Долг на границе Гиперпространства

Галактика знала Пачакутека Юпанки как бышего солдата Империи. В глазах знакомых он ассоциировался с формой, порядком, короткими фразами, умением не задавать лишних вопросов. Кто-то определенно считал его строгим и даже излишне самоуверенным служакой. Были и те, кто знал лучше, - как человека, который однажды отвернулся от долга перед Империей и больше никогда не оглядывался. После досрочного увольнения он продавал запчасти. Старые, снятые с полумёртвых кораблей, выкупленные за копейки, восстановленные руками. Это было честнее, чем Империя, и чище, чем он сам когда-либо признавал. Теперь его руки марал лишь мазут (хаха: из разряда - его ласкал лишь ветер). Оставив Полис, семья жила на корабле, как на дрейфующем острове. “Зеркальная Апи” была домом. Отец смотрел в одну точку, будто там всё ещё была карта Галактики, где их место отмечено крестиком. А мать делала вид, что не замечает, куда Пачакутек исчезает по вечерам. Деньги от продажи запчатей шли родителям. Деньги шли брату. Деньги шли на топливо. Обязательства - как гравитация: не видно, но не вырвешься. А если вырвешься - тебя мигом примагнитит что-то новое. Он просто заменил один долг другим. Малую часть он откладывал на исполнение своей мечты. Арчер…. Единственной радостью в затянувшейся после ухода со службы депрессии был Арчер - сын бывших соседей, сын генерала, голубая кровь Империи. Единственный, кто остался от прошлой жизни, надежный друг и первый сексуальный опыт Юпанки. По вечерам, заранее договорившись о встрече, они выходили в открытый космос и встречались на старой станции, которую Юпанки мечтал однажды превратить в “космическую шиномонтажку”. Сегодня Арчер пах стимуляторами и планами на будущее (планом он пах, чертов нарик). Он всегда появлялся так, будто ему тут не место - и именно поэтому оставался. Слишком нежный, слишком нереальный, слишком светлый для всего этого пространства. Не смотря на свой свет, он был разочарованием для своих родителей. Они надеялись, что он станет кем-то значимым в своем круге. Канцлером, генералом, видным политическим деятелем или крупным торговцем на худой конец (на худой конец Юпанки). Архитектором новой эпохи. Голосом разума. У Арчера же были свои планы и свое мнение на все. Он выбрал стать никем. Непонятым творцом, злым критиком, тем кто слишком много пьёт и слишком хорошо знает, как выглядят зрачки после косяка. — Ты знаешь, раньше мои родители тебя ненавидели, - говорил он, сидя на полу грузового отсека, спиной к ящикам. — Ты слишком… слишком неподходящий друг для меня, слишком не вписывающийся в их понятия…слишком настоящий. Слишком. Пачакутек не отвечал. Сжал сильнее челюсть. Закрыл люк. Проверил датчики. Сделал всё, что умел делать, когда нужно было не думать. Арчер смеялся, провоцировал, тянулся, нарушал дистанцию нарочно. Он всегда нарушал - правила, ожидания, границы. И Пачакутек позволял. — Не обижайся, ключевое слово “раньше” … Арчер не мог подавить улыбку от серьезности Юпанки. — А что изменилось? — Я. Я стал старше. Родители больше не возлагают на меня надежд. Вчера они сказали мне что я могу делать все, что хочу. Знаешь, что это значит, Юпанки? Свобода. Мы можем быть вместе теперь. Они даже удосужились спросить как у тебя дела, представляешь? Думаю они догадываются о нас. Юпанки нахмурился. — Должно быть ты шутишь. Они просто забили на тебя хуйца. — Кстати о хуе, иди ко мне. - Арчер протянул руку. Они были быстрыми. Тихими. Резкими. Металл холодил спину, корабль скрипел, как живой. Ему вторили стоны Юпанки и причмокивания Арчера. Член, словно поршень, входил в его рот. По подбородку текла слюна и сперма. У них каждый раз был как первый - наполненный страстью, поцелуями, оставляющими следы, укусами, разбросанной одеждой. Сегодня они обменялись минетами (приветами, ага). Потом Арчер шептал вещи, за которые в Империи ломали карьеры и жизни. Иногда - просто ломали. — Ты живёшь не своей жизнью, — говорил он, прижимаясь лбом к плечу Пачакутека. — Ты - функция. А меня отпустили, я больше ничего никому не должен. Давай сбежим. Пачакутек промолчал. Как всегда. ……………. Арчер курил после. Иногда - до. Иногда - вместо секса. Он вспоминал выставки, куда его не взяли. Говорил о родственниках, которые всю жизнь смотрели сквозь него. О том, что искусство - это тоже форма насилия, если его делают из долга. О токсичных коллегах, привилегиях высших слоев Империи и зависти. О долге. О том, что единственными кому мы что-то должны, являемся мы сами. Говорил о том, что теперь для них есть надежда. — Вот что…мой долг быть счастливым. И твой тоже. Только это. Пачакутек слушал и чувствовал, как внутри нарастает злость. Не на Арчера. На себя. Потому что он тоже жил из долга. Просто в другой упаковке. — Давай уедем, — сказал Арчер. Совсем тихо. — Просто исчезнем. Пачакутек представил: родители. Брат. Пустые счета. И Арчера — трезвого, злого, сломанного без очередной дозы и без очередного врага в лице семьи. — Ты не выдержишь, — сказал он честно — Реальность не для тебя, бедность не для тебя. Ты не сможешь творить на пустой желудок и без запаса травки в кармане. Позволь мне встать на ноги. Осталось совсем чуть-чуть. Я скоро запущу пару стационарных точек по продаже запчастей и ремонту кораблей. Мне просто нужно немного времени. Арчер усмехнулся. — Немного времени…мое время уходит. Забыл? Я старше тебя, я хочу семью. Свою собственную. С тем человеком, которого выбрал сам. С тобой, Юпанки, если ты до сих пор не понял. Моя сестра уже родила, а ведь она младше меня…и я тут подумал…мы могли бы…Мои родители примут тебя, они не бросят меня на произвол судьбы. Даже если я выберу мужчину в качестве своей женушки… — Ты мужик. Мужики не рожают, Арчер. Какая семья без ребенка. …………… В ту ночь Арчер были грубее обычного. Не из страсти — из отчаяния. Это было не про удовольствие, а про доказательство, что они ещё что-то чувствуют, кроме усталости и страха. Он трахал Юпанки как последний раз, искусал ему весь член и яйца и утром ушёл первым. Оставил запах, смятую куртку и ощущение, что скоро что-то треснет. Пачакутек вернулся к семье. К маршрутам. К запчастям.