Ghostlight

Она меня бесит. Я понимаю это сразу же, как только вижу её, стоящую на плацу рядом с Прайсом, в черной униформе, обтягивающей хрупкое, стройное тело, с непослушными тёмными прядями волнистых волос, выбивающимися из хвоста на затылке, и с улыбкой такой яркой, будто кто-то подключил её к генератору напряжения вместимостью с мегаватт как минимум. — Райли, это рекрут Кэтти Бэлл, твоя головная боль на ближайшие три месяца, — говорит капитан спокойно, попыхивая своей сигарой и пряча улыбку в кустистых усах. — Возьмёшь её под своё крыло. Научишь выживать, убивать и не ныть. Я вздыхаю. Прайс специально это делает, я знаю. Прикрепляет её ко мне, как пластырь к открытой ране. Капитан тихо фыркает, позабавленный моей реакцией. — Ты научишься работать с людьми, Райли, — добавляет веско. — Как бы ты этому не сопротивлялся. — Я и так с ними работаю, капитан, — отвечаю глухо, он качает головой. — Ты с ними воюешь, — выносит вердикт так, будто видит меня насквозь со всеми моими трещинами и сколами. — Лейтенант Райли, сэр! Я так много о вас слышала! — вклинивается в моё пространство восторженный голосок, похожий на колокольчики. — Рекрут Бэлл, рада служить! Рада. У меня от этого слова сводит челюсть, как от оскомины. Я смотрю на неё. Сразу видно, что ещё зелёная. Восхищенный, пылкий щенок с огромными глазами, который всё ещё глупо верит в сказки. Она делает шаг ко мне. Сияет энтузиазмом. Улыбается так широко, будто здесь не военная база, где людей методично ломают, а цветочная поляна с бабочками. Протягивает мне руку в приветствии. Я гляжу на эту руку, как на змею, готовую на меня наброситься и укусить. Прайс сбоку издаёт сдавленный звук, словно подавился воздухом. Я знаю, на самом деле он смех сдерживает. Прикрываю глаза на мгновение. Она меня бесит. И капитан начинает бесить меня тоже. — Убери руку, — говорю я сухо, игнорируя её ладонь, которую так и не пожал. Она не обижается. Конечно нет. Просто кивает, как само собой разумеющееся и прячет руку за спину. Смотрит на меня, как на героя, и от этого взгляда меня начинает подташнивать. Потому что вижу в ней всё, что похоронил в себе лет десять назад, в той же могиле, в которой меня живьём закапывали. Наивность. Доверие. Радость. Смех. Она мне улыбается. Мне. Тому, кто до сих пор не может спать без кошмаров и глотает колёса горстями, лишь бы не свихнуться окончательно. Я не отвечаю на улыбку, просто смотрю на неё холодно. Потому что она должна понять, что я не чёртов герой, я монстр. И испугаться. И отвести взгляд. Но нет. Её улыбка лишь становится шире, и я вздыхаю ещё раз. — И не смотри на меня так, — говорю ей, разворачиваюсь, ухожу с плаца и иду к казармам. — Как? — она бежит следом, пытаясь поспевать за моим шагом, уверен, при этом ещё и подпрыгивает. — Как будто я... — замолкаю. Не могу подобрать слов. Как будто я не просто функция войны. Как будто не машина для убийств и выживания. Как будто она не видит моих шрамов и не чувствует запаха смерти навсегда въевшегося мне под кожу. — Как будто вы герой? — она догоняет меня наконец. Меня передергивает. Герои не просыпаются по ночам от криков, застрявших в горле. Героев не хоронят заживо. Их не насилуют, не подвешивают на крюках. Героев не ломают так основательно, что они потом каждые полчаса считают собственные вдохи, чтобы не рассыпаться на части. — Сэр, а вы правда всегда проверяете оружие три раза? — она не долго выдерживает молчание и начинает спрашивать какую-то ерунду, прыгая рядом со мной, как наивная козочка. — Да, — я вздыхаю в который уже раз за утро. — А можно я… — Нет, — я даже не собираюсь дослушивать, и так знаю, что скажет какую-то глупость. — А почему? — её глаза становятся огромными, как блюдца. — Потому что я сказал нет. Она замолкает. Всего на минуту. Я даже не успеваю выдохнуть с облегчением. Потому что всё сразу же начинается снова. Её улыбки, вопросы, взгляды. Она меня бесит. Она приставучая. Она вездесущая. Всегда вертится у меня под ногами. Всегда наготове с миллионом новых вопросов. «Лейтенант Райли, можно спросить? Лейтенант, а как лучше разбирать этот сауэр, чтобы вышло побыстрее? Лейтенант Райли, я правильно держу нож? Лейтенант, а вы видели, какой закат над базой? Просто посмотрите, как красиво!» Её голос вспарывает мою тишину, словно наточенный нож хлипкую ткань. Тишину, которую я так ценю. Тишину, которая для меня является привычным порядком, а она её нарушает. Я не должен этого допускать. Тишина необходима мне, как воздух. Потому что в тишине нет места для хаоса мыслей и мрачных воспоминаний, которые постоянно шевелятся у меня за рёбрами, там, где до сих пор ещё ноют шрамы от крюков. Я бурчу что-то сквозь зубы. Неохотно. Хочу, чтобы она отстала. Я не её герой. Я не болтаю попусту. Дышу, считаю шаги, сканирую сектора, контролирую каждую часть себя, чтобы не дрожать от безысходности. Каждую минуту своего существования я держу себя в железной хватке. Чтобы непрошенные картинки не полезли из-под чёрной пустоты подсознания. А она трещит рядом с таким упорством, словно замолчать для неё равносильно смерти. Она меня бесит. Я пытаюсь её оттолкнуть. Говорю с ней резко, почти грубо. Рычу, выплевываю гадости, от которых обычный человек сгорел бы со стыда. «Отстань. Заткнись. Не твоего ума дело. Ты ужасный солдат, Бэлл. Ты не справляешься с заданиями. Тебе лучше было бы полы подметать, и то ты даже с этим не справилась бы». Она на секунду замолкает каждый раз после моих отповедей, её огромные наивные глаза становятся ещё больше, как будто у меня и правда получается задеть её. Я замираю в предвкушении. Я жду, что она сломается. Убежит от меня без оглядки, рыдая и дергаясь в истерике. Пожалуется Прайсу и попросит себе другого куратора. Она и правда уходит. Но на следующий день опять возвращается. И снова пытается лезть в мою тьму со своим карманным фонариком. Её свет бьёт по глазам слишком острыми вспышками. Напоминает мне, каким я был раньше. И каким уже никогда не буду. Сейчас я всего лишь пустая оболочка, набитая осколками и болью, которая держится только благодаря воле и дисциплине. Каждое моё движение просчитано. Каждый вдох контролируется. Иначе я развалюсь. Иначе кошмары вырвутся наружу. А она торчит рядом, задаёт вопросы, смеётся всегда не вовремя. Мешает мне контролировать и нормально функционировать. Она меня бесит. Но мимо воли я начинаю отмечать её успехи. Вижу, что она работает чисто. На полосе препятствий держится упрямо, не сдаётся, даже когда выдыхается. После падения поднимается молча, не жалуется, просто стирает кровь с брови, которой стукнулась неосторожно о железную перекладину. Я делаю вид, что не заметил. Она тоже. На стрельбище она радуется тому, что попала в цель так, будто это праздник городского масштаба. — Лейтенант, вы видели? В десятку! — Видел, — отвечаю, стараясь не закатить глаза в раздражении. — Меньше эмоций, Бэлл. Больше мозгов. Она только кивает. И всё равно улыбается. Я вздыхаю, пытаясь не сорваться. Мне не нужен её свет. У меня внутри коридоры без окон. Крючья под рёбрами. Земля во рту. Темнота без времени. Я солдат. Я функция. Ошибка, которую не добили. Не успели прикончить окончательно. Она не обращает на это внимания. Сияет, как лучик солнца, восторгаясь любой даже самой глупой мелочи. Она радуется дождю на миссии. Находит радость в том, чего я не понимаю. Ну как можно радоваться тому, что идёт дождь? Мы на патруле, промокли до нитки, в ботинках хлюпает вода, я чувствую, как земля под ногами превращается в грязь, напоминающую ту, сырую и холодную, могильную. А она поднимает лицо к небу, подставляя его холодным каплям, закрывает глаза и смеётся. — Почему ты радуешься дождю? — вырывается у меня неожиданно. Она моргает недоуменно, будто мой вопрос кажется ей самым странным, что она когда либо слышала. — Потому что после него радуга, — поясняет так просто, что мне хочется её встряхнуть, чтобы одумалась. — Мы на задании, — говорю, смотря, как дрожат капли дождя на её ресницах, переливаясь на выглянувшем на минуту солнце хрустальными бликами. — Я знаю, — отвечает, как само собой разумеющееся. — Но даже на задании радуга всё равно будет. Она меня бесит. Это абсолютно другой мир. Чужой для меня. Мне там не место. Я чудовище, монстр. Порождениям тьмы не место под солнцем. Если позволить себе допустить хоть на минуту, что я смогу когда-нибудь ещё хоть раз согреться... Если ослабить хватку... Всё сразу же вывалится. Запах земли. Верёвки. Крючья. Темнота. Боль. Оно поглотит меня целиком, и я больше не выплыву. Поэтому я держусь. Всегда. А она смотрит на меня так, будто я что-то цельное, а не разбитый и заново склеенный. Я отворачиваюсь. Проверяю периметр. Бурчу, бросая на неё взгляд через плечо: — Смотри под ноги. Это тебе не прогулка. А она кивает и восторженно пялится на жука с малахитовыми крыльями, ползущего по травинке рядом с дорогой, и аккуратно переносит его палкой в сторону подальше. Чтобы не раздавили случайные прохожие. Я стараюсь держать дистанцию. Не пересекаться с ней больше, чем это необходимо. Разговаривать только по службе. Не впускать её дальше входного коврика. А она берёт и приносит мне вечером кекс из столовой. Кладёт на стол, рядом с которым я перебираю снаряжение для миссии. Я замираю, поворачиваю голову к ней медленно. Она стоит, хлопает своими длиннющими ресницами. Смотрит с такой гордостью, будто не кусок теста принесла мне, а какой-то дерьмовый цветок, проросший сквозь трещину в асфальте, упрямый и стойкий, как и она сама. Для меня, впрочем, нет большой разницы. — Я не просил, — говорю глухо, продираясь сквозь осколки стекла в своём горле. — Я знаю, — отвечает она, губы тянет привычная бесящая улыбка. — Просто… он был последний. А вы не ходили в столовую. Я отвоевала его у Соупа. Сделала подножку, как вы учили. Я молчу. Она переминается с ноги на ногу пару секунд, встряхивает головой, растрепывая волосы. Оставляет кекс лежать там, где он и лежал, и уходит. А я злюсь сильнее, чем если бы она осталась и спорила. Злюсь. Потому что это опасно. Потому что если я её впущу внутрь, она там останется. Потому что если привыкну к ней, мне будет больно. Поэтому я пытаюсь её ненавидеть. Искренне пытаюсь. Не получается. Её свет лезет в мою тьму без спроса изо всех щелей, и это агония. Как слепящий луч фонаря, направленный прямо в глаза после многодневного сидения в темном подвале. Однажды я нахожу своё оружие вычищенным до блеска. Я знаю, что это она, что она делает это намеренно. Чистит мою винтовку, когда я занят другими вещами. Или делает это ночью. Не спрашивая меня, а хочу ли я её помощи. Мне хочется кричать. Потому что это вторжение. Потому что это ненужная мне забота. Она смотрит на меня, как на свой идеал, готова для меня на всё и даже больше. Готовая выполнить любое моё слово, любое желание. А я знаю, что внутри меня только пустота, выжженная земля и обломки реальности. Там нет места для кексов и радуг. И нет места для навязчивой помощи. Она меня бесит... А потом нас отправляют на задание. Назвать это место адом, значит очень сильно польстить ему. Мы попадаем в засаду, под перекрестный огонь. Из-за выстрелов и взрывов я не слышу криков команды в рации. Нас отрезают от остальных. Я считаю оставшиеся патроны, свои тяжёлые вдохи и секунды до смерти. Её дыхание рядом, за моей спиной, быстрое, но сосредоточенно ровное, внезапно успокаивает меня и возвращает в стабильное состояние. И я делаю то, что умею лучше всего. Становлюсь машиной. Расчётливой и безжалостной. Движения на надрыве. Отточенные выстрелы. — Бэлл, сразу за мной, — ору, перекрывая автоматные очереди. — Приняла, — она прикрывает мою спину. Бежит за мной, в точности как я и сказал. Не прыгает, не улыбается. Напряжена и собрана. Стреляет. Перезаряжается. Выполняет приказы, четко и молча. Не спорит со мной. Не паникует, не спрашивает. Просто работает. Как её учили. Как я учил. И я горжусь ею, впервые наверное я могу позволить себе самому в этом признаться. И собой горжусь. Потому что я всё таки смог её выучить правильно. Я вытаскиваю нас из этой мясорубки, потому что иначе не умею. Потому что если остановлюсь, всё закончится не только для меня, но и для неё. В какой-то момент меня задевает. Шальная пуля навылет. Глубоко в тело. Тепло разливается по боку, знакомое жжение, я шиплю сквозь зубы, но не обращаю внимания. Продолжаю двигаться и тащить её за собой, потому что внезапно понимаю: мне нужно, чтобы она выжила. Мы ждём эвакуацию. В какой-то бетонной норе, в которой почти нет света и воздуха. Я упираюсь спиной в стену. Мир сужается до ощущения боли под ребрами. Адреналин отступает, оставляя только холод, ползущий от ног вверх, и ноющую рану. Кровь вытекает толчками из моего бока. И тут она опять, рядом со мной. Трясущимися руками достаёт аптечку, бинты, рвет упаковку жгута, давит на пулевое отверстие. Практически в полной темноте, на ощупь, действует. Не застывает от шока, не скатывается в истерику. Делает свою работу и делает её хорошо. Я пытаюсь оттолкнуть её, бурчу что-то про то, чтобы занимала позицию, а не возилась со мной. Но она не слушает. Сжимает упрямо челюсти, и в темноте я вижу блеск первых слезинок на ее щеках. Злых и колючих слезинок не страха, а ярости. Оттого, что кровь никак не останавливается. И ещё вижу решимость в её глазах. Сталь. Такую же сталь, что и во мне живёт, только не ржавую и не сломанную, а гибкую и податливую, но одновременно с этим чертовски прочную. — Молчи, — выдавливает она сквозь зубы на мои указания. — Я никуда не пойду. К черту позиции. Она дрожит, вижу, как сглатывает, но руки работают практически машинально. Разрезает ткань униформы, перевязывает аккуратно и бережно. Пальцы липкие от моей крови, но она не отдергивает их, просто продолжает работать. — Саймон, — впервые обращается ко мне по имени, без привычных лейтенант и сэр. — Смотри на меня. Не закрывай глаза. Дыши вместе со мной. Раз. Два. — Прикажи ещё мне, Бэлл — хриплю я, но подчиняюсь и дышу, чёрт возьми... Она возится со мной, сосредоточенно, как хирург на сложной операции. Делает все правильно. Спасает мою шкуру, пока я плаваю в этом липком полузабвении. Не плачет, пока не заканчивает. А потом всё же срывается. Когда все кончено, когда давящая боль у меня в боку сменяется тупой пульсацией, она садится рядом, прислонившись к стене, и вдруг начинает всхлипывать. Весь её запал, вся эта дурацкая жизнерадостность испаряется. Остаётся только измочаленный, испуганный человек, который только что убивал других людей и почти потерял напарника. — Молодец, Бэлл, – вырывается у меня глухо на выдохе. Я не говорил ей этого раньше. Никогда. Но сейчас почему-то мне нужно это сказать. Эвакуация через два часа. Мы сидим в темноте. Я чувствую, как по спине струится холодный пот, внутри всё горит огнём. Кошмары подбираются слишком близко, шепчут из-за углов этой чёрной норы, в которой мы находимся. Я стискиваю зубы, чтобы не скрипеть ими. Стукаюсь затылком о стену, пытаясь выпутаться из ощущения того, что я снова похоронен заживо. Пахнет свежей землёй и ржавчиной, и меня в это затягивает. Я срываюсь в пустоту... И вдруг она не спрашивая просто придвигается поближе к моему боку, осторожно, чтобы не задеть рану. Вдох. Выдох. Я считаю удары своего сердца. Она дышит у моей шеи. Так близко. Это привычно тихо. И это больше не непрошенное вторжение. Это мой якорь. Чтобы удержаться в реальности. Тепло живого, дышащего тела возле моего собственного. Оно отгоняет призраков прошлого лучше любого оружия. — Ты не имеешь права умирать, — шепчет она, утыкаясь лбом мне в плечо. Слезы стекают по её щекам, я чувствую, как они пропитывают ткань моей униформы. — Не смей умирать, Саймон. Пожалуйста... Я не отталкиваю её. Рука сама находит её тело, обхватывает за талию, притягивает её ближе. Она замирает, потом расслабляется, и её дыхание выравнивается, слёзы прекращаются. А я просто дышу. Вдох. Выдох. Вдыхаю её в свои лёгкие. И в этой вонючей, тёмной норе, пахнущей кровью и смертью, она пахнет ванилью и чем-то таким чистым, что у меня голова кружится от этого запаха. Я смотрю в потолок, которого не вижу из-за тьмы, и понимаю. Понимаю всё с отчетливой ясностью. Она меня бесит. Своей навязчивостью, своей глупой радостью, своим светом, который лезет в мою тьму и заставляет от него щуриться. Она бесит тем, что видит во мне то, чего нет и отродясь там не было. Тем, что не боится меня. Тем, что чистит мою винтовку и таскает мне кексы, воюя за них с Соупом. Она меня бесит. Потому что ломает мой мир. Потому что пробралась туда, где я всё закрыл и замуровал так тщательно. Потому что реальность с ней всё ещё страшная, но уже не пустая. Потому что теперь, когда я чувствую запах сырой земли, я почему-то вспоминаю не могилу, в которой меня похоронили заживо, а дождь, после которого бывает радуга. Она бесит меня, потому что заставляет меня чувствовать. А чувствовать – это слишком больно. Это страшнее любой пули, прошедшей сквозь твой бок насквозь. Но когда её дыхание, ровное и тёплое у моего плеча, заменяет в моих ушах вой призраков из прошлого, я понимаю что-то ещё. Теперь, чёрт возьми, мне есть ради кого держаться. И я продолжаю обнимать её. Осторожно и бережно. Как будто она что-то хрупкое и бесконечно для меня важное. Теперь я вижу её по-настоящему. Сильную. Смелую. Умную. И до безумия добрую, потому что даже сейчас, в этом аду, её пальцы старались не причинить мне лишней боли. Добрую не потому, что она наивная, а потому что она сама выбирает быть такой. И я вижу. Не щеночка, не глупую козочку. А хорошего солдата и прекрасную девушку. И понимаю, что все эти дни она не лезла нагло ко мне со своим светом, вторгаясь в мою вселенную. Она просто пыталась поделиться им, потому что у неё самой его с избытком. Потому что её свет никогда не был глупостью. Он то, что не дает ей сломаться. То, чего у меня никогда не было. А теперь я хотел бы его получить... Эвакуационная команда приходит за нами спустя пару часов, бесконечно длящихся для нас в этом безумии. Мы выжили. Она улыбается мне потом, в медблоке. Уставшая. Но счастливая. И смотрит на меня всё так же. Как на свой идеал, как на героя. Не просто как на функцию. И я понимаю. Она меня бесит. Но только ради неё и стоит продолжать жить.