Коты всё чувствуют

Эта история закончится гибелью. Крис знает это, когда сквозь панорамные окна дома видит на небе сгущающиеся тёмные тучи, которые взялись буквально из неоткуда, закрывая яркое солнце. Он сразу понимает, что это не каприз природы, так же, как и первый раскат грома, что раздаётся где-то далеко, будто за массивами высоток на горизонте. Появляется чёткое ощущение, что он, в сочетании с крупными каплями дождя, что обрушиваются внезапно, за секунды оставляя первые лужи на асфальте, так наглядно отражает чужое настроение. Когда в его машину, что в числе прочих припаркована перед домом — самую дорогую из коллекции — бьёт яркая вспышка молнии, Бан знает, что это не случайность. Взрыв оглушающий, отчего за спиной шипят громко коты, разбегаясь беспокойно в разные углы гостиной, а Чан даже не дёргается, только тихий вздох испускает, покачав головой. Огонь такой сильный, что даже шумный холодный ливень не может его потушить, поэтому Бан делает это сам, лёгким жестом ладони проведя по воздуху. Минхо ушёл ещё с утра, хлопнув дверью дома так, что сотряслись стены и зазвенели окна. Прошло уже больше десяти часов, но Чан правда не знает где он. Когда Ли зол, он может пойти куда угодно — в любую часть мира: страну, город, глубь океана или густой лес, чтобы никто не мешал колдовать. Вообще, у парня есть маленький домик, доставшийся ему от прабабушки где-то в горах Альп, но Бан не уверен, что он выбрал его. Это всё так глупо, вообще-то. Они с Минхо вместе больше пятисот лет уже, и такие скандалы — редкость, потому что и ссорится то уже не из-за чего, ведь притерлись так, что каждый угол, способный причинить боль, стёрт в пыль множеством разговоров. Их отношения — гармония чистой магии и чувств, что греют где-то внутри уже так долго, что даже если захочешь — не погасишь никаким колдовством. Чан правда так сильно любит Ли, что жизни своей без него не представляет. А тут вдруг скандал. И было бы из-за чего, ей богу. Они столько вместе пережили — войны, болезни, изгнание, разлуку почти в шестьдесят лет, воссоединение и возвращение к нормальной жизни в городе, а не постоянным бегам от охотников. Они купили дом на краю Сеула в районе, где жили только несколько человек, потому что недвижимость тут совсем недешевая: внутри не обжитого коттеджа постепенно появлялась мебель, растения, за которыми Ли любил ухаживать, на крыше бассейн с местом для барбекю, бельярдный стол и караоке на нижнем этаже, а парковка заполялась дорогими машинами, которыми Чан часто баловал мужа. А потом в один день Минхо притащил котов, и дом наконец стал таким живым и родным, что захотелось остаться. И всё действительно стало хорошо: Чан вступил в элитный загородный клуб, в котором первый взнос оказался почти равен сумме одной из его машин. Но это было увлекательно — общение с людьми, благотворительность, игры в покер и гольф, дорогой алкоголь и сплетни. А Минхо вложился в танцевальную студию, что находилась в центре города и была одной из лучших, готовя для турниров как группы, так и сольных танцоров. Ли стал одним из тренеров, потому что танцы любил ещё со времён балов и вальса, одновременно с обучением заняв пост директора. Жизнь была спокойной и тихой, такой, о какой они мечтали давно. Никто не знал, что они ведьмы, никто не гнался за ними, не пытался убить. В подвале дома появилась просторная кладовая для колдовства: склад трав и зелий, маленький камин, котелки и старые книги на древнем языке, которые удалось сохранить даже в бегах. Каждый день начинался с утренней пробежки вокруг маленького района с дорогими домами, а вечер заканчивался жарким сексом на какой-нибудь поверхности дома — не важно, вертикальной или горизонтальной — они опорочили всё. Такая идеальная жизнь пошатнулась, когда до Минхо вдруг дошли слухи, что Чан целовался с партнёром по клубу — богатым мужчиной, который до этого часто пытался флиртовать с ним, несмотря на явное безразличие в ответ. Ли узнал это от одной из болтливых работниц танцевальной студии, муж которой тоже был членом клуба, и видимо, делился с ней всеми сплетнями и интригами. И всё. Чан правда не знает, временно ли то заклинание, которым Минхо превратил мужчину в жабу. Потом был скандал. Такой, что дрожали стены, а Бан едва успел уворачиваться от огненных сфер, летящих в него. Они не щадя ломали мебель, одна даже прилетела в коллекцию виниловых пластинок, которой Чан очень дорожил. Он уверен, что Ли специально целился. Минхо был не просто зол, он был разьярён — кричал, обвинял в измене, в предательстве, ругался такими словами, от которых Чан хотел уши заткнуть. Его аура стала почти чёрной, пугающей, хотя обычно её мягкий голубоватый свет утешает и окружает родным теплом, а глаза застилали злые слёзы, что блестели в свете утреннего солнца. Коты разбежались в стороны, потому что видеть хозяина таким — страшно, а Бан убежать не мог, только терпел, терпел, защитной магией отгораживаясь от очередной вспышки опасного света. После очередных слов о том, какой он подонок и изменник, Чан не выдержал — начал кричать в ответ, ведь слухи были абсолютно лживые. Бан правда не знает, кто и зачем распустил их, но твёрдо намерен найти его или её. Потому что говорить такое — мерзко и глупо, особенно после того, как Чан в очередной раз отшил того мужчину, ткнув в его лицо обручальным кольцом. Он любил мужа, все эти пятьсот лет любил, и вот так говорить о том, что он изменяет — просто оскорбление. Кажется, брошенное в ответ проклятие было лишним. Слишком. Минхо ушёл, оставив после себя разбитую посуду, напуганных кошек и красный след от ладони на щеке мужа. С этого момента жизнь Чана превратилась в ад. Старинные картины, что Бан хранил в одной из комнат на втором этаже дома, тем же вечером были испорчены. Все до одной. Просто выжжены из рам, хотя среди них были настоящие, подлинные произведения искусства. Кажется, Минхо это не волновало. А Чана злило. Злило, потому что Ли не слушал его, не пытался понять. Он просто пакостил, словно ребёнок вымещая обиду и злость на дорогих мужу вещах: машинах, коллекции старых комиксов и многом другом, что на самом деле, было слишком. Последней каплей стало то, что Минхо, похоже, наслал на Бана порчу — тот в один момент просто почувствовал такую боль во всём теле, что еле смог встать. Это продолжалось почти пол дня, а потом на телефон пришло короткое: «Надеюсь, ты не сдох, потому что это только начало». И тогда Чан ответил. Зеркало в студии Минхо треснуло прямо во время его тренировки, под под испуганные крики группы покрыв осколками пол. Ли воспринял это как начало войны. Это продолжалось около недели, если Чан считал правильно. Каждый день — сражение. Минхо не отвечал на звонки и сообщения, даже не читал их, зато каждый день напоминал о себе разбитой прямо в руках Бана кружкой, отчего тот лечил ожоги на коже, или взрывом очередной машины. Чан даже начал делать ставки, какая станет следующей. Это раздражало, бесило до жути, и Бан отправлял в ответ заговоры тихим шёпотом, уверенный, что муж сейчас от злости кривит лицо. Он не знал где Минхо живёт, чем занимается, но всё равно старался подгадать момент, зная распорядок его дня, чтобы сделать очередную пакость. В один из дней Минхо поджёг сад на заднем дворе их дома, и Чану пришлось позволить соседям вызвать пожарных, потому что было бы слишком подозрительно, если бы огонь пропал сам собой. В отместку Бан затопил его студию. И всё бы ничего, только вот засыпать одному — непривычно и холодно. Коты постоянно рядом кружат — мяукают громко, будто спрашивая где хозяин, ругая или наоборот утешая, а Бан не знает, что ответить, потому что Ли от него тщательно скрывается. Впервые такое, и это похоже на пустоту внутри, будто не хватает чего-то очень важного, значимого, ведь обычно муж рядом, даже если далеко. Чан от холода просто сжимается, когда очередное заклинание колдует, в чаше смешивая корешки, а вместо мыслей о мести за уничтоженную аппаратуру для записи песен, только желание оказаться рядом. Наверное, оно настолько сильное, что ночью Чан просыпается от кошмара. В нем Минхо кричал, звал его громко, будто напуганно, а Бан всё не мог его найти, окутанный какой-то плотной дымкой. Родной голос звучал отовсюду, сливаясь во что-то невнятное, волнующее сердце, а потом вдруг кто-то схватил его сзади, и Чан открыл глаза, проснувшись в холодном поту с бешенно колотящимся сердцем. Ведьмы не видят кошмары просто так. Кошки вокруг всполошились, с громким мяуканьем спрыгивая с кровати на пол и уносясь куда-то прочь из комнаты, словно напуганные, но Чан этого даже не заметил, потому что пустота, что мучала все эти дни, вдруг отступила. Тепло. Минхо. И это пугает, потому что должно было случиться что-то действительно важное или страшное, раз Ли перестал скрываться, будучи всё ещё обиженным и разозленным. Он контролирует свою магию просто превосходно, значит, это не могло произойти случайно или неосознанно. Он хочет, чтобы Чан нашёл его. Бан исчезает с постели через секунду. Минхо оказывается в своей студии, и Чан немного удивлен, потому что не ожидал застать его в городе. В здании почти нет света, а шум раздается только из одного зала, но это не музыка или что-то ещё, связанное с танцами — это похоже на звуки борьбы. Бан оказывается в маленьком зале как раз вовремя для того, чтобы взмахом ладони отбросить от Минхо одного из мужчины, который угрожает ему ножом. Тот отлетает к стене с коротким вскриком, и вырубается мгновенно, пока второго Ли отбрасывает сам. Чана холодок прошибает — охотники. Снова нашли их, но как? Где они прокололись? Думать об этом напряжённо, особенно, когда Минхо тихо шипит от боли, стирая с лица кровь. На его щеке рана от серебряного ножа, а левая лодыжка выглядит опухшей и явно травмированной, хотя парень, кажется, боли почти не чувствует, только на Бана пялится с каким-то странным блеском в глазах, а после пытается встать, хотя вокруг валяются осколки оборудования. — Хэй, не двигайся, ранен же… — бормочет Чан, тут же оказываясь рядом. Голубые искорки срываются с кончиков пальцев над чужой лодыжкой, приводя её в норму, и Минхо тихо выдыхает — как они нашли тебя? — А я что, знаю? — фыркает Ли раздражённо, и отшатывается назад, когда Бан хочет коснуться его щёки — уроды, оборудование мне сломали… — Ты ведь починить можешь. — И что? От этого не уроды? — Уроды. Конечно уроды. Минхо только морщится, выражая презрение, и прикрывает глаза, видимо, чтобы чужое лицо не видеть так близко. «Всё ещё злится» — думает Чан, но всё же проводит почти невесомо по чужой щеке, исцеляя рану и стирая следы крови. Ли даже глаз не открывает, только губы слегка жмёт, словно чужие прикосновения неприятны. У Бана от этого сжимается сердце. — Хо, давай поговорим… — шепчет тихо, потому что действительно устал от этой бессмысленной бойни. — Не о чем нам говорить, предатель — лишь выплёвывает Минхо, отворачиваясь — уходи. — Родной… — Я сказал уходи. — Не уйду. Минхо вдруг подскакивает на ноги, словно ужаленный. Смотрит на старшего сверху вниз с такой обидой, будто тот его минимум убить пытался, а потом бросает какое-то невнятное ругательство, и отворачивается, явно собираясь исчезнуть. Вот только Чан быстрее оказывается — подрывается, хватает за руку, крепко прижимая чужое тело к груди, и первым место представляет, перемещаясь домой. Перед этим, кстати, охотников одним щелчком пальцев забрасывает куда-то в океан. Оказавшись в знакомой гостиной, Минхо начинает кричать и вырываться, снова пугая котов. Они, кажется, решают, что Чан их хозяина пытает, поэтому с шипением бросаются на Бана, когтями цепляясь за края штанов. Парень только глаза закатывает, ворча что-то о том, что у Ли личная стража есть, а потом, всё так же сжимая его в своих руках, перемещается в спальню, жестом захлопывая дверь. По ту сторону слышно шипение и скрежет когтей о дерево, вот только сейчас это не так важно, как тот кот, что пытается вырваться из хватки. — Минхо, послушай… — говорит Чан, а Ли только продолжает попытки вырваться. Бан терпит все его удары, все ругательства и проклятия, потому что знает — если отпустит, тот снова исчезнет, поэтому держит так крепко, как может. — Не хочу я тебя слушать, ясно?! Не хочу! — Прошу, Хо… Давай уже прекратим это… — Что, что прекратим?! Твои измены?! Конечно, давай прекратим, только ты же не можешь, ты же… — Хватит, ну что ты несёшь? Какие измены, что за бред, боже… — Думаешь, я не знаю, да?! — шипит Минхо, а потом вдруг переходит на шёпот. Чан видит, как потухает его взгляд — полтора века назад… Его звали Феликс, да? — При чём тут Феликс? — спрашивает Бан действительно удивлённо, потому что не понимает, к чему тот ведёт. — Да ладно, Чан, не прикидывайся… Я же знаю, что вы трахались тогда. — Что? Чан правда не может сдержать усмешки. Потому что Феликс и правда был милым — иностранец с красивыми веснушками и глубоким мягким голосом. Он служил на флоте и иногда бывал в городе, где в то время жили Чан и Минхо. Они познакомились на базаре, когда Бан торговал травами, а потом стали хорошими друзьями, чуть ли не братьями. Феликс действительно часто гостил у них, когда проплывал мимо. — О чём ты говоришь? — кажется, искреннее удивление в голосе старшего заставляет Минхо на секунду утихомирить пыл — Феликс был нашим другом. У нас никогда ничего не было, что за чушь? — Ну конечно… Я же слышал, как он рассказывал об этом своим дружкам с корабля — фыркает Ли, отводя взгляд. Чан чувствует его внутреннюю боль как свою — какой ты горячий и как хорошо берешь сзади… — Боже, что за… Хо, я не знаю, о ком говорил Феликс, но точно не обо мне. У меня был ты, так зачем мне… — Может, я наскучил тебе, откуда я знаю? — Минхо… Ли наконец перестает вырываться. Он замирает, выглядя при этом настолько разбитым и уставшим, что Чан просто не может перестать ощущать это неприятное чувство вины за то, что довёл до такого состояния. Он обнимает мужа чуть крепче, но не для того, чтобы удержать на месте, а просто потому, что хочет окружить своим теплом. Минхо только выдыхает как-то измученно, подбородком давя на плечо, но в ответ не обнимает, всё ещё слишком расстроенный. — Послушай меня, родной — шепчет Чан, поглаживая чужую напряжённую спину — я никогда не желал никого, кроме тебя. Никогда, Хо. Все эти годы, все столетия моё сердце принадлежало только тебе. Я не знаю, о ком говорил Феликс, не знаю, кто распустил эти грязные слухи сейчас, но всё это — ложь. Я всегда любил тебя. Только тебя одного. — Ты можешь врать… — отзывается приглушённо Ли, звуча уже не так уверенно. — Зачем мне это делать? — Чтобы я тебя простил и остался. — Для этого мне не нужна ложь. Всё, что я говорю — правда, Минхо. Я любил тебя каждый день, каждой частичкой души. Всегда. Даже когда мы были в разлуке, даже когда бежали. Я любил и молился за тебя. Я всегда был верен. Почему ты не хочешь в это поверить? — Я просто… просто боюсь, что однажды наскучу тебе. Что тебе надоест быть со мной, ведь прошло уже столько лет… Так много лет, Чан, и мне страшно, что однажды ты захочешь видеть рядом с собой не меня… Кажется, Минхо всхлипывает. Чан отстраняется только для того, чтобы увидеть его лицо с блестящими дорожками от слёз. Взгляд Ли такой потухший, такой сломленный, что Бан просто обхватывает его щёки осторожно, стирая пальцами влагу, и прислоняется лбом ко лбу, в утешении. Минхо не пытается вырываться, больше не пытается исчезнуть — он только кривит лицо в порыве слёз, что стекают по коже новыми каплями, и рвано выдыхает, ощущая маленький поцелуй, что касается уголка губ. Его аура теперь немного горчит синим. — Я люблю тебя — тихо, но уверенно повторяет Чан, поглаживая чужие щёки — Хо, я живу пока ты рядом. Мне не важно, что будет завтра, через год, через столетие. Главное, чтобы ты оставался со мной, ведь я собираюсь жить до тех пор, пока ты рядом, потому что не представляю жизни без тебя. Не представлял с тех пор, как встретил. Минхо, ты самый важный, самый ценный человек в моей долгой жизни. Никогда не смей думать иначе. — Значит, ты не… не целовал его? — шепчет Минхо едва слышно, и его голос срывается на последний словах — и Феликса… — Никого из них. Мои губы только тебе принадлежат, клянусь. Можешь сделать патент. — И сделаю… Чан тихо смеётся, оставляя маленький чмок на приоткрытых губах мужа, пока тот только кривит их в ответ, но всё же чуть поддается вперёд, делая прикосновение более ощутимым. Слёзы больше не катятся по его щекам, и Бан стирает их остатки кончиками пальцев, после снова поглаживая мягкую кожу. — Почему ты не сказал мне про Феликса? — спрашивает Чан, снова прижимаясь к чужому лбу — про свои мысли. Тебя ведь это беспокоило. Столько времени прошло, зачем держал в себе? — Я думал, что если скажу, ты бросишь меня — отзывается Минхо чуть хрипло, сжимая в кулаках футболку старшего — боялся, что уйдешь, и решил просто дать тебе развлечься… Было больно, но я не хотел терять тебя. Хотя ничего даже не было… — Не было. И если бы ты мне сказал всё тогда, то и так больно сейчас бы не было. — Я такой глупый… — Это не так, ты просто немного запутался. Сейчас всё в порядке, родной. Минхо только кивает едва заметно, и наконец обнимает в ответ, обхватывая руками торс и прижимаясь сильнее. — Нас нашли охотники… — шепчет Ли печально, закусив губу — я не хочу переезжать. — Нам не стоит, я позаботился о них — лишь отзывается Чан, тихо выдыхая в чужое плечо — мне тоже здесь нравится. — Мне с тобой где угодно понравится. Но здесь… просто хорошо. — Я знаю. Не так много людей, чтобы были вопросы о взрывах машин раз в два дня. — Мне жаль… — стонет Ли, пряча лицо в шее смеющегося мужа — но я старался выбирать те, которые любишь только ты. — Я заметил. Теперь не ворчи, что я буду брать твою Ламбу. — Ммм, раз в неделю только. — Как скажешь, дорогой. Минхо улыбается куда-то ему в шею. Спокойно и мягко, наконец пришедший в себя и расслабленный в объятиях. Чан только крепче сжимает, потому что безумно скучал, щелчком пальцев открывая дверь, за которой всё продолжают орать коты. Они влетают в комнату, принюхивается пару секунд, обходят парочку вокруг, будто проверяя, а потом, решив, что никого драть когтями не надо, спокойно уходят. Ли тихо ворчит о том, какие они безразличные, а Бан отстраняется немного, чтобы взглянуть в его глаза. Эта история и правда заканчивается гибелью. Гибелью Чана, который в глазах Минхо утопает безвозвратно, окончательно убитый прикосновением мягких губ. И разве может быть иначе, когда их любовь бессмертна?