Маски

В отличие от Теодора Гранвиля, барон де Клермон обладал воистину ангельским терпением. Как никто другой барон умел ждать и ожидание его всегда вознаграждалось. Едва заслышав, что брат Теодоры покорен выступлением загадочного акробата и жаждет встречи, Гастон вознамерился оказать графине изящную услугу. Идеальный подарок: разом удовлетворить каприз ее обожаемого брата и продемонстрировать собственную проницательность и умение устраивать дела. Ведь что могло быть лучше, чем представить восторженному юноше его нелюдимого кумира — да еще и без маски. Для этого пришлось устроить маленькую и, как ему казалось, совершенно безобидную игру: на один вечер ввести в парижский свет молодого никому не известного «аристократа», позволить Гранвилю пообщаться с ним на равных, а потом невзначай обмолвиться перед Теодорой, как ловко он устроил знакомство с самим Мистером Икс. Но кто же предполагал, что этот элегантный фарс выйдет из-под контроля и превратится в настоящий балаган! Циркач не только присвоил себе выданную бароном маску — он нагло носил ее при свете дня. И для чего? Чтобы втереться в доверие к юному Гранвилю! Шутка грозила обернуться скандалом, едва барон откроет рот. Теодора, конечно, мирилась со странными знакомствами брата, но в этот круг еще ни разу не попадали циркачи. Каким ударом это станет для репутации! И вместо благодарности Теодоры барон получит лишь ее гнев и презрение. Следовало немедленно вмешаться. Но де Клермон не был бы собой, если б не нашел преимущества даже в этом шатком положении. Он навел справки. Конечно это потребовало немало времени и денежных вложений, но результат — воистину ошеломляющий — стоил того. Человек, называющий себя Мистер Икс и уже более месяца известный как граф Анри де Шатоне, на самом деле оказался никем иным как Этьеном Вердье — племянником покойного мужа Теодоры. Десять лет назад весь Париж обсуждал его загадочное исчезновение в Германии, где тот учился. Но никто толком не знал всей истории. А она была весьма неприглядной. Накануне свадьбы Пьер Вердье получил письмо от своего племянника. В нем сообщалось, что дядюшкина невеста — Теодора Гранвиль — на самом деле не так наивна и невинна, как это кажется на первый взгляд. Что эта девушка была замечена в многочисленных связях с самыми влиятельными людьми Парижа. К неудовольствию барона, подтвердить или опровергнуть эти слухи сейчас было невозможно. Но известно было другое: попытка Этьена расстроить дядюшкин брак не удалась. Старый Вердье не поверил россказням племянника, показал письмо невесте, а самого Этьена лишил наследства и прекратил с ним всякие сношения. И вот он вернулся. Не наследник, не аристократ — а циркач, скрывающий лицо под маской. Теперь барон куда больше понимал причины, по которым нелюдимый акробат так легко согласился на участие в его фарсе, стоило лишь обмолвиться, что на банкете будет присутствовать Теодора. Имя графини Вердье открывало любые двери. На этот раз оно оказалось ключом к ящику Пандоры. Сам того не ведая, де Клермон заложил мину замедленного действия. Одно неверное движение и взрыв поглотит всех: репутацию Теодоры, будущее ее брата, его собственные хрупкие надежды. Значит, следовало действовать тоньше. Достаточно было слегка привлечь внимание общества к новому «другу» Гранвиля — и сплетни поползут сами. А когда их шепот превратится в гул, который уже нельзя будет игнорировать, Теодора, потерпев поражение в попытках образумить своего своенравного братца, неизбежно обратится к своему самому преданному другу. К тому, кто всегда был рядом. И именно он, барон де Клермон, станет тем, кто аккуратно снимет маску с самозванца. Он откроет графине глаза на истинное положение вещей и словно Георгий Победоносец поразит змею, которая уже готовила свой яд. Он спасет их. Всех. И заслужит, наконец, ту благодарность, которая так давно и по праву должна ему принадлежать. События развивались со стремительной быстротой, оправдывая самые смелые ожидания барона. Сплетни ползли по Парижу, а Гранвиль, неразлучный со своим «графом», лишь подливал масла в огонь. Машина пришла в движение. Оставался ход за Теодорой. И она не заставила себя ждать. В день премьеры нового опуса Равеля в Опера-Комик графиня удостоила де Клермона своим визитом. Часы были уже не приемные, но тем приятнее было осознавать, что переживания Теодоры достигли масштабов позволивших ей нарушить правила приличия. Барон встретил ее с церемонной почтительностью. — Графиня, какой восхитительный сюрприз, — Гастон поцеловал Теодоре руку, задержав губы на коже чуть дольше позволенного. Его маленькие, пронзительные глаза не отрывались от ее лица. — Вы озаряете мое скромные жилище. Его гостиная походила на тщательно расставленную декорацию: тяжелые портьеры, гобелены с охотничьими сценами, коллекция оружия на стенах. Театр, где он был режиссером. Теодора позволила жесту состояться. Она не села в предложенное кресло, осталась стоять у камина. Все в ее строгой траурной фигуре говорило о сдерживаемой буре. — Барон, я пришла к вам не для светских любезностей. Я пришла от отчаяния. И вы — его косвенная причина. Барон притворно вздрогнул, прижимая руку к жилету. — Я? Mon Dieu, чем же я мог прогневить прекраснейшую из дам? — Вы привели в наш круг того человека. Графа Анри де Шатоне. Лицо барона прояснилось. В глазах мелькнуло понимание и что-то похожее на удовлетворение. — А-а, — протянул он. — Молодой граф. Восхитительный человек, не правда ли? Образован, умен… — Он погубит моего брата! — холодный контроль Теодоры дал первую трещину. Голос сорвался. — Весь Париж судачит об их дружбе. И эти слухи… не всегда приличны. Теодор забросил все. Он стал чужим. И виной всему — ваш протеже. Барон с деланно задумчивым лицом подошел к столику с графинами. — Ситуация, безусловно, деликатная, — произнес он, наливая в два бокала коньяку. — Но молодым людям свойственно увлекаться. Это пройдет. — Не пройдет! — Теодора отстранила бокал жестом. — Этот граф. Кто он такой? Откуда? Я наводила справки… На этой фразе барон внутренне сжался, но графиня, сама того не ведая, избавила его от страха. — …никто не знает его семьи, его прошлого. Он словно призрак. И мой брат попал под его влияние. Барон медленно выпил коньяк. Его взгляд стал оценивающим, холодным. — Вы просите меня вмешаться? Но на каком основании? Я всего лишь представил его обществу как старого друга. Хотя «друг» в данном случае слишком громкое слово, здесь лучше подойдет «знакомый». — Но все же вы знаете о нем больше, чем говорите, — безжалостно парировала Теодора. Ее инстинкт светской хищницы не подводил. — Я вижу это по вашему лицу. Вы знаете его тайну. И, возможно, — она сделала паузу, давая словам набрать вес, — знаете, как от него избавиться. Тишина в гостиной стала густой, как смола. Барон поставил бокал. Его лицо стало серьезным, почти скорбным. — Дорогая Теодора… могу я позволить себе такую фамильярность в столь тяжелый для вас час? Ситуация сложнее, чем вы думаете. То, что я знаю — не пикантный секрет. Это динамит, способный разнести не одну репутацию. Он подошел ближе, понизив голос до конфиденциального шепота. — Ваше беспокойство за брата делает вам честь. А ваша преданность семье… она трогательна. Я всегда восхищался вашей силой. А после смерти вашего супруга… Он не договорил, в очередной раз давая понять, что все эти годы не сводил с нее глаз. Теодора не дрогнула. Лишь взгляд стал ледяным. — Назовите цену, барон. За информацию и за помощь. — Цену? — он фальшиво рассмеялся. — Я оскорблен. Речь идет о помощи даме в беде. О защите чести имени, которое я глубоко уважаю. И о возможности быть вам полезным. Лично. Он снова взял ее руку. Уже не целовал, а поглаживал большим пальцем тыльную сторону ладони. Жест был одновременно утешительным и собственническим. — Граф Анри де Шатоне… — начал он, и его голос стал змеино-мягким, — я, признаться, выдумал этого человека, желая позабавить публику на том банкете. Но право, я и не предполагал, что моя маленькая шутка зайдет так далеко. Как вы помните, тот бал в равной степени принадлежал как аристократам, так и акробатам. Я лишь предложил одному из них надеть другую маску. Теодора побледнела. Ее мозг лихорадочно перебирал обрывки воспоминаний того злополучного вечера на манеже, намеки, странное поведение брата… — Мистер Икс… — прошептала она, прозрев. Все встало на свои места. Загадочный акробат, который так восхитил Теодора. Граф, появившийся из ниоткуда. Все это один человек. — Совершенно верно, — кивнул барон, и в его глазах вспыхнул торжествующий огонек, — но это лишь верхушка айсберга. Когда ситуация вышла из-под контроля, я взял на себя смелость узнать больше. Снова повисла пауза. — Не играйте со мной, — сквозь зубы произнесла Теодора. — Никаких игр. Но эта информация слишком опасна, чтобы расставаться с ней просто так. — Чего вы хотите? — О, сущую безделицу, — барон вежливо осклабился, — вы, несомненно, планировали посетить сегодняшнюю премьеру. Но раз уж ваш брат предпочел общество циркача вашей очаровательной компании, позвольте мне хотя бы отчасти загладить свою вину и сопроводить вас в театр. Теодора одернула руку, словно обжегшись. — Это отнюдь не безделица, барон. Это лишь подбросит дров в топку парижских сплетен. — Напротив. Наш общий выход немного отвлечет свет от вашего брата, — парировал де Клермон, чуть отступая, но не теряя уверенности. — Это даст нам передышку, чтобы все уладить без шума. Нужно лишь ваше согласие… На лице графини отразилась борьба. Беспокойство за Теодора перевесило. Один вечер в опере — не такая уж высокая плата за избавление от кошмара. — Хорошо. Считайте, оно у вас есть. А теперь — говорите. — Простите заранее, если правда ранит, — барон вздохнул с притворным сожалением. — Его настоящее имя — Этьен Вердье. Теодора вздрогнула, будто от пощечины. Кровь отхлынула от ее лица. — Что?.. Не может быть… Это… — Увы, может. Вы ведь помните, что у вашего покойного супруга был племянник? — барон явно наслаждался произведенным эффектом. — Мне известны причины, по которым вы с ним никогда не встречались. Стоит отдать должное Пьеру Вердье, он оградил вас от влияния молодого, но уже столь порочного человека. Но ваш брат… ваш брат невольно стал оружием в руках мстителя. Иначе зачем ему сближаться с Теодором? Чтобы погубить вас обоих. Он сделал паузу, давая ей оценить масштаб катастрофы. — Представьте скандал. Вдова и наследница состояния Вердье… и тот, кого ее муж вычеркнул из семьи. А его связь с вашим братом… Мадам, это вас уничтожит. Окончательно. Теодора смотрела на него, и в ее глазах бушевала буря: ужас, ярость, расчет — и, наконец, беспомощность. Впервые перед Гастоном предстала не непреклонная графиня, а женщина, загнанная в угол. — Что делать? — ее голос был чужим, плоским. — Его нужно удалить из Парижа. Аккуратно и навсегда. У меня есть рычаги. Люди. Но для этого, — он снова сделал шаг к ней, и его тихий голос прозвучал как ультиматум, — мне нужно ваше полное доверие. Ваша… благосклонность. Ваше согласие положиться на меня во всем. Позвольте мне защитить вас. Но я не стану рисковать ради иллюзорной надежды. Сделка была озвучена. Ее молчаливое согласие на его ухаживания. Ее зависимость — в обмен на уничтожение призрака прошлого. Теодора закрыла глаза. На мгновение перед ней возникло лицо брата — одухотворенное, счастливое, каким она не видела его никогда. И лицо Этьена. Тень, грозящая поглотить последний свет в ее жизни. Когда она вновь взглянула на барона, в глазах не осталось ни бури, ни слабости — только ледяная решимость. — Сделайте это, — произнесла она тихо, но четко. — Избавьте нас от него. А я… буду вам благодарна. Барон де Клермон склонил голову в почтительном поклоне, скрывая торжествующую улыбку. Он получил то, чего хотел. Теперь в его руках были нити, ведущие ко всем куклам этого театра: даме, призраку и юному влюбленному, который смотрел в пропасть, приняв ее за небо.

***

А на этом небе для Теодора Гранвиля сияла одна единственная звезда. Теперь когда все маски пали, в человеке по имени Этьен (имя, выпытанное однажды ночью и ставшее самой дорогой тайной) не осталось ничего от графа де Шатоне или загадочного Мистера Икс. Он был просто собой. Человеком, чье дыхание Теодор чувствовал на своей коже на рассвете, чьи ладони, огрубевшие от канатов и трапеций, нежно касались его лица. Теодор знал и другие, куда более личные мелочи. Его Этьен спал, положив под щеку ладонь, как ребенок, и тихо, по-кошачьи, посапывал во сне. Щетина, пробивавшаяся на его щеках по утрам, была рыжеватого оттенка и совершенно не кололась. Жареным каштанам он предпочитал печеную картошку, а бокалу хорошего коньяка — рюмку деревенского кальвадоса. И какую бы маску — графа или акробата — Этьен ни надевал, в кармане он неизменно носил медную монетку на удачу. Любовь стала для Теодора ослепительным откровением. Освобождением от фальши прежней жизни. Он был счастлив так полно и так наивно, что не видел: мир его счастья — хрустальный шар, яркий, сверкающий, но хрупкий, как и полагается стеклу. И что одна единственная тень, мелькавшая порой в глазах возлюбленного, способна разбить его вдребезги. А для Этьена Вердье каждый день в этом хрустальном мире был и блаженством, и пыткой. Он знал, что живет в украденном раю. Каждый день, проведенный с Теодором, был для него чудом, подарком судьбы. И с каждым днем этот дар становился все тяжелее. Любовь размывала старые границы, стирала страх, но на его месте вырастала новая, мучительная тревога — правда. Правда начиналась с того самого вечера, когда барон де Клермон предложил ему надеть маску графа. Этьен согласился по одной причине: на том банкете должна была присутствовать Теодора Вердье. Он жаждал увидеть лицо женщины, чей каприз — а он был уверен, что это был лишь каприз — десять лет назад отнял у него все. Но судьба приготовила ему другую встречу. На банкете его внимание захватил не холодный профиль гордой вдовы, а ее брат — молодой человек с насмешливым, умным взглядом. Тот самый, что за час до этого, стоя на пороге гримерки, жаловался Мистеру Икс на скуку света и безошибочно сумел разглядеть под черной маской живую душу. Ирония ударила, как пощечина. Человек, покоривший его своей искренностью, оказался братом женщины, разрушившей его жизнь. Не удивительно, что фамилия Гранвиль показалась Этьену знакомой. Следующим витком правды было имя, что он открыл Теодору. Само по себе оно мало значило, но за ним, как тень, стояла фамилия. Вердье. Этьен все чаще ловил себя на мысли — все рассказать. Уничтожить последние недомолвки. Но в памяти неизменно всплывало то проклятое письмо. Дядюшкин четкий почерк и обжигающе сухие слова: «Моя невеста наслышана о твоем буйном нраве и сомнительном поведении. Она настаивает, да и я согласен, что присутствие такого человека, как ты, омрачит нашу семейную жизнь. Все связи между нами разорваны. Не пытайся искать оправданий. Я не желаю тебя знать». Этьен всегда подозревал, что богатство способно развратить даже юное сердце. Но чтобы оно превратилось в источник такой жестокой лжи? Это письмо сожгло в нем все: доверие к семье, надежды на будущее, веру в доброту. Оно выковало Мистера Икса — человека без прошлого, живущего только на грани падения. Но теперь он не держал зла. Тот инцидент казался грязной страницей в книге, которую он сжег. Этьен был готов забыть. Более того — он хотел забыть, чтобы начать с чистого листа с человеком, которого любил. Да, он любил Теодора. Так сильно, что был готов вырвать старую обиду с корнем, лишь бы не омрачать их настоящее. Но этот новый страх был сильнее даже его отваги на манеже. Если он откроет правду… что увидит в глазах Теодора? Ужас? Отторжение? Нет, хуже. Он боялся увидеть вину. Мучительное, унизительное раскаяние за давний проступок сестры. Он не хотел, чтобы их любовь была отравлена прошлым. Чтобы нежные прикосновения Теодора стали попыткой загладить чужую вину, а его собственные поцелуи — актом прощения. Он хотел, чтобы они любили друг друга на равных. Чисто. Без тени той старой, грязной лжи, прилипшей к его имени. Этьен привык рисковать всем одним прыжком. Но рисковать этим — этой хрупкой, новой вселенной, что они построили вдвоем, — он не мог. Каждый раз, открывая рот, чтобы начать мучительный разговор, его горло сжимал спазм. Он видел, как светятся глаза Теодора, когда тот смотрит на него. Эта чистая, безоговорочная вера была одновременно и бальзамом, и капканом. Он не в силах был ее разрушить. Поэтому он откладывал. Ждал «подходящего момента», который знал никогда не наступит. Целовал Теодора в губы, чтобы заглушить слова на своих собственных. Обнимал его так крепко, как будто мог физически удержать их в этом пузыре, где прошлое не имело власти. Каждое утро он клялся себе: сегодня. И каждый вечер, встречая сияющий, доверчивый взгляд, откладывал на завтра. Этьен строил воздушные замки их общего будущего, зная, что фундамент под ними — зыбучий песок одного невысказанного признания. И боялся, что его любовь, такая сильная, чтобы простить старую ложь, окажется слишком хрупкой, чтобы вынести правду.

***

Положение барона Гастона де Клермона становилось отчаянным. Он, привыкший покупать или ломать любые препятствия, наткнулся на стену, которая оказалась ему не по зубам. Но дав графине обещание не раскрывать всех карт без ее на то позволения, барон был вынужден искать обходные пути. Он начал с изящества, как и подобает человеку его круга. Пинелли-младший, выслушав слова председателя попечительского совета о «нежелательном элементе», лишь пожал плечами: «Месье Икс — моя касса. Пока публика ломится на его номера, он будет летать у меня под куполом, даже если он сам дьявол во плоти. Нет, барон, не могу». Тогда де Клермон обратился к источнику проблемы напрямую. Подловив акробата после выступления, он в красках расписал блестящее будущее в Лондоне, дескать он знаком с директором тамошнего цирка и тот готов за баснословную цену выкупить контракт Мистера Икс, которому несомненно, в случае успеха сделки, полагается солидный процент. Этьен слушал все эти невероятно чарующие сказки молча, его лицо под маской было непроницаемо. Когда же барон, потеряв терпение, перешел к открытому шантажу — его слова разбились о ледяное спокойствие акробата. — Раскрывайте, — прозвучал насмешливый голос. — Скажите, что граф де Шатоне — циркач. Кому будет хуже? Мне? Или вам, который представил мошенника свету? В отчаянии барон даже нанял пару громил из предместья, чтобы «образумить» наглого акробата. Но на следующее утро эти двое явились сами — с переломанными ребрами и диким ужасом в глазах, бормоча, что тот «двигается, как черт, и бьет, как кузнечный молот». Казалось, Мистера Икс нельзя было ни купить, ни запугать, ни сломать. Он был неприступной скалой. И единственной его уязвимой точкой был Теодор Гранвиль. С этим знанием барон обратился к самому Теодору. Их «случайная» встреча в салоне была мастерски инсценирована. Де Клермон, с лицом, полным отеческой заботы, говорил о «темном прошлом» графа де Шатоне, о том. что «такого человека нет в реестрах». — Вас обманывают, мой бедный друг, — он смотрел Теодору прямо в глаза, вкладывая в слова всю силу убеждения. — Этот человек не более чем мираж. Но Теодор лишь улыбался той новой, спокойной и уверенной улыбкой, которая сводила барона с ума. — Вы правы, барон, — сказал он мягко. — Такого человека, как вы описываете, действительно не существует. И я этому несказанно рад. Это был полный, сокрушительный крах. Деньги, связи — все козыри барона оказались биты. Ярость кипела в нем, бессильная и от этого еще более жгучая. Его планы рушились. Прекрасная Теодора Вердье отдалялась, разочарованная в его «способностях». А обещанная «благодарность» таяла с каждым днем, что ее брат проводил в объятиях этого фигляра. А хрупкое счастье влюбленных, тем временем, не просто существовало — оно цвело. Казалось, ничто в мире не способно его поколебать. Эта непоколебимость была подобна знаменитой позе Мистера Икса на трапеции — идеальное равновесие на краю пропасти. Увы, влюбленные не замечали, что барон де Клермон, стоя внизу, уже не просто зол. Он в бешенстве. А человек в таком состоянии способен не на интриги, а на одно, отчаянное, грубое движение, способное сбить с ног даже самого искусного акробата. Барону нужен был не рычаг, а взрыв. И он знал, где лежит запал. Оставалось лишь убедить графиню Вердье поднести огонь к пороху. Весь удар де Клермон был готов принять на себя — при условии, что спичка останется в его руках. Пусть пламя опалит всех — главное, чтобы этот проклятый цирк сгорел дотла.

***

Молчаливое противостояние между братом и сестрой длилось чуть больше недели. Они перестали выходить вместе в свет, теперь роль сопровождающего, к неудовольствию Теодора, перешла к барону де Клермону. Но Гранвиль не сказал и слова сестре по этому поводу, не желая ей уподобляться и быть выше осуждения чужих привязанностей. А проживая под одной крышей они теперь вели себя как незнакомцы — их общение свелось к случайным встречам за столом и ничего не значащим фразам. Эта ледяная дистанция ранила Теодора, но в ней были и свои плюсы — сестра больше не делала попыток заговорить о его дружбе с «графом». Поэтому, когда однажды после завтрака она не ушла в свои покои, а осталась сидеть, это само по себе стало событием. — Теодор, — начала она, и ее голос был лишен обычной резкости. — Эта стена между нами… она невыносима. Он насторожился, ожидая нового удара, но лишь кивнул, не отрывая взгляда от узора на скатерти. — Я, возможно, была чрезмерно резка, — произнесла она, и это прозвучало как самое близкое к извинению, на что она была способна. — Мои опасения продиктованы только заботой. Но я вижу, что мои слова лишь отдаляют тебя. Это последнее, чего бы я хотела. Теодор медленно поднял на нее взгляд. В ее глазах он увидел не язвительность, а странную, человеческую усталость. Это растрогало его. — Я тоже не хотел ссоры. Но ты не желаешь даже попытаться его понять. — Возможно, ты прав, — тихо согласилась она, и это потрясло его больше всего. — Возможно, я судила поспешно. Одинокая вдова и ее предрассудки… — она горько усмехнулась. — Теодора, не надо… — Нет. Я хочу исправить это. Хочу хоть немного узнать человека, который завоевал доверие моего брата. — Она сделала паузу, с нехарактерной осторожностью подбирая слова. — Пригласи его на ужин. Не на званый вечер. Просто в семейный круг. Только мы и барон де Клермон как наш общий знакомый. Пусть, это будет моей попыткой… разглядеть за сплетнями нечто настоящее. Сердце Теодора радостно и тревожно екнуло. Это было больше, чем он мог надеяться. — Ты серьезно? — Да. Я устала быть тюремщиком. Ты изменился, Теодор. Не знаю, стал ли лучше, но если причина в нем — я обязана с ним познакомиться. В ее словах была такая непривычная мягкость, такая уязвимость, что последние остатки его обиды растаяли. Он увидел в этом шанс. Не только примириться с сестрой, но и сделать самый важный шаг — открыться ей. — Он не таков, как о нем говорят, — горячо начал Теодор. — Он глубже. Умнее. В нем есть нежность и огромная сила. И я… — он запнулся, все же не решаясь сказать главного. — Я слышу тебя, — графиня медленно кивнула, и в ее взгляде было что-то похожее на печальное понимание. — Поэтому мне и нужно увидеть его. Чтобы понять, что за человек вскружил голову моему маленькому брату. Для Теодора это прозвучало как музыка. Он даже проглотил так нелюбимое «маленький». — Спасибо, — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Ты не представляешь, как это для меня важно. — Тогда договорились, — она поднялась из-за стола, и на ее губах мелькнула тень прежней, властной улыбки, но теперь она казалась Теодору обнадеживающей. — Пусть придет в четверг. Будем вести себя как цивилизованные люди. Она вышла, оставив его в состоянии легкой головокружительной эйфории. Он не видел, как за дверью ее лицо снова стало бесстрастным и холодным. Не слышал, как через час она отправила лаконичную записку барону де Клермону: «Четверг. Будьте готовы». Теодор видел только луч света в конце туннеля их вражды и был слеп ко всему, что пряталось в тени этого ослепительного луча. Декорации для финального акта в спектакле барона де Клермона были выточены до немыслимой остроты. Малый ужин в салоне графини Вердье с его мягким светом, выбеленной скатертью и накрахмаленными салфетками, при всем своем изяществе, был не более чем миниатюрной моделью ада. Воздух густел от запаха жареной дичи, духов и бессмысленной светской болтовни. Гранвиль сидел напротив Этьена. Ловя его взгляд, Теодор то и дело отмечал тревогу и настороженность в его глазах, но списывал все на волнение, вызванное этими внезапными «смотринами». Под столом его нога почти касалась ноги возлюбленного — крохотный, тайный знак, наполнявший Теодора смелостью. Смелостью сбросить последнюю маску и наконец признаться сестре, что «граф Анри» не просто друг. Это человек, которому он доверил свое сердце. Ведь он видел, как она страдала в браке без любви. И верил, что она поймет. Увидит в их союзе не порок, а редкую удачу — найти того, кто тебя понимает. Присутствие барона лишь играло на руку — Теодора не станет устраивать сцен при свидетеле, а тот факт, что именно барон невольно свел два одиноких сердца, лишь добавит легитимности этому союзу в ее глазах. Сердце Теодора билось от смеси страха и ликования. И оглушенный надеждой, он едва отмечал как безупречно холодна сегодня Теодора. Ее улыбка, полная привычной светской вежливости, была острее бритвы. Не замечал он и кратких взглядов между сестрой и бароном. Тот и вовсе, развалясь в кресле, походил на удава, переваривающего добычу. Его маленькие глазки с удовольствием перебегали с одного лица на другое, смакуя предстоящее. И вот, после десерта, когда Теодор уже собрался с духом, чтобы начать, барон неспешно отставил бокал. — Дорогие друзья, — театрально произнес он, — эти вечера в тесном, почти семейном кругу — истинная отрада. Особенно, когда круг оказывается теснее, чем мы думали. Все взгляды устремились на него. — Видите ли, — продолжал барон, растягивая паузу, — я всегда считал своим долгом прояснять темные пятна. Особенно для тех, кем я искренне восхищаюсь. — Он кивнул Теодоре, и та чуть склонила голову, давая молчаливое согласие. — Одно такое пятно давно мучает меня. Речь о нашем общем друге, графе Анри де Шатоне. Лицо Этьена моментально напряглось, что не ускользнуло от Теодора. Он нахмурился. — Вы, мадам, — обратился барон к графине, — спрашивали меня о его прошлом. Как честный человек, я докопался до истины. И знаете, что обнаружил? — Он встал и, сделав несколько шагов, остановился прямо за спиной Этьена, положив руку на спинку его кресла. — Что человека с таким именем… не существует. Это фантом. Теодор вскочил. — Барон, что вы себе позволяете!.. — Тише, мой юный друг, — мягко, но железно остановил его де Клермон. — Давайте спросим у самого графа. Кто вы, месье? Не пора ли, наконец, снять маску с Мистера Икс? В столовой повисла гробовая тишина. Теодора сделала вид, что поражена, прикрыв рот рукой. Теодор же с вызовом посмотрел на барона. — Для меня это не новость. И ничего не меняет. Губы де Клермона расползлись в ядовитой улыбке, полной торжествующей жалости: — О, это лишь первая маска, милый Теодор! — воскликнул он. — Под ней скрывается другая, куда грязнее. Потому что этот замечательный артист, этот обманщик… — он выдержал паузу, добиваясь абсолютной тишины, — на самом деле никто иной, как Этьен Вердье. Да-да, тот самый племянник вашего покойного супруга, мадам. Тот самый неблагодарный негодяй, что в подлом письме пытался оклеветать вашу честь, лишь бы разрушить брак своего дяди! Тишина после слов барона стала физической, удушающей. Она вобрала в себя звон разбитого хрустального шара. Теодор, словно подкошенный, рухнул в кресло. Его взгляд, еще секунду назад полный готового излиться признания, был прикован к лицу Этьена. Он искал ложь, насмешку, торжество — знаки того самого коварного Вердье, что долгие годы рисовало его воображение. Но видел лишь пустоту. Абсолютную, парализующую. В глазах — не защиту, а обреченность человека, смотрящего, как рушится последний мост. — Вердье, — прошептал Теодор, и слово прозвучало не как имя, а как приговор. — Этьен… Вердье. Оно повисло между ними — эта проклятая фамилия. Его Этьен. Тот, чье дыхание он чувствовал на своей коже, чьи тихие признания были святыней… Оказался той самой тенью из прошлого сестры. Автором гнусного письма, о котором она, рыдая, рассказывала ему когда-то, клялась, что это ложь, но чей яд отравил ее жизнь. Он, Теодор, тогда пообещал ей, что найдет этого подлеца и призовет к ответу. Его давний враг обрел лицо. И это было лицо человека, которого он целовал сегодня утром. В сознании что-то лопнуло. Холодная ядовитая логика выстроила цепь: он — Вердье. Он ненавидит Теодору. А значит — и ее брата. Он вернулся под маской, чтобы… насладиться тем, как брат женщины, из-за которой он был лишен титула и наследства, влюбляется в него, бегает за ним, как щенок? Чтобы потом плюнуть в лицо и сказать: «Вот он я. И вы только что отдали мне свое сердце»? — Все… все это была игра? — голос Теодора был хриплым, чужим. Он смотрел на Этьена, но видел уже не возлюбленного, а страшную, бездушную куклу. — Каждое слово? Каждое прикосновение… это была… месть? Этьен вздрогнул, как от удара бича. Пустота в его глазах сменилась стремительно нарастающим ужасом. Его худший кошмар — не раскрытие правды, а ее извращенное отражение — воплотился наяву. — Нет… Теодор, клянусь тебе, нет! — его голос сорвался. — Я не знал… Я думал… — Он хотел кричать. Кричать, что не писал никаких писем. Что это обман, чудовищная ошибка! Но слова застревали в горле, бессильные перед стеной ледяного недоверия в глазах Теодора. Как доказать свою невиновность? Дяди нет в живых. Остается только его слово против многолетней, вбитой в голову Теодора уверенности. Уверенности, которую так старательно, год за годом, вкладывала в него сестра. Он был заочно приговорен свидетельством, которого никогда не давал. — Ты думал «что»? — Теодор встал, его движение было резким. — Что я наивный мальчишка? Что поверю в любые сказки? — В его голосе звучала дикая, неуправляемая боль. — О, Боже… я был готов… — он бросил взгляд на сестру, которая сидела, опустив глаза, и на барона с лицом праведного судьи, — я был готов всем рассказать о нас! А ты… ты все это время смеялся надо мной. Вердье. Это последнее слово он выплюнул, как яд. Для Этьена оно стало ударом ножа. Потому что в нем звучало не только отвращение к мифическому обидчику сестры — в нем было отречение. От Этьена. От их любви. Любви, которая для Теодора в этот миг превратилась в гнусный фарс. — Теодор, — Этьен поднялся следом. Попытался хотя бы физически сократить все увеличивающуюся дистанцию, попытался коснуться плеча возлюбленного. Но тот отшатнулся. — Позволь мне хотя бы объясниться… — Уходи, — прошептал Теодор, больше не глядя на него. Он отвернулся к окну. Спина была неестественно прямой, будто на плечах он удерживал всю тяжесть своего разбитого мира. — Если то, что было между нами… хоть на секунду было правдой… ради того, что было — просто уйди… Этьен понял. Любые слова умрут, не долетев. Его правда теперь — не более чем оправдание предателя в глазах того, кого он, сам того не ведая, предал. Он не поклонился. Не сказал ни слова. Он просто вышел, и дверь за ним закрылась беззвучно. Теодор стоял, глядя в ночь, но не видя ничего. Внутри него бушевала гражданская война. Израненное сердце кричало, что это невозможно — Этьен не мог лгать. Его взгляд, полный боли и немого отчаяния, не был взглядом ликующего мстителя. Но разум, отягощенный годами внушенной ненависти, язвительно шептал: «Дурак. Разве не ты первый заметил в нем искусного актера? Новая роль пришлась тебе по нраву?». И самое страшное — он не знал, кому верить. Он был разбит не сколько предательством, сколько сомнением, им порожденным. Сомнением в том, что еще мгновение назад было для него абсолютной истиной — в своей любви и в любви Этьена. Теперь и то, и другое было отравлено. Одним-единственным, проклятым словом. Вердье. Все свершилось как того и желала Теодора. Обидчик разоблачен, а брату наконец-то открыли глаза. Но, наблюдая за разворачивающейся на ее глазах драмой, Теодора не чувствовала триумфа. После ухода Этьена, Теодор едва ли надолго задержался. Придя в себя, он натянул на лицо светскую маску, чопорно попрощался и покинул столовую, словно ничего не случилось. Наверху хлопнула дверь. Тишина, воцарившаяся после ухода обоих мужчин, была звонкой и тяжелой, как свинцовый колокол. Барон де Клермон, налив себе коньяку, с удовлетворением откинулся в кресле. — Ну, вот и свершилось правосудие, дорогая Теодора, — произнес он, и в его голосе звучали ноты триумфа. — Не самый элегантный, но, увы, необходимый метод. Юноше нужно было показать змею, прежде чем та ужалит. Теперь он получил бесценный урок. Он говорил, но Теодора его почти не слышала. Она сидела неподвижно, глядя на пустое место, где только что стоял ее брат. В ушах стояло эхо его голоса — не крик ярости, который она ожидала, а сдавленный, мертвый шепот, полный недоуменной боли. Она видела, как погас свет в его глазах. Тот самый живой, дерзкий огонек, что зажегся в нем с появлением Этьена. Огонь, делавший из скучного светского юноши — человека. Она гасила его годами своей холодностью, упреками, своей «заботой». А он нашел его сам, в объятиях их врага. И она только что собственными руками задула этот огонь снова. «Ошибка», — сказал барон. Но она видела на лице брата не осознание ошибки. Она видела катастрофу. — Он так на него смотрел, — тихо, будто про себя, сказала Теодора, не отрывая взгляда от двери. — Кто? На кого? — переспросил барон. — Теодор. На Этьена. — Она наконец повернула к нему лицо, и в ее глазах, обычно ледяных, бушевала чуждая ей паника. — Это был не взгляд обманутого человека. Это был взгляд… человека, которого убили. При мне. Барон махнул рукой. — Вы драматизируете, дорогая моя. Юношеская влюбленность, не более. Пройдет. А вы избавили его от позора. Страшно подумать, что было бы, продолжись этот фарс! Теодора встала и подошла к камину. Пламя играло на ее безупречном лице, но не могло согреть пустоту внутри. — Вы обещали, что он просто увидит правду и отступит. Но он не понял. Он… сломался. Я хотела не этого. — Вы хотели защитить его! — напомнил барон, и в его тоне зазвучала сталь. — И защитили. Жестко, но эффективно. Теперь все встанет на свои места. Ваш брат вернется в свой круг, женится на приличной девушке… — Он заперся в своих комнатах, — перебила Теодора, и ее голос дрогнул. — Он сказал «спокойной ночи», но вы слышали его голос? Это был голос мертвеца. В ее словах прозвучала та мучительная правда, которую барон предпочел бы не замечать. Он добился своего: устранил неугодного человека, поставил Теодору в положение должника. Но он не учел, что объект его манипуляций — живой человек, а не фигура на шахматной доске. И этот человек только что получил рану, которая, как чувствовала Теодора, могла не зажить никогда. — Время лечит, — пробормотал барон, уже без прежней уверенности. — Ему нужна ваша поддержка сейчас. Ваша мудрость. Теодора медленно покачала головой. Ее «мудрость» только что уничтожила единственное настоящее счастье ее брата. И наблюдая, как гас свет в его глазах, она с ужасом осознала: возможно, она уничтожила и ту часть его, что была способна на такое счастье вообще. Она защитила фамилию. Репутацию. Призраки прошлого. Ценой стала душа самого дорогого ей человека. И от этого осознания в ее собственном сердце, долгие годы защищенном броней изо льда и высокомерия, возникла первая, трещина. Тонкая, ледяная и бесконечно глубокая. Триумф обернулся прахом. И барон со своим самодовольным бормотанием о «уроке» вдруг показался ей не спасителем, а слепым и глупым разрушителем, которого она сама впустила в свой дом.