0:34

      Он открывает глаза. Тёмный бархат купе повсюду. Почему красный? Ах, это ведь её любимый цвет.       Ткань мерцает, переливаясь от солнечных бликов. Солнце? Но он так любит лунный свет.       Он встаёт. Голова кружится, и он зажмуривается, чтобы вправить эту реальность на место. Реальность?       Двери купе со скрипом, со вздохом усталого чудовища раздвигаются, хотя он даже не прикасается к ним.       Металлический звук колес по рельсам. Тук-тук-тук. Барабанная дробь под ребрами.       Чей-то смех прокатывается по поезду. Звонкий, как хрустальные колокольчики в оранжерее матери. Они всегда звенели, стоило ветру проникнуть внутрь.       Направо? Налево? Бесконечный коридор вагона. Но он знает, куда идти.       di       ɑːr       eɪ       siː       oʊ       Смеется, как и всегда. Её красота — эрозия, что светлым пятном выжигает его темный туман.       Когда всё началось?       Чёрт, он не помнит. Память — дырявое сито.              — Ко мне! — её властный голос. ▶0:34▁▂▄▆██▄▂▆█▇▆▅▄▃▂▁       И его тянет, тянет — петля затягивается на шее, но она даже не держит эту нить.       Он послушный. Он верный. Он преданный. Неважно кому, лишь бы служить. До конца.       Но конца всё нет.       Каждое утро он оставляет ей на столе одно красное яблоко. Всегда красное, хотя сам любит зеленые. Яблоки так и лежат там. Сотни. Гниющие, источающие сладковатый запах разложения. Черная плесень расползается по кожуре узорами, похожими на вены. Под сморщенной поверхностью копошатся белесые личинки. Сок ферментируется, превращаясь в уксусную кислоту, разъедающую дерево стола.       Она никогда не трогает их. Но на следующее утро он всегда приносит новое. Потому что она не говорила ему останавливаться.       Он проходит мимо купе, отмахиваясь, но они как всегда, что-то шепчут.       Купе №1. Пусто.       Купе №2. Кто-то плачет.       Купе №3. Красный бархат, как и везде.       Купе №7. Где четыре, пять, шесть?       Купе №2. Снова.       Купе №15. Это не ты.       № -3. Ты изменился. Ты стал другим.       №∞. Числа врут. Она всегда говорит: счёт — это иллюзия порядка. А ему не нужен порядок.       В купе №9 сидит мужчина. Его платиновые волосы. Он смотрит в окно, а затем медленно поворачивается. Его выцветшие, серые глаза. Это он сам. Но другой.       — Ты всё ещё здесь, — говорит двойник устало.       — Я… иду к ней.       — Мы все идём к ней.       Подобный ему встаёт и проходит мимо. В коридоре их уже трое, выходят из дверей. Все — он. У одного свежие порезы на щеках, словно он царапал собственное лицо. У другого глаза мертвые, стеклянные, как у чучела. У третьего улыбка слишком широкая, растянутая до ушей, обнажающая зубы. Все идут в одном направлении. Стая голодных теней.       — Сколько нас? — спрашивает он у замыкающего.       — Столько, сколько раз ты выбирал её.       Сто? Тысяча? Бескрайний поезд, заполненный его копиями. Все преданные. Все послушные. Все идут к ней. Она коллекционирует их? Или это один и тот же он, размноженный во времени, разорванный на фрагменты?       Динамик над головой шипит.       — Следующая остановка… — искажённый статикой голос, который он готов вылизывать. — …никогда.       В кармане черного пиджака что-то шуршит. Билет? Плотная бумага, тут же становящаяся влажной от пота его ладони.       ОТПРАВЛЕНИЕ: [размыто]       ПРИБЫТИЕ: Л███████       ПАССАЖИР: Draco Lucius Malfoy. Чистокровный волшебник.       КЛАСС: второй. первый. никакой.       Он моргает несколько раз. Буквы расползаются, как тараканы на свету.       ПРИБЫТИЕ: К ней       ПРИБЫТИЕ: Никуда       ПРИБЫТИЕ: Туда, где ты всегда был.       «Билет в один конец. Ты же знал».       Её почерк на обороте этого клочка бумаги с золотистым тиснением. Он не помнит, когда покупал его.       Из очередного купе играет джаз. Джаз? О, нет, это её смех, искривленный до неузнаваемости. Эхо растягивает его в пещерный гул. Звук замедляется до предсмертного хрипа, затем взвизгивает. Высота скачет: то детский голосок, то гортанное рычание. Один и тот же слог повторяется беспрерывно: ха-ха-ха-ха-ха, как заевшая пластинка. ▶0:34▁▂▄▆█▇▄▂▂▆▂▄█▇█▆▄▂▁       Когда же всё началось??              Она тогда сказала: «Ты любопытный. Ты не такой как все».       А ему это так нужно. Он всегда был предан тьме. Тьма тянется к нему.       — Ты помнишь, кем был? — спросила она тогда, в библиотеке.       Малфой.       Пожиратель смерти.       Трус.       — Нет, — ответил он.       Её улыбка расцвела, как ядовитый аконит. Токсин проник в сердце.       — Хорошо. Значит теперь ты мой.       Когда она смеется, в комнате гаснут свечи. Он видит, как её тень падает в другую сторону — не туда, куда должна по законам физики. Иногда он ловит в зеркале взгляд, но её нет в комнате. Отражение подмигивает ему с опозданием. И он никогда не спрашивает об этом. Верные ведь не задают вопросов?       Если она позволяет, он движется по её телу как слепой, читающий текст подушечками пальцев. Каждая родинка — буква. Каждый мучительно знакомый изгиб — слово.       Он всегда читает одно и то же: «Ты мой. Ты мой. Ты мой.»       — Не останавливайся, — голос сверху. Или внутри его черепа.       Влажное скользит по влажному. Солёное смешивается со сладким.       кожа             её                   его                         граница стерта       языком             пальцами                   растворение       она говорит он слушает             «не останавливайся»                   «ещё»                         «там»       Она выгибается, а его мир сжимается до точки, до её голоса:       — Хороший мальчик.       Она делает его всем. Через служение её телу он обретает форму.       Его язык знает путь лучше, чем разум. Он хочет исчезнуть в ней. Полностью.       — Смотри на меня.       Он поднимает глаза, глядя на её лицо в полумраке. На мгновение — совсем на мгновение — в её зрачках отражается не он, а бесконечный коридор поезда.       Тук-тук-тук.       Божественна. Но он ведь не верит в богов.       Так почему же он молится?       Тонкие пальцы ласкают его волосы, когда он сворачивается клубочком под её боком.       — Верный.       Верность       Верност       Вернос       Верно же?       Верн       Вер       Ве       В тебе так мало своего.       На левом предплечье, там где когда-то корчилась змея, теперь тонкие буквы. H.G. Он сам вырезал их осколком зеркала в ту первую ночь, когда она впервые обратила на него внимание. Шрам пульсирует мёртвой болью. Иногда, когда он смотрит слишком долго, буквы меняются местами: G.H. Потом снова H.G.       Они живые, ползают под его кожей.       Но когда она проводит пальцем по шраму, боль уходит. Остается только чистая пустота, готовая заполниться.       Он часто думает, почему именно она. Грязь, которую ему тогда велели смыть. Грех, который он был обязан избежать. Но теперь он служит тому, что запрещено. Вокруг всё та же тьма, только теперь с другим лицом.       Он. Идёт. К ней. Всегда. ▶0:34▁▂▄▆█▆▄▂▁▂▆█▇▆▅▄▃▂▁       Двери купе стучат. Колеса поезда стучат. Сколько прошло времени? Он забывает, что времени здесь нет. Есть только до неё и после неё. Но «после» ещё не наступило. Может, никогда не наступит. А где-то внутри сопротивляется, жжётся, но он слишком слаб.       Наконец, впереди виден свет. Это она так манит его.       Он делает шаг вперед, но внезапный изгиб пространства уводит его.       Ахахахахха. Глупое сознание. Доверься ей, она знает тебя намного лучше.       Поворот. Снова не туда.       Пожалуйста, я хочу к ней. Мне будет лучше. Она принимает меня всего. Она любит меня!       Ладонь упирается в холодное стекло, за которым отчетливо видно как она смеется, как её кудри подпрыгивают в такт содроганиям тела.       Он кричит, зовёт, бьет кулаком, ведь ему нужно туда!       Но часть его сопротивляется, не пускает.       Наконец, стекло взрывается, и он падает на ту сторону. На коленях, по осколкам, он ползет, утираясь кровавыми слезами. Острое впивается в кожу, оставляя красные дорожки.       Ослепительно белый свет заливает, смывает, стерилизует его сознание.       — Мне нужно… к тебе… позволь.       Она присаживается перед ним на корточки, проводит ладонью по волосам, стирает слёзы.       — Ты сегодня опоздал. Больше так не делай.