«Иногда самые трудные разговоры случаются не с врагами. А с теми, кто знал тебя до того, как ты научился врать»
День выдался тяжёлым. Ши’ан с утра помогала матери перебирать травы — Тавина готовила новые настои для воинов, которые должны были отправиться к северной границе. Работа привычная, почти медитативная, но сегодня она не приносила успокоения.
Тсахик сидела у очага, перетирая коренья в ступке. Её движения были плавными, выверенными — столько лет практики. Ши’ан раскладывала пучки сухих растений по корзинам, стараясь не смотреть на мать. Потому что знала — та смотрит на неё.
— Ты сегодня молчаливее обычного, — заметила женщина, не поднимая головы.
— Устала, — ответила Ши’ан коротко.
— Не похоже.
Ши’ан не ответила. Пальцы теребили край корзины, разглаживая прутики туда-сюда.
— Когда прибывает Эй’рак с воинами? — девушка попыталась увести разговор в другое русло.
— К празднику, — Тавина выдохнула. — Бабушка с остальными старейшинами тоже.
Женщина отложила ступку, вытерла руки о ткань и посмотрела на дочь долгим, изучающим взглядом.
— Это из-за Нетейама, да? — осторожно начала Тсахик, смотря на дочь. — Или из-за отца?
Ши’ан сжала губы. Она могла бы снова соврать, сказать, что всё в порядке, что это просто усталость. Но перед матерью врать было тяжелее, чем перед отцом. Отец требовал, не смотря — мать видела, не требуя.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Внутри всё… перепуталось.
Тавина кивнула, будто ждала этих слов.
Она поднялась, подошла и села рядом. Её рука легла на плечо дочери — тёплая, сухая. От женщины пахло травами и дымом, родной запах, который успокаивал.
— Я, — девушка запнулась. — Я понимаю, что должна но… Я не могу заставить себя делать то, что велит отец. По крайней мере не все.
— Ты не обязана выходить замуж на Ао’нунга, это формальность, — Тсахик, погладила её второй рукой по голове, как делала это в детстве, когда дочь капризничала. — Просто… мы думали вы повзрослеете и у вас появятся чувства друг другу. Все же друзья детства.
— Но отец так не считает, — Ши’ан вздохнула, сердце болело. В голове был только образ Нетейама, его голос, руки, лицо.
— Он одумается, — Тавина отвела взгляд в противоположный конец хижины. — Тебе нравится Нетейам, — утверждение, она никогда не спрашивала, так как всегда знала ответ.
Ши’ан почувствовала, как щёки заливает теплом. Она отвернулась, чтобы мать не увидела.
— Он… хороший парень, — девушка нахмурилась, но выражение лица было печальным. — Тхе’ланга напоминает. Надежный, заботливый, мягкий.
Хватка на девичьем плече усилилась.
— Поэтому и нравится. Ты ему доверяешь, это дорогого стоит, — парировала в ответ Тса’хик. — Я хочу чтобы рядом с тобой был тот, кого ты любишь и кто любит тебя.
Ши’ан подняла голову, встретилась с матерью взглядом. В глазах Тавины не было ни осуждения, ни жалости — только тихая, усталая мудрость.
— А если отец не позволит? — спросила Ши’ан. Голос дрогнул. — Если он скажет, что я должна выйти за Ао’нунга, что я не имею права на выбор?
Тавина вздохнула, отвела взгляд к очагу, где догорали угли.
— Твой отец… он же не всегда был таким, — она помолчала. — После смерти Тхе’ланга в нём что-то сломалось. Он боится. Боится, что если ты будешь счастлива — расслабишься и станешь уязвимой. А если ты уязвима — он может потерять и тебя.
— Я знаю. Но это не так, — тихо сказала Ши’ан. — Я не стану слабее от того, что люблю.
— Я знаю, — ответила Тавина. — Ты сама это знаешь. А он — нет. И, может быть, никогда не узнает, — она сжала руку дочери. — Поэтому ты должна выбирать сама. Впервые подумать только о себе.
Ши’ан сглотнула ком в горле.
— А если я выберу неправильно? — осторожно произнесла она.
— Тогда ты ошибёшься, — просто сказала Тавина. — И будешь жить дальше. Ошибки не грех. Но если ты выберешь не то, что велит тебе сердце, — ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. А это хуже любой ошибки.
Повисла тишина. Где-то за стеной хижины раздавались громкие звуки жизни, но сейчас это было не важно.
— Иди, — мягко сказала женщина, отпуская её руку. — Подыши. Подумай. А травы я сама разберу.
Ши’ан поднялась, чувствуя, как внутри что-то отпускает. Не полностью — но хотя бы чуть-чуть.
— Мам? — начала девушка.
— Да? — Тсахик перевела на неё вечно спокойный взгляд.
— Спасибо. Что не ругаешь.
Тавина улыбнулась — той улыбкой, от которой на душе становилось теплее.
— Иди уже, — сказала она.
Ши’ан вышла под серое небо, глубоко вдохнула и направилась к северному мысу — туда, где можно было побыть одной.
***
(Иван Дорн — Северное сияние)
Сумерки выдались спокойными, с легкими порывами теплого ветра, который разносил по всему полуострову соленый запах океана.
Ши’ан сидела на своём любимом камне у северного мыса — месте, куда уходила, когда хотела побыть одной. Отсюда открывался вид на бескрайний океан, на линию горизонта, где небо встречалось с водой в серой, размытой полосе. Волны разбивались о скалы внизу с глухим, ритмичным шумом, и этот звук всегда успокаивал её. Всегда, но не сегодня.
Сегодня внутри всё было перепутано — тепло от недавнего вечера с друзьями, с которыми она все же стала проводить время, чтобы расслабиться и забыться, страх перед отцом, смутная тревога за На’ока, который после той стычки с танатором ходил сам не свой. И ещё это новое, пугающее чувство, которое она не решалась назвать. Оно росло где-то в груди, тёплое и тяжёлое одновременно, и она не знала, что с ним делать.
— Знал, что найду тебя здесь, — раздался голос за спиной.
Она не обернулась. Узнала по шагам — уверенным, чуть тяжелым, но тихим.
— Ао’нунг.
Парень опустился на камень рядом. Не слишком близко — как всегда в последнее время, будто боялся нарушить её личное пространство. Молчал, глядя на воду.
На’ви сидели так несколько минут. Тишина была не тяжёлой, гнетущей или какой-то напрягающей — скорее привычной. Они знали друг друга слишком долго, чтобы заполнять паузы пустыми словами. Знали, когда можно говорить, а когда лучше молчать.
Но сегодня Ао’нунг заговорил первым. И голос его был не таким, как обычно.
— Ты изменилась, — сказал он. Не спросил — констатировал.
— Все меняются, — ответила Ши’ан, не глядя.
— Я не про то, что ты стала холодной, — парень повернулся к ней, и она почувствовала на себе его взгляд — жёсткий, колючий, не тот, к которому привыкла. — Я про то, что ты снова становишься тёплой. Только не для всех.
Для него.
Ши’ан молчала. Пальцы сжали край камня.
— Ты думаешь, я не замечаю? — продолжил он, в голосе прорезалась та самая металлическая нотка, которую девушка отчетливо знала, он говорил так только когда был раздражен. — Как ты смотришь на него. Как ищешь его взглядом в толпе. Как улыбаешься, когда он рядом. Улыбаешься так, как не улыбалась мне никогда.
— Ао’нунг…
— Нет, дай закончить, — парень поднял руку, останавливая её. Жест был резче, чем обычно. — Я молчал на Меткайина. Думал, пройдёт. Думал, ты одумаешься, вспомнишь, кто ты и кто он. Но ты не одумалась. Ты вернулась домой и продолжила — прятаться по утрам, бегать от разговоров, врать себе и всем вокруг.
Ши’ан почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее — обида, гнев, стыд. Она знала о чувствах Ао’нунга, но кроме дружбы дать ему ничего не могла.
— Я не вру, — сказала девушка тихо, но твёрдо.
— Врёшь, — отрезал парень. — Себе врёшь. Мне врёшь. Отцу врёшь. — Он усмехнулся, как-то грустно и одновременно раздраженно. — Ты носишь эту маску так долго, что сама перестала понимать, где правда, а где ложь.
Ши’ан резко повернулась к нему. В глазах горело пламя. Каждое его слово било четко по больному месту.
— А чего ты хочешь? Чтобы я сказала тебе прямо? Хорошо. Скажу, — голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Мне с ним хорошо. Спокойно. Я могу быть собой. Я не знаю, что это такое — любовь или что-то ещё. Но я знаю, что когда он рядом, я дышу. По-настоящему. Не задыхаюсь, как обычно, а именно дышу.
Ао’нунг смотрел на неё долгим взглядом. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах заходили желваки.
— Я так и думал, — сказал он наконец. Голос стал тише, но от этого только страшнее. — А про нас?
— Нас никогда не было, Ао’нунг, — ответила она, и это была правда. — Это мой отец обещал тебе большее, не я.
— А ты? — парень подался вперёд, и теперь между ними было совсем мало места. — Ты что скажешь? Ты вообще имеешь своё слово, или ты просто кукла, которую дёргают за ниточки?
Удар попал в цель. Ши’ан побледнела.
— Ты груб, — выдохнула она.
— А ты трусишь, — парировал юноша. — Ты боишься признаться даже себе, чего хочешь. Ты боишься отца. Боишься клана. Боишься, что скажут люди. А он — не боится. Он смотрит на тебя так, будто ты — центр его мира. А ты что делаешь? Отталкиваешь его. Потому что тебе сказал отец?
Ши’ан вскочила с камня. Руки дрожали, сердце ходило ходуном, мысли путались.
— Ты не понимаешь, — сказала она, голос сорвался, задрожал.
— А ты попробуй объяснить, — Ао’нунг тоже поднялся, глядя на неё сверху вниз. — Я слушаю.
Ши’ан стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как ветер бросает в лицо солёные брызги. Где-то внизу волны разбивались о скалы, и этот шум казался ей сейчас единственным, что не давало провалиться в пустоту.
— Я — дочь вождя, — сказала она наконец. Голос был тихим, но уверенным. — Я — будущая цахик. Мой долг — перед кланом, перед отцом, перед памятью Тхе’ланга. Я не могу просто взять и… выбрать того, кого захочу.
— Почему? — спросил парень. Просто. Без злости и раздражения. Он правда пытался понять её. Хотел, чтобы у неё все было хорошо. Пусть даже не с ним.
Ты так и не видела, как я люблю тебя…
— Потому что я не имею права, — ответила Ши’ан. — Потому что каждый мой шаг — это не мой шаг. Это шаг дочери Таррамона. Это шаг той, кто должна быть примером.
— А если ты выберешь его? — Ао’нунг шагнул ближе. — Что тогда? Отец проклянёт тебя? Клан отвернётся? Я не позволю, Ши’ан. Я скажу, что сам отказался. Что между нами ничего не было. Я прикрою тебя, как прикрывал всегда. Но ты должна мне кое-что сказать.
Парень замолчал, глядя ей прямо в глаза.
— У меня хоть когда-то был шанс? — спросил он. — Честно. Без этих твоих «не знаю» и «может быть». Просто — да или нет.
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как мокрая шкура. Ши’ан смотрела на него, в глазах было лишь сочувствие и усталость, от того, что она больше не могла врать.
— Нет, — девушка выдохнула, опустив глаза. — Наверное, нет. Ты всегда был мне как брат.
Ао’нунг замер. На его лице мелькнуло что-то непонятное — боль, облегчение, принятие. Потом он медленно кивнул.
— Спасибо, что сказала правду, — произнёс он. — Хотя мне, наверное, было бы легче, если бы ты соврала.
— Прости, — прошептала Ши’ан.
— Не извиняйся, — Ао’нунг покачал головой. — Ты не выбирала, кого любить. Никто не выбирает.
Он отвернулся к океану, и Ши’ан увидела, как дрогнули его плечи. Всего на секунду — и снова стали прямыми.
— Знаешь, я ведь надеялся, — сказал парень тихо. — Всё это время надеялся. Думал, что если буду рядом, если буду терпеливым, если буду делать всё правильно… то ты однажды посмотришь на меня иначе, — он усмехнулся. — Глупо, да?
— Не глупо, — ответила Ши’ан. — Ты — хороший, Ао’нунг. Лучший из всех, кого я знаю. И ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили. По-настоящему. Не из чувства долга.
— Знаю, — ответил он. — Поэтому я не стану тебя удерживать.
Парень повернулся к ней, в его голубах глазах стояла такая боль, что у Ши’ан сжалось сердце. Но он улыбнулся, натянуто, нарочито мягко. Так улыбаются, когда хочется плакать, но не позволяют себе.
— Если ты решишь быть с ним — я не буду мешать. И отцу твоему тоже не дам. Скажу, что сам отказался, — он замолчал. — Но запомни, Ши’ан.
Я буду рядом. Даже если ты выберешь не меня. Даже если ты никогда не будешь моей. Потому что я люблю тебя. А любовь — это не когда держишь. А когда отпускаешь.
Девушка не выдержала. Она подалась вперёд и обняла его — крепко, по-дружески, с благодарностью, которую не могла выразить словами, как бы ей не хотелось.
— Спасибо, — выдохнула она ему в плечо. — Ты не представляешь, как много это для меня значит.
— Представляю, — ответил парень, осторожно обнимая её в ответ. — Потому что я бы хотел, чтобы кто-то сказал то же самое мне.
Они отстранились. Ао’нунг смотрел на неё долгим взглядом, потом усмехнулся и покачал головой.
— Иди уже. И поговори с Нетейамом, — он кивнул в сторону лагеря. — А то я сейчас передумаю.
Ши’ан улыбнулась, качая головой и кладя руку ему на плечо.
— Спасибо, ты правда… — она замялась. — Ты мой лучший друг. Самый лучший друг на свете.
— Знаю, — фыркнул парень. — А теперь давай, проваливай. Мне еще
Она рассмеялась — легко, без оглядки — и встала с камня.
— Ао’нунг, — позвала она, уже сделав несколько шагов.
Он поднял голову.
— Ты найдёшь своё счастье. Обязательно.
— Найду, — ответил он. — Если не найду — приду к тебе и буду ныть, что ты меня бросила.
Она улыбнулась и пошла прочь.
Ао’нунг остался сидеть на камне, глядя ей вслед. Когда её фигура скрылась за поворотом тропы, он тяжело вздохнул и уставился на воду.
— Дурак, — сказал он себе. — Какой же ты дурак.
Парень бросил камешек в океан. Круги разбежались — и быстро исчезли, поглощённые волнами.
«
Я буду рядом, Ши’ан, — подумал он. —
Даже если ты не моя. Даже если никогда не будешь моей. Просто знай».
Ао’нунг поднялся, отряхнул песок и пошёл в лагерь. Делать вид, что ничего не случилось.
Ветер унёс его слова в океан. И, может быть, где-то там, на горизонте, они нашли свой покой.
