с него, осыпаясь клочьями и оставляя его без защиты. По бледной коже бегут мурашки, разнося за собой дрожь. Теперь он человек — слабый и уязвимый, такой же, как и тот, кого он ранил и бросил. И, наверное, это справедливый конец. Расплата равная проступку — погибель в том же лесу и в ту же ночь вместе с тем, кто несправедливо пострадал из-за тебя. Кровь за кровь — как повелось у предков. И пусть однажды Чонгук всё же смог избежать этого древнего порядка, зато теперь, видно, тот обрушился на него с двойной силой — как раз за две чужие жизни. И Чонгук, проваливаясь в темноту, смиряется с этим. Думает — пусть так. Заслужил. Тяжёлая голова падает вниз, колючий снег царапает щёку. Чонгуку хочется хотя бы смерть принять достойно, без страха, но его губы сами собой отчаянно прихватывают воздух. А потом с них слетает совершенно жалкое: — Помогите… — мгновенно теряясь в морозном ночном воздухе. Но всё это глупости — его не услышат. Разве мог бы кто-то оказаться здесь сейчас и помочь ему? Могла бы сама луна — или любая другая сила — послать к нему спасение?.. — «Ха»! — думает Чонгук с горькой усмешкой — разумеется, нет. Но… Кто же тогда вдруг укрывает его собой с подветренной стороны, словно раскидистая ива, и берёт его за щёки жаркими нежными ладонями, увлекая голову от земли? Неужели предсмертная агония? Нет! Присутствие и прикосновения чего-то — или кого-то? — слишком ясны, слишком живы, чтобы быть только лишь бредом. Чонгук соскребает неизвестно откуда остатки волчьей воли и с усилием распахивает глаза. И не верит им. Перед ним живой и здоровый видится тот, кого он убил. Юноша-лань — светлый и дивный — сидит перед ним, удерживает его голову, гладит по скулам, а затем укладывает осторожно себе на колени. Убирает ему мокрые, спутанные волосы с холодного лба и смотрит — без боли, без злости, без слёз. И, пока у самого Чонгука пропадает дар речи, спешит прошептать ему тихое и успокаивающее: — Я помогу тебе. Обязательно помогу! Только найди меня, Чонгук. Чонгук вскидывается инстинктивно, словно вновь наполненный силой чужой живительной лаской, чтобы спросить. О, он так много хочет узнать! Что это всё значит? Как тот остался живым и невредимым? И как очутился здесь? И откуда… откуда знает его имя? Но прежде, чем с губ успевает сорваться хоть слово, всё происходящее обрывается. Резко и необъяснимо — так, как и началось. Юноша-лань исчезает, словно и не было, но Чонгук всё ещё чувствует его тепло, улавливает сладость феромона. А на корне своего языка — остатки горькой крови… как напоминание о том, что он сделал. Опять его начинает ужасно мутить. И тело вновь тянет к земле, пока темнота обрушивается прямо на голову тяжелой снежной плитой, через которую не пробиться ни свету, ни воздуху. Но Чонгуку всё ещё слышится что-то. Чей-то голос, что зовёт его. Зовёт по имени. — Чонгук… — едва-едва различимо. — Чонгук? — уже яснее зазывая. — Чонгук! — наконец восклицая протяжно. Так неожиданно громко, словно точно над его головой, прямо в ухо. И разве можно такое стерпеть? Чонгук морщится и, вздрагивая, подрывается наверх, дабы уклониться от шума, и… …просыпается? Картина мира собирается воедино неохотно и неторопливо, словно озёрная гладь после брошенного в неё камня. Сначала темень забытья становится менее густой, потом по носу один за одним ударяют запахи: щекочущая нюх запылённость, согревающая сухая древесина и искрящийся где-то поодаль мороз. А ещё — близко-близко — яркий аромат поздних яблок, припорошенных снегом. Потягиваясь и хватая тот с глубоким вздохом, Чонгук начинает догадываться, кто его звал. — Чимин?.. — срывается ещё хриплым ото сна не то вопросом, не то заключением. — Да, Чонгук, — шепчут ему, подтверждая, — это я. Ну-же, просыпайся да вставай скорее, — просят уже настойчивей, тёплыми руками тормоша за плечи. — Слышишь? По обыкновению нежный голос Чимина звучит иначе, чем всегда — тревожно и скрипуче, и это определённо заставляет Чонгука проснуться быстрее, чем ему бы хотелось. Что-то дурное в тоне друга сеет внутри груди тревогу, что всходит на поверхность чередой сомнений и вопросов. Под закрытыми веками проносятся события ночи. Всё бывшее с ним — это правда или мучительный сон? Лань, погоня, кровь и бегство… Не почудилось ли всё это ему в голодном безумии? А если и так, то тогда где он сейчас? Почему рядом Чимин? Почему будит его? Что же он натворил?! Голову пробивает тупой болью изнутри, будто бы сонмище этих вопросов, пытаясь вырваться, хочет расколоть собой его череп на части. Горячие импульсы отдаются в висках, заставляя Чонгука невольно простонать. Он жмурит глаза и через приступ заставляет самого себя подняться. Тело покорно слушается его, и потому, подобравшись, ему удаётся одним рывком сесть на лежанке. Сквозь собственный глубокий вдох рядом слышится чужой порывистый выдох — Чимин, пугаясь внезапности, резко отшатывается и одёргивает от него руки. — Извини, — соображает произнести Чонгук, потирая лицо и глаза, сгоняя сон окончательно. — Ничего, — отмахивается Чимин и отводит взгляд. Он едва краснеет щеками, и, замечая это, Чонгук понимает, что обнажён перед ним. Вспоминает, разделяя в голове реальность и сон, как пришёл в стаю ранним утром, незадолго до рассвета, и решил заночевать вне дома — так и уснул, успев лишь перекинуться, в старом дровнике, где только поленья, хворост, да одна единственная шкура, что он тут припрятал. И тут же отвечает самому себе, наверное, на самый главный вопрос — да, всё было наяву. — Вот. Возьми. — говорит Чимин коротко и тянет из-за пазухи свёрток, в котором оказываются штаны и рубаха. И, отдав их, отстраняется дальше, а потом и вовсе отворачивается к стене. И уже через плечо продолжает расспросы: — Где ты был, Чонгук? Тебя с вечера не найти было — я заходил, — уточняет серьезно, а затем решает поделиться своими предположениями: — Ты в лес сбежал, да? Потому что опять с отцом поругался или… — Нет, Чимин! Мы не ругались, — спешит прервать эти глупые домыслы Чонгук, тоже обернувшись к нему спиной. Наверное, больше инстинктивно, чем от стыда. Он не стесняется сам, просто перед омегами обычно не принято являть наготу. Испугаются ещё, поди, внушительного мужского начала в альфах. Чимин уж точно — такой он впечатлительный, да к тому же ещё и выдумщик. Подвязывая на бёдрах штаны, Чонгук не удерживается, чтобы не спросить: — И с чего ты только это взял, а? И, ещё не успев натянуть рубаху на плечи, получает ответ, что бьёт в спину почти осязаемым сожалением: — Но тогда, что с твоим телом?.. Всё в ссадинах. Разве это не он сделал с тобой?.. Чонгук замирает, рубаха так и остаётся висеть на нём, натянутой только на руки рукавами. Что с его телом?.. По правде сказать, он и не знает даже. Потому живо бросает взгляд вниз. Внимательно пробегает им по коже и видит, что его живот, плечи и грудь исполосованы свежими длинными ранками, словно что-то драло его когтями, — или, кажется, ветвями? — и в довесок на рёбрах сквозь бледную кожу светятся синяки. Из щелей в стенах дровника льётся ясное солнце, цепляет своим светом каждый след и отметину и, прокладывая по тем путь, помогает Чонгуку вспоминать. Лес — суровый и беспощадный к слабакам и трусам — наказал его ночью сполна. Своими руками — да, длинными, острыми ветвями — истерзал его тело, пока он, не разбирая дороги, мчался, куда только глаза глядели. Ещё на боках и под лопатками щиплют расчёсы, но их Чонгук нанёс себе уже сам. Столкнувшись с ланью, прикоснувшись к ней, попробовав её, Чонгук полностью пропах ею. Его чёрная длинная шкура, неизменно пахнущая горьким дымом потухшего костра, впитала в себя слишком живой, не подходящий ему запах лета, так, как сухая земля впитывает в себя пролитую кровь — намертво. И возвращаться в стаю, неся на себе этот секрет, было бы верной глупостью — тогда никак не удалось бы отделаться от объяснений, что всё это значит. Почувствовав на нём запах чужой плоти, братья-волки быстро бы догадались, что ему удалось найти добычу, а ещё — упустить её. Такой ошибки в их нынешнем положении ему бы не простили. А ещё кинулись бы искать его потерю по лесу, чтобы сделать с той то, что он не сумел, — добить. Но Чонгук попросту не мог дать этому случиться! И не потому, что это навлекло бы на него позор. Нет! Всё потому… потому что… Ох, небеса! Чонгук и сам не знает почему, но всё же решил оставить всё в тайне. Для этого, как мог, замëл тропы и попытался сбить запах. В памяти всплывают обрывки того, как до рассвета он искал в чаще леса пихты, чтобы оставить на тех все следы. От природы насыщенное, почти ядрёное хвойное благоухание этого дерева часто использовали в их стае для очищения домов и улиц от смрада мëртвой плоти жертв. Вот Чонгук и решил, что ничего не поможет ему лучше этого, и почти до мяса стёр кожу о смолянистую кору. Убирая упавшие на лоб пряди пятерней, Чонгук находит в волосах несколько иголок и, выбрав и выбросив их в сторону, спешит натянуть на себя рубаху. — Нет, — вновь отрицает он догадку Чимина, оборачиваясь к нему уже одетым. Тот осторожно оборачивается тоже. — Отец здесь ни при чëм. Это я сам, — отвечает, не обманывая, но и не договаривая. — Сам? — сомневаясь, тянет Чимин и подходит ближе, чтобы с омежьей чуткостью поправить на нём одежду, расправить складки на плечах и зачесать непослушные волосы за уши. Чонгук обычно спокойно сносит такую заботу, не уклоняясь, но сейчас невольно отстраняется — вдруг феромон юноши-лани выветрился не до конца. Лучше не рисковать. Чимин теряется немного, хмуря светлые брови, и, пользуясь такой растерянностью, Чонгук, как ни в чём не бывало, возвращается к своей лежанке, чтобы спрятать до следующей ночёвки тёмную густую шкуру медведя, которого он убил в свою первую охоту, — мало ли кто-то решит умыкнуть. И, скручивая её суетно и небрежно, продолжает рассказывать небылицы, чтобы отвести от себя все подозрения. — Да, сам. Знаешь, чтобы отвлечься от голода, решил потренироваться в лесу. И… немного увлёкся. Вернулся под утро, решил не будить отца и Хосока, вот и заночевал здесь. Чимин слушает внимательно, но глядит недоверчиво. Кажется, что не верит ему сейчас, хотя верил всегда до этого. Почему? Неужели чувствует что-то? Чонгук наблюдает за ним, стараясь отметить любой знак, любое изменение в лице или взгляде, что могли бы выдать чужие догадки. Но Чимин только ртом хлопает, словно выброшенная на берег рыба. Открывает его, чтобы что-то спросить, но не решается и снова закрывает. Тогда решается Чонгук, ведь не на все его вопросы найдены ответы. — А что случилось-то? — Что?.. — хлопает глазами Чимин, явно не понимая. — Зачем ты здесь? Чего искал и будил меня, будто на пожар. Чужое лицо сначала делается очень задумчивым, а потом резко озаряется, словно бы Чимин вспомнил что-то очень важное. — Тебя не только я искал, Чонгук, но и вся стая. Твой отец дал команду найти, да поскорее. Но никто не знает, что обычно ты скрываешься здесь, вот я и… — Зачем я ему? — резко перебивает Чонгук, настораживаясь. Неужели кто-то что-то видел или, может быть, слышал? — Утром, почти сразу после рассвета, волки из отряда ищеек принесли весть, что нашли след добычи. Твой отец собирает группу альф на охоту. Видимо, для этого и ищет тебя. От этих новостей всё напускное спокойствие Чонгука начинает трещать едва занявшимся льдом. Не может быть… Что это значит, взяли след? Сразу после рассвета? Да как же так?! Чонгук чувствует, как его начинает слегка потряхивать. Что, если ищейки нашли след именно его лани? Что, если ему не удалось скрыть его достаточно тщательно? Что будет, когда охотники доберутся до неё. Или до её трупа… Холодное волнение расползается внутри горячего тела, заставляя что-то чуть левее солнечного сплетения сжаться болезненным спазмом. — Чего же ты раньше не сказал? — рвёт горло горький упрёк, который, впрочем, не предусматривает ответа. С досадным стоном, не дожидаясь ни объяснений, ни Чимина, Чонгук резво срывается с места на выход. Проносится мимо растерявшегося омеги диким ветром и чуть ли не выбивает дверь в спешке. Нужно скорее разыскать отца и брата, чтобы узнать, что происходит.

***

Когда Чонгук добирается до сердца поселения — самого священного места стаи, в котором сходятся все тропы, проторенные когда-то давно древними предками, — он видит, что подготовка к охоте уже идëт полным ходом. В центре просторной прогалины, являющейся средоточием для всех жилых и помощных построек, уже был заложен костёр, жаркому пламени которого предадут на приготовление пойманную добычу. Пробираясь ближе, Чонгук видит, как организованно и ответственно хлопочут над ним юные альфы, ещё не готовые к охоте, вместе со стариками и детьми. Маленькие волчата непривычно веселы и бодры, в то время как старики — серьёзные и сосредоточенные — внимательно наблюдают и дают наставления, чтобы костёр вышел на славу. Чуть поодаль же — возле ручья, огибающего поселение, — слышен плеск воды и оживленные голоса. Чонгук догадывается, что это взволнованные новостями омеги готовят место и посуду для трапезы с таким рвением, будто бы мясо для всей стаи уже было добыто. Однако же взрослые альфы — лучшие охотники стаи — ещë здесь. Ожидают вожака и его распоряжений, выпуская в морозный воздух едкие феромоны своего предвкушения. От этого зрелища Чонгук сперва даже цепенеет, словно отвыкший. Оно отзывается внутри него странной тоской, свербящей где-то в горле. До этой голодной зимы вся их стая, следуя обычаю, что был заложен в основание этого поселения, неизменно собиралась здесь вот так. Для проведения важнейших собраний, для весёлых и диких гуляний, сопровождаемых ритуальными обрядами, и, самое главное, — для общих трапез. Пожалуй, это была самая ценная традиция их общины — ничто не могло объединить гордых волков больше, чем разделение пищи. В этом противоречии был закон их выживания. Но… Так было раньше. Сейчас же делить было нечего, разве что едва наваристые пустые бульоны из иссохшихся костей, но и те съедались всеми отдельно, каждым в своëм доме — у многих попросту не было сил на то, чтобы выйти на улицу или вытерпеть холод, что раньше сытым волкам не был страшен. Всё это разобщило стаю, прежнего мира и порядка поубавилось. Но вот, всего одна весть о возможной добыче, и все эти ослабевшие и уставшие волки полны надежды. И Чонгуку, наблюдающему за этим, сейчас, без сомнения, стоило бы гордиться своими братьями и сёстрами, объединёнными общим трудом и волнением. Однако — отчего-то — ничего подобного внутри него нет. Всё в нём омрачено чем-то вроде тревоги. Но не за себя, не за каждого оборотня его стаи, а — вот глупость! — за того, чей след ищейки, возможно, нашли, — за маленькую лань. Если тот след всё же принадлежит ей, то Чонгук не знает, что будет делать, если её мясо окажется на их общем столе и отдельной порцией — в его миске… От этой мысли делается не по себе, и тело непроизвольно дёргается в сторону, подальше от толпы альф-охотников, но чья-то крепкая рука, зацепив Чонгука за плечо, останавливает его. — Брат? — раздаётся громом позади. Не нужно и гадать — за его спиной стоит Хосок. От серьёзности его тона Чонгука словно с ног до головы разом обдаёт дождём. Как и всегда, появление старшего брата весьма своевременно, словно он всякий раз точно знает, когда Чонгук нуждается в трëпке. Приходится незамедлительно обернуться, чтобы приветствовать его. — Ох, братец, здравствуй, — произносит Чонгук на выдохе, а на вдохе спешит выдать на лице подобие удивления и заинтересованности, чтобы не вызвать никаких подозрений. Если ему повезёт обмануть Хосока, возможно, их разговор обойдётся без долгих нравоучений. — Ох, небеса, Чонгук! — всё же принимается ворчать тот на правах старшего брата. А, быть может, уже и на правах будущего вожака. Тяжесть бремени наследника делает его с каждым днём всё менее похожим на себя самого и всё более — на их отца. Даже во взгляде, которым он сейчас бегло осматривает его, есть что-то схожее. Наверное, негодование — как Чонгук, такой бедовый, вообще оказался их крови? Наверное, Хосок, как и отец, не может понять этого, и потому принимается вертеть его в своих руках, словно непослушного маленького волчонка. Чонгуку остаётся только подчиниться и покорно держать ответ. — Отец разыскивает тебя, — продолжает Хосок между делом, удивлённо осматривая его увечья под рубахой, — а ты здесь стоишь, таращишься на костёр, как дитё несмышлёное?! Что с тобой? Где ты пропадал, а? Отвечай! — Да угомонись ты, Хоби. — препирается Чонгук, слегка изворачиваясь, и решает отшутиться, чтобы переключить внимание: — Всё в порядке со мной, я тут был, в стае, просто переночевать не явился. Но в этом же нет ничего ужасного, я ведь не омега какая-нибудь, чтобы дома прятаться до самой свадьбы. Альфа должен быть свободен и силён! Дурость, что вырывается у него изо рта, Чонгук понимает и сам, мысленно ударяя себя по лбу. Хосок же делает всё наяву — на такую наглую дерзость отвечает увесистой затрещиной, не жалея его бедную голову. Но допытываться до правды дальше больше не видит смысла. Наверное, решает, что всё будет бесполезно. Потирая затылок, Чонгук наблюдает то, как расслабляются его широкие плечи, как смягчается взгляд и расправляются мелкие складочки у маленьких глаз, и решает начать свои расспросы. Узнать, что да как, у Хосока было легче и безопаснее всего. Может быть, он знает, по чьему следу собирается охота. Не по лани ли?.. — Хоби, братец, ну прости, — начинает он осторожно. — Вся стая сейчас сама не своя, вот и я… тоже не свой. Но ты лучше скажи, что случилось у нас, пока я спал. Неужто ужин будет? — Будет, Чонгук. Если повезёт, то будет, — уверяет Хосок, и кажется, что мысль о неудаче вот-вот заставит его расплакаться. Всё же для вожака он слишком добр и мягок внутри. Говорить ему об этом Чонгук не решается — может, в будущем изменится всё. И потому интересуется дальше, будто бы на всякий случай: — А на кого идём-то? На оленей, может быть? Хосок головой качает с досадой. — Какие олени, Чонгук? Не осталось их в нашем лесу. А ищейки на вылазку ходили к хребтам, почти до границы дошли. — Но ведь нельзя же... — удивляется Чонгук. — Если бы с людьми столкнулись? — Люди тоже не дураки, к нам не ходят, так что смысла переживать нет. Особенно, когда добыча у нас перед носом. — И кто же? — всё ещё боясь, уточняет Чонгук. И получает ответ, что заставляет всё тело расслабиться. Не лань его, а… — Овцы, — сообщает Хосок. — Целое стадо с пути сбилось и через хребты перешло. Судя по следам, оно уже несколько дней у подножия топчется — вернуться не может. Люди, если бы могли или хотели, давно забрали бы, а так получается, можно выступать. Ты только представь, Чонгук, около тридцати голов там. Если всех изловим, то до весны верно протянем. Предаваясь мыслям о доброй добыче, Хосок задорно бьёт его по плечам и сам не замечает, как начинает улыбаться. Под его острыми скулами залегает глубокая тень, и Чонгуку, глядя на ту, безумно хочется достать для него всё мясо, что только есть на свете. Не доедая, Хосок исхудал заметно, и это совсем не дело — будущему вожаку костями греметь. — Обязательно протянем, брат! — решает поддержать Чонгук, ответно притискивая за плечо. — Пойдём же к отцу, скажем, что я нашёлся, и скорее отправимся в путь. И уже делает шаг в сторону дома, как вдруг Хосок решает спасти его. Говорит: — Стой уж, если шкура дорога. Я сам пойду к отцу и скажу, что ты уже собрался. Дождëмся его и двинемся. До обеда успеем, а там хоть до ночи можем охотиться — погода собирается пригожая. И, потрепав по голове, уходит, цепляя по дороге ещё кого-то то ли для распоряжений, то ли для нравоучений — не одному же Чонгуку получать. И почти сразу теряется из виду, оставляя после себя мягкий мшистый аромат. Вдыхая его и успокаиваясь понемногу, Чонгук уже через несколько мгновений забывает и о брате, и о стае, и о предстоящей охоте. И думает только об одном — хорошо, что овцы. Замечательно, что они.

***

К тому моменту, как группа охотников наконец собирается и выдвигается вперёд, солнце восходит в зенит. Поселение, полное голодных и надеющихся омег, стариков и детей, остаётся позади — на юге. А овцы ждут их на севере, у подножия хребтов на пустыре — слабые, уставшие и дезориентированные. Туда волки и направляются, ведомые вожаком и несколькими ищейками, взятыми для сопровождения. Отец, Хосок и эти ищейки идут первыми. За ними ещё несколько взрослых и сильных альф, способных нанести самый мощный и быстрый удар. Чонгук же, как и должно по установленным порядкам, идёт в центре ряда, наблюдая и за теми, кто впереди — опытными и бывалыми — и за теми, кто позади него — хоть и юными, но уже успевшими доказать свою храбрость. Ему надлежит следить за движением и порядком в этой зоне, но он не может — все его мысли сейчас точно не здесь. Лапами Чонгук движется в одном с группой направлении, а мыслями — совершенно в другом. На запад, через резной осинник к раскидистым елям, за которыми шумит недовольно горная река. Если он пойдет туда, найдет ли юношу-лань? Будет ли тот жив?.. Странно, что ночью Чонгук поклялся себе забыть о случившемся. Зарёкся возвращаться на проклятый берег даже в мыслях. А теперь что? Всё думает и думает о том. И сейчас, в разгар преследования, это совсем ни к чему. Хорошо хоть, что он идëт посередь строя, а не подле отца. Тот сразу заметил бы его отрешенность и не оставил бы это без внимания, пускай перед охотой они не обмолвились и словом, а лишь встретились взглядом уже в обличии волков. Отец тогда смотрел долго и тяжело, будто бы обещая провести разговор позже — как только его стая, за которую он отвечает, будет в порядке. Чонгук не был против. Какая разница, когда тот будет отчитывать его? Раньше или позже — он сделает это всё равно. В памяти едкой пылью вздымается вчерашняя бравада и почти детское желание угодить. Смирение и борьба с отцовской нелюбовью сменяются в Чонгуке подобно дню и ночи — постоянно и неизменно. Постоянными остаются и его провалы в попытках что-то доказать. А ведь вчера он мог стать героем стаи... Мог бы… Шагая за собратьями по хрусткому снегу шаг в шаг, Чонгук мордой мотает из стороны в сторону и жадно хватает морозный воздух пастью, чтобы остыть и отвлечься. Сейчас важно одно — охота. Об этом он и обязан думать перво-наперво, потому что оплошать сегодня — на глазах всей стаи — он попросту не может. Не должен. Между тем группа медленно, но верно, словно неотступная от солнца тень, продвигается по снежным просторам всё дальше. Выходит из густого древнего леса, минует перелесок с его низкорослыми, слабыми елями и кустарниками, и подступает к равнине у подножия хребта. Обычно в эту сторону стая редко заходит на охоту и разведку — слишком рискованно. И потому горы, расправившие перед ними свои мощные плечи широко и гордо, вызывают в Чонгуке истинное восхищение. Кажется: даже если видеть их так близко, словно на ладони, каждый день, всё равно не насмотришься вдоволь. Скалистые вершины, покрытые вечными снегами и льдами, грозно возвышаются над равниной и над ними, но не прогоняют — видимо, им вовсе не до того, что будет происходить здесь внизу, на земле. Потому группа спокойно следует дальше. Снега на равнине гораздо больше, чем в лесу и перелесках, отчего идти становится значительно трудней. Волки замедляются, но не сдаются. Их шкуры — чёрные, бурые, сизые — общим тёмным пятном ясно выделяются на девственно-чистом покрове, что совсем скоро должен будет окраситься алым. Горячая овечья кровь на снегу — вот что ждёт всю группу впереди, потому что такая желанная всеми отара, наконец, чувствуется вдалеке. Приметив чутким нюхом тëплый запах овчины, доносимый ветром, вожак останавливается и даёт команду и всем остальным. Поднимает голову выше, ведёт носом из стороны в сторону, принюхивается. Вся группа вторит ему, с каждым вдохом словно хмелея. Запах — густой и сильный — был совсем близко и обещал лёгкую добычу. Стадо сбилось в кучу в нескольких десятках прыжков от них, немного восточнее их тропы. Навострив уши, в тихом покое нетронутых мест можно было ещё и услышать слабое блеянье — тоскливую предсмертную песню. Внимая ей, все волки заметно оживляются. Кажется, что каждый из них сейчас думает об одном — добычу можно взять без труда. Но вожак, словно точно знающий их мысли, пускает низкий рокот и окидывает всех суровым взглядом, без лишних слов давая понять — нужен план. Идти сразу всей кучей — глупо. Чем тогда они отличаются от несмышлёных овец? Тем же хватит ума на то, чтобы, распознав опасность, разбежаться в разные стороны, и поймать всех после этого станет сложнее. Правильным же решением будет разделиться — одну часть группы оставить здесь, а вторую отправить в обход на преддверие хребта, чтобы нанести первый удар сверху, в спины. Обдумывая этот замысел, Чонгук пересекается взглядом с Хосоком, что весь дрожит от напряжения, слегка кивает ему, будто подбадривая, и хочет вызваться пойти вперёд. Но отец делает вид, будто ничего не видит, и начинает источать подавляющий тяжёлый феромон альфы, пресекая всякое свободоволие, и выбирает во второй отряд десяток других волков — более опытных и взрослых. И спорить с ним больше нет смысла. Чонгук отступает, сдерживая досадный рык. В конце концов они разделяются. Первая часть уходит вперёд, вторая — распределяется по долине, готовясь к засаде. Чонгук, смирившись, спешит занять своё место. Приноравливается, топчась в глубоком снегу, и с нетерпением ожидает наступления отары. И в этом ожидании вдруг замечает, что что-то начинает идти не так. Он не первый раз в охоте, он знает, как нужно себя вести — здраво и бесстрастно, ведь лишние эмоции ни к чему. Но почему-то в его лапах занимается дрожь, и шерсть подымается на загривке, а сердце принимается колотиться о рёбра. Чонгук, напрягаясь, насчитывает шесть болезненных ударов, а на седьмом из-за сугробов появляется серая пушистая масса и стремительно приближается к ним. Овцы, встревоженные, сбились в кучу и несутся прямо навстречу смерти, блея и толкаясь. Руководствуясь инстинктом самосохранения, они побежали от волков по склону вниз, на юг — прямо в подготовленную вожаком засаду, как тот и планировал… Давая им приблизиться на достаточное и необратимое расстояние, он даёт команду к наступлению. Все выходят из укрытия. Отара замечает теперь уже не скрытую угрозу и спешит остановиться, но уже поздно — это нисколько не поможет им спастись. Первая группа волков настигает их позади — они окружены. Понимая это, овцы начинают паниковать: тревожно кричат и собираются в плотный круг, в попытках защитить себя. Мир застывает на одно короткое мгновение, а после начинается борьба за жизнь. Волки один за одним срываются с места, выбрав себе жертву. Хосок и отец в числе первых настигают самых мясистых овец, без лишней жалости лишая тех жизни. Кровь рекой затапливает долину, превращая некогда мирный вид в место жестокой расправы. Густой кровавый дурман, сменив собой воздух, пьянит и только усиливает голод, заставляя волков с ещë большим остервенением набрасываться на свою добычу. Это похоже на безумие. Что-то подобное прошедшей ночью ощущал и сам Чонгук, настигнув и вкусив — впервые за долгое время — чужую плоть. Сейчас же, наблюдая за происходящим кровавым зрелищем, он не чувствует и доли того же рвения. Ощущение чего-то неправильного связывает ему лапы, не давая двинуться с места. Посреди бойни, между свирепыми волками и беспомощными овцами, он замирает, будто замёрзший. Предсмертные крики овец и торжествующий вой собратьев оглушают. Чонгук готов взвыть тоже. Подчиняясь панике, он жмётся грудью к земле, почти зарывается в снег и суетливо мечется взглядом по сторонам, будто не понимая, где находится. Он окидывает взором долину, высокие горные вершины, тучу зверствующих волков, кровавый снег под их лапами, мёртвые туши там же, пока, наконец, не сталкивается прямиком с одной ещё оставшейся в живых яркой. Юное мягкое создание замирает точно так же, как и сам Чонгук, словно ощущает то же, что и он — смятение, непонимание, страх. Стоит неподвижно и смотрит внимательно. Видит его; понимает, что он такое; знает, что можно ожидать. Но кажется, будто надеется на что-то другое. Но на что?! Понимание? Помощь? Спасение? Что этот глупый травоядный зверь ждёт от него? От хищника. От врага. Чонгук теряется. Он не понимает ни её, ни себя. Но испытывает что-то знакомое, будто бы сомнение или предчувствие. Что, если… Что, если эта овца, как и вчерашняя лань, не просто зверь? Что, если обретёт другой вид, как только он пустит в неё свои клыки? Что, если, напав на животное, Чонгук вновь обнаружит в своих руках не тушку, а человеческое тело? Эта мысль, молнией сверкнувшая в его голове, — ярко, но коротко — тут же сбивает с него всю волчью суть, всю звериную ярость и всë стремление выжить любой ценой. Сердце пропускает удар, и Чонгук решается. Решает отпустить еë. В глазах напротив вспыхивает что-то ясное и горячее, словно огонь. Благодарность? Молодая овца замирает, а потом резко срывается с места в сторону леса — туда, где ещё есть шанс спрятаться и спастись. Чонгук непоколебимо наблюдает то, как она удаляется от него, как расплываются её очертания, как растворяется в воздухе её живой аромат. И думает, что это правильно. Он чувствует, знает это, ощущая горячие спазмы в груди. Вина сходит с него, словно лавина с горных хребтов, и сразу же облегчает шаг. Чонгук делает тот, будто желая проводить, чтобы проверить, что всё будет в порядке. Но сделать второй не успевает… Огромная чёрная тень проносится перед ним и одним точным и мощным прыжком сбивает последнюю живую овцу с ног. Горячий дымный запах уда тотчас обжигает Чонгуку морду, сразу же заставляя сжаться в инстинктивном страхе перед неоспоримой силой. Над ним, поймав и вдавив в снег отпущенную им ярку, возвышается отец. Он видится могучей горной вершиной, — такой же холодной и бесконечно далёкой, — готовый вот-вот обрушиться на него всей своей яростью. В жёлтых горящих глазах плещется одно лишь разочарование. — «Ничтожество!» — рычит он, тяжестью этого рыка, будто бы своей огромной лапой, вдавливая в землю ещë глубже. Чонгук склоняется, разевает пасть, выпуская пар, но ответить не может. Попросту не знает что. Но отец и не ждёт оправданий, ведь они ему ни к чему — он всё видел и так. И потому теперь, подавляя феромоном, заставляет смотреть уже самого Чонгука. Заставляет смотреть и учиться тому, как должен вести себя настоящий волк. Не говоря больше ни слова, он легко переламывает бедняжке шею и бросает еë разом обмякшее тельце прямо ему под лапы. Отшатываясь от того, как от огня, и, едва дыша, Чонгук понимает — это конец.