"Мой лучший враг-это ТЫ"

      Лофт Фламбе и Роберта. Пятница, 19:30. Дверь квартиры хлопнула с такой силой, будто здесь высаживался десант. Впрочем, учитывая, кто именно врывался внутрь, это было недалеко от истины. Эхо от удара прокатилось по просторному лофту, заставив Адама, мирно посапывающего в своей кроватке, недовольно нахмуриться во сне. Крошечные пальчики сильнее сжали любимую игрушку — того самого медвежонка с подпаленным ухом, которого он умудрился поджечь на прошлой неделе, к вящему ужасу Роберта и неописуемой гордости Фламбе. "Девочки, я первая!" — голос Призмы, усиленный акустикой прихожей, разнесся по всему лофту, отражаясь от высоких потолков. "Тише ты, ненормальная!" — зашипела Дива, влетая следом и со всей дури пихая подругу в бок. Она сгрузила на пол огромную сумку, из которой немедленно посыпались какие-то тюбики, баночки с подозрительными арабскими закорючками, полотенца и, кажется, даже маленький электроприбор непонятного назначения. "Испугаешь мелкого — Фламбе нас всех спалит к чертям собачьим. И не посмотрит, что мы его лучшие подруги." "Не спалит," — элегантно, как всегда, прошелестела Малевола, появляясь в дверном проеме. Впрочем, «появилась» было не совсем точным словом — она соткалась из фиолетовой дымки, бесшумно шагнув из портала прямо в прихожую, и лишь легкое покачивание идеально уложенного хвоста выдавало ее движение. В руках она несла поднос с домашним печеньем, от которого исходил такой божественный аромат ванили и корицы, что даже у самого стойкого человека потекли бы слюнки. Впрочем, к этим ингредиентам явно примешивалось что-то еще — что-то пряное, дразнящее и едва уловимо запретное. На вопрос «что именно», Малевола лишь загадочно улыбалась и грозила пальцем. "Он у нас теперь паинька. Особенно когда Адам спит. Верно говорю, зайчонок?" Роберт, стоящий посреди гостиной, являл собой образец обреченности. На нем была футболка с принтом «М» — аббревиатурой Mechaman, которую Элис заставила его носить, чтобы «не забывал, кто он есть, сидя на декрете с мелким», и старые растянутые спортивные штаны. Выглядел он как человек, которого вот-вот начнут пытать, но который еще хранит слабую надежду на снисхождение. "Я до сих пор не понимаю, зачем мне это," — проворчал диспетчер, глядя, как в его квартире разворачивается полноценный женский штаб. Призма уже подключила колонку к телефону, Дива вытряхивала содержимое сумки на журнальный столик, Малевола расставляла печенье, а Куп... Куп просто материализовалась в кресле с книгой, будто сидела там всю жизнь. "Я вообще-то надеялся на спокойный вечер с Чедом и Адамом." Роберт сделал жалкую попытку отступить в сторону коридора, но был остановлен суровым взглядом Призмы. "О, заткнись, Роберт," — Куп, бесшумно скользнувшая в комнату последней, уже устроилась в кресле с таким видом, будто находится здесь каждый день. В руках она держала две книги — одна с мрачной обложкой в темных тонах, явно из серии «дарк роман» про несчастную маленькую незнакомку, вторая — непримечательная, сиреневая, с интригующим названием «Пять минут жизни». Куп была без привычной маски и темной подводки глаз, и в этом облике, лишенном боевого камуфляжа, она казалась почти... обычной. Почти. Если не считать того, как она смотрела на дверь — оценивающе, точно прикидывая траекторию ножа. "Сегодня ты не босс. Сегодня ты наш подопечный. Расслабься и получай удовольствие." И она даже улыбнулась. Коротко, едва заметно, но улыбнулась — и тут же уткнулась обратно в свои романы, давая понять, что аудиенция окончена. Роберт неловко опустился на подлокотник кресла рядом с ней. "Получать удовольствие, когда мне на лицо намажут какую-то зеленую гадость?" — Роберт скептически приподнял бровь, косясь на сумку Дивы. Оттута торчали предметы, назначение которых он даже не хотел угадывать. Некоторые подозрительно напоминали инструменты для пыток. Особенно те, что были похожи на маленькие металлические пинцеты. "Звучит как пытка. И вообще, как я вообще согласился на это?" "Это омолаживающая маска, дорогой," — Малевола поставила печенье на журнальный столик и, подойдя к Роберту, взяла его лицо в свои прохладные ладони. Она поворачивала его голову то влево, то вправо, изучая с профессиональным интересом, пока Роберт хлопал ресницами, чувствуя себя подопытным кроликом. "И тебе она не помешает. Мешки под глазами, конечно, уже не такие страшные, как раньше, но кожа после родов... Ну, понимаешь. Природа бывает той еще сучкой." "Кожа после родов," — эхом повторил Роберт, закатывая глаза. — "Я помню, кто именно рожал. И это был не Чед."  В этот момент из кухни, где она колдовала над заварником, выглянула Менди. На ее лице уже красовалась маска с запахом алоэ, на носу — странная зеленая смесь, пахнущая огурцами и сельдереем. Белая футболка с забавной надписью «Начальник #1» — подарок от коллектива, отстойный, как она сама говорила, но по дому ходить можно. "Чай готов!" — объявила она. "Черный — помогает избавиться от чувства тревоги. Немного кофеина, Роберт, для тебя. Имбирный — для тонуса. И ромашковый — для кожи." "Спасибо, Менди," — Роберт благодарно кивнул. Хоть кто-то в этом доме сохранял остатки здравого смысла. Правда, он сомневался, что сможет физически выпить столько литров чая, сколько они, кажется, собрались в него влить. Дива тем временем завершила разгрузку и теперь с видом полководца оглядывала поле боя. На журнальном столике выстроились баночки, тюбики, кисточки, спонжи и несколько совершенно непонятных приборов, назначение которых оставалось загадкой. Особенно один — с металлическим наконечником и проводом. "Так," — скомандовала Кортни, стягивая волосы в маленький хвостик. "Фламбе где?" Она подозрительно огляделась, точно ожидая, что пиромант выпрыгнет из-за дивана с криком «сюрприз, сучки!». "В спальне, Адама собирает," — ответил Роберт, кивая в сторону коридора. "Вы ж его выгнать собрались, я так понимаю?" "А то!" — Призма хлопнула в ладоши с таким энтузиазмом, что Адам во сне вздрогнул, и все замерли, но малыш только чмокнул губами и перевернулся на другой бок. "Мужикам тут не место! У нас девчачий вечер! С масками, сплетнями и прочими неприличностями." "Но я мужчина," — робко возразил Роберт, поднимая руку, точно школьник на уроке. К его губам тут же прижался палец Призмы. "Мужчина без яиц, если ты забыл," — Элис безапелляционно заткнула его, усаживая на диван с силой, которой от нее никто не ожидал. "Не рушь нам вечер, Роберт. Мы не видели тебя столько месяцев, и твой карапуз с Чедом нам может помешать узнать все ваши грязные подробности." Роберт открыл рот, чтобы возразить, но не нашел слов. Он только закатил глаза и устало потер переносицу, понимая, что сопротивление бесполезно и даже вредно для здоровья. Из спальни как раз вышел Фламбе. Вид у него был такой, будто его отправляют на войну в одиночку против целой армии, вооруженной только зубочистками. На груди, в специальных мягких носилках-слинге, которые он, ругаясь и матерясь на трех языках, учился закреплять целую неделю, тихо сидел Адам. Малыш был заботливо укутан в голубой конверт с ушками зайчика, из которого торчало только довольное личико с янтарными глазами. Завидев Роберта, Адам радостно протянул ручки и залепетал что-то требовательное. На плече у пироманта висела сумка с детскими принадлежностями — такая огромная, что, казалось, они собрались минимум на месяц. В руке он держал поводок, на другом конце которого радостно вилял хвостом Биф, уже успевший надеть свою любимую желтую попону. Пес смотрел на дверь с таким энтузиазмом, будто его вели на пожизненный запас вкусняшек. Фламбе замер на пороге гостиной, окидывая взглядом оккупированную территорию. Его лицо выражало крайнюю степень недоверия к происходящему. "Я не понимаю," — начал он, сверля Призму тяжелым взглядом. "Зачем мне тащить Биф и Адама в парк, если можно оставить их здесь? Ночью! Биф будет спать, Адам будет спать, а я буду сидеть в углу и молчать. Обещаю. И вообще, вы прервали нам с Робертом романтическую ночь." Он погладил сына по головке, почесал мягкое темя, вырывая из малыша довольное хихиканье. Адам тут же попытался схватить отца за нос, но промахнулся и вцепился в слинги. "Чед, дорогой," — Элис подошла к нему и ласково, но настойчиво подтолкнула к выходу. Ее улыбка была такой сладкой, что любой здравомыслящий человек немедленно заподозрил бы подвох. "Биф нужно выгуливать. Иначе, сам знаешь, что будет с твоими любимыми берцами." Биф при этих словах виновато вильнул хвостом, вспоминая недавно уничтоженную пару обуви. Впрочем, судя по его довольной морде, стыдно ему не было ни капли. "А Адаму," — подхватила Малевола, присоединяясь к выталкиванию. Она ловко подталкивала Фламбе своим длинным хвостом, точно пастушья собака — непослушную овцу. "Нужен свежий воздух. Покажи ему прелести Лос-Анджелеса. Буквы Голливуд, яркие огни, пальмы, Аллею славы в конце концов! Только, умоляю, избегай клубов, переулков и мест скопления людей с сомнительной репутацией." "То есть весь город?" — буркнул Фламбе, но все же дал себя вытолкать за порог. В дверях он обернулся и ткнул пальцем в сторону Роберта. "Ладно. Но если что, я позвоню. И если вы ему хоть волосинку с головы уроните, я вас всех —" Дверь захлопнулась перед носом Чеда, оборвав угрозу на полуслове. С той стороны донеслось приглушенное: "Твари!", затем недовольное ворчание, лай Биф, и, наконец, тишина. Видимо, ушел. "Уф," — выдохнула Призма, поворачиваясь к остальным. В ее глазах горел опасный огонек. "Ну что, девочки? Начинаем наш шабаш?" "Я не девочка," — напомнил Роберт, вяло поднимая руку. "Сегодня все девочки!" — отрезала Дива, хватая Роберта за руку и бесцеремонно утягивая на диван. Она уже крутила в пальцах кисть, хищно прищурившись. "Давай, босс, располагайся. Сейчас мы из тебя сделаем конфетку. И не вздумай дергаться." Роберт обреченно оглянулся на дверь, за которой скрылась его единственная надежда на спасение, и понял — помощи не будет. Фламбе с Адамом и Биф где-то в ночном городе, а он здесь, один на один с женщинами, у которых в руках кисти, банки с зеленой гадостью и, кажется, твердое намерение сделать из него конфетку.       Где-то в ночном Лос-Анджелесе Фламбе внезапно чихнул, распугав стаю голубей. Адам на его груди удивленно захлопал глазами, а Биф радостно залаял на проезжающую машину. "Кто-то меня вспоминает," — пробормотал Фламбе, кутаясь в куртку. — "Надеюсь, Роберт. А не эти сумасшедшие. Да, малыш? Папка правильно говорит?" Чед погладил сына по голове и прижал плотнее к себе, согревая своим теплом.  Он еще не знал, как близок был к истине.

***

      Час спустя. Гостиная. Роберт сидел на диване, обложенный подушками со всех сторон, словно важная музейная реликвия, которую вот-вот попытаются похитить. Его лицо было покрыто толстым слоем зелёной маски, от которой пахло огурцами, мятой и ещё чем-то неуловимо аптечным. На глазах, вопреки его отчаянному сопротивлению, всё-таки покоились кружочки свежего огурца — те самые, которые он планировал съесть ещё полчаса назад, но женский совет директоров был непреклонен. "Я серьёзно," — ворчал он, стараясь не шевелить губами, чтобы драгоценная маска не пошла трещинами. Со стороны это выглядело так, будто говорит чревовещатель, не разжимая рта. "Огурцы нужно есть, а не на глаза класть. В них витамины. Калий. Магний. В конце концов, просто вкусно. А от моих глаз уже ничего не поможет, кроме хорошего сна... и еды. Я есть хочу. Очень." "Роберт, ты как ребёнок, честное слово," — фыркнула Кортни, поправляя на его голове полотенце, в которое были завёрнуты его заметно отросшие волосы. После нанесения какой-то питательной маски они напоминали экзотическое блюдо, завёрнутое в фольгу. "Бога ради, ты уже ел час назад. Что у тебя внутри вместо желудка? Чёрная дыра? Портальный разлом в измерение бесконечной жратвы?" "Туда просто всё помещается," — философски заметила Куп, отрываясь от ножа, которым она с хирургической точностью нарезала яблоко. Дольки получались идеально ровными — сказалась многолетняя практика метания острых предметов. "В общем, лежи смирно и получай удовольствие, — подвела черту Дива. — Потом перекусим, а пока нам нужно разобраться с твоей патлой." "Кстати о волосах," — Призма подсела ближе и взяла в руки прядь его тёмных, чуть влажных после мытья волос, которые теперь касались плеч. Она покрутила прядь между пальцами, оценивая качество, словно заправский парикмахер. "Роберто, ты когда стричься собираешься? А то скоро в хвост собирать начнёшь, и станешь похож на хипстера из Бруклина." Роберт вздохнул — насколько это вообще было возможно с маской на лице. Он постучал пальцами по коленям, размышляя, потом всё же сдёрнул огурец с одного глаза и приоткрыл его. "Да вот думаю. Надоело уже. Вечно в глаза лезут, Адам за них постоянно цепляется, дёргает. Неудобно. Запишусь на следующей неделе к парикмахеру, пусть вообще под ноль побреет. Под машинку. Лысина — это удобно. Практично. Никаких проблем." Эффект от его слов превзошёл все ожидания. "Что?!" — хором воскликнули Призма, Дива и даже Малевола, которая обычно сохраняла невозмутимость при любых обстоятельствах, лишь приподняла идеально выщипанную бровь так высоко, что она чуть не скрылась под линией волос. "Ты с ума сошёл?!" "Роберт, милый," — Малевола подошла и провела рукой по его волосам, укладывая их так, чтобы они мягко обрамляли лицо. Её прикосновения были почти гипнотическими — длинные пальцы скользили по прядям, укладывая их в идеальную, чуть небрежную волну. "Посмотри на себя. Эти волосы... они тебе невероятно идут. Они придают тебе... ну, знаешь, весь этот сок. Ты выглядишь как настоящая рок-звезда. Бунтарь, сошедший с обложки журнала." "Рок-звезда?" — Роберт приподнял бровь, и кусочек маски на лбу угрожающе треснул. "Ну, или по крайней мере как её менеджер, который устал, но всё ещё чертовски сексуален," — быстро поправилась Призма, похлопав диспетчера по плечу. "Знаешь, такой весь из себя замотанный, но с огоньком в глазах." "Спасибо за сомнительный комплимент," — буркнул Роберт. — "Огонёк у меня один, и он сейчас где-то по ночному городу с нашим сыном шастает." "Девочки правы," — поддержала Дива, уже вооружившаяся расчёской и каким-то флаконом с блестящей жидкостью. Она ловко отделила прядь у его виска и принялась заплетать тонкую косичку, двигаясь с ювелирной точностью. "С длинными волосами ты выглядишь... взрослее, что ли. Солиднее. И причёски можно делать разные. Смотри сюда." Она закрепила косичку маленькой резиночкой. Розовой, конечно же. Блестящей. С маленьким пластиковым единорогом. Закончив, Кортни окинула результат критическим взглядом, осталась довольна и сунула Роберту в руки зеркальце. "Видишь? Милота. Фламбе обалдеет." Роберт уставился на своё отражение. Из зеркала на него смотрел человек с зелёной маской на пол-лица, полотенцем на голове и розовой косичкой с единорогом у виска. Выглядело это настолько сюрреалистично, что он не знал — то ли смеяться, то ли плакать. "Фламбе обалдеет, если я приду с косичками, и будет ржать надо мной до посинения, — наконец выдал он. — А потом потребует такое же. И будет ходить с розовыми резиночками на вызовах, позоря нашу команду перед всем городом." "Не ржать, а тащиться," — поправила его Призма с видом эксперта. "Мужики любят, когда их омеги выглядят ухоженно. Это я тебе как специалист по отношениям заявляю. У меня три отношений было, я знаю, о чём говорю." "С каких это пор три отношений делают тебя экспертом по отношениям?" — усмехнулась Куп, не отрываясь от яблока. Нож в её руке мелькал с такой скоростью, что яблочная кожура падала на тарелку одной непрерывной лентой. "Скорее наоборот — три неудачных отношения делают тебя экспертом по НЕ удачным отношениям." "Это детали," — отмахнулась Элис. "Главное — опыт. А опыт у меня богатый. Кстати о богатом опыте — Роберт, признавайся! Ты ведь уже тогда, при первой нашей встрече, положил глаз на нашего пироманта? Я всё видела! Вы смотрели друг на друга так, будто мысленно уже трахаетесь через весь конференц-зал!" Роберт поперхнулся чаем. Маска на его лице дала сразу несколько внушительных трещин. "Что?!" — выдавил он, вытирая подбородок салфеткой. "Элис, это было... мы даже не были знакомы! Он меня чуть не поджёг при первой же встрече!" "О, классика, — мечтательно закатила глаза Дива. — Вражда, агрессия, попытка убийства — классическое начало великой любви. Прямо как в тех романах, которые Куп читает." "В моих романах убивают по-другому," — невозмутимо заметила Куп, отправляя в рот идеальную яблочную дольку. — "Более... изобретательно." "Да вы все с ума сошли," — Роберт поднял руки в знак капитуляции, понимая, что спорить с этим женским синклитом бесполезно. "Пойман с поличным, как говорится. Да, я обратил на него внимание. Да, он меня бесил. Да, сейчас я с ним живу и воспитываю общего ребёнка. Довольны?" "Неа, — хищно улыбнулась Призма. — Мы только начали." Наконец, когда маски были смыты (Роберт с облегчением наблюдал, как зелёная жижа утекает в раковину), волосы высушены и уложены, а на лицо нанесли какой-то невероятно пахучий крем, от которого кожа стала подозрительно сиять, все расселись поудобнее с чашками чая и печеньем. Атмосфера в гостиной стала совсем домашней, почти интимной. Даже Куп отложила свои книги — и дарк-роман, и загадочную сиреневую книжечку — и взяла в руки кружку с горячим какао, поверх которого плавали миниатюрные зефирки. Дива первой нарушила уютное молчание. Она с видом полноправной хозяйки закинула ноги на журнальный столик (Роберт мысленно попрощался с полировкой), довольно жмурясь, и с размаху облокотилась о плечо Роберта. "Ну, босс," — начала она тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — "Рассказывай. Мы ж тебя пытать пришли." Роберт замер с кружкой в сантиметре от губ. Он обвёл взглядом женский коллектив — все пятеро смотрели на него с таким выражением, будто он был единственным источником воды в пустыне, а они умирали от жажды. "И… Чем же я провинился перед вами, дамы?" — насторожился он, инстинктивно сжимая кружку покрепче. "Не провинился, а колись, — поправила Элис, сверкая глазами. — Как у вас всё начиналось-то? С Фламбе. Мы-то видели только финальную версию, где вы уже друг без друга дышать не можете и слюнями обмениваетесь при каждом удобном случае. А как оно было в начале? Когда вы ещё друг друга ненавидели по-настоящему? Когда хотели прибить, а не затащить в постель?" Роберт задумался, отпивая ромашковый чай. Воспоминания нахлынули тёплой, чуть ностальгической волной, хотя ещё пару лет назад от этих же воспоминаний его бы вывернуло наизнанку. Странно, как время меняет восприятие. Даже самые дурацкие, болезненные моменты сейчас казались такими... родными. Неотъемлемой частью пути, который привёл его сюда. Он сделал ещё глоток, облизал обожжённые губы, поставил кружку на стол и откинулся на спинку дивана, принимая позу, не оставляющую сомнений — история будет долгой. "Ну, если хотите жёсткого стыда и подробностей, от которых у вас волосы завьются..." — усмехнулся он уголком губ. — "Слушайте. Было дело..."

***

История первая: "Драка и поцелуй в дерьмовом отеле"

"Это было ещё в те времена, когда мы с Чедом только-только начали это... ну, вы понимаете. Враги с привилегиями," — начал Роберт, и девушки одобрительно закивали, предвкушая пикантные подробности. Даже Куп отложила свою книгу и подперла подбородок рукой, всем видом демонстрируя, что готова слушать. "Так вот… Работали тогда в мыле, вызовы были один за другим. И после особо удачной смены, когда мы какого-то придурка с бомбой обезвредили, Я-Команда, ну и мы с Чедом заодно, решили отметить в баре неподалёку. Бар «Сардина», к сожалению, отказался принимать нас после того, как мы в прошлый раз всё там разнесли... а после, ну… кое-как поплелись в ближайший отель." "О, я помню тот вечер!" — оживилась Призма, откладывая в сторону баночку с кремом для волос. Её глаза за стёклами очков загорелись охотничьим блеском. "Вы с Чедом тогда напились и слились куда-то вдвоём. Мы ещё с Кортни поспорили, пойдёте вы к нему или к тебе." "Очевидно, что к Фламбе, — тут же встряла Кортни, закатывая глаза с таким видом, будто это было очевидно даже ребёнку. — Вы видели квартиру Роберта? Не квартира, а коробка со стулом вместо кровати. Там даже тараканы вещи не собирали — стеснялись." "Это минимализм," — буркнул Роберт, беззлобно пихая Кортни в плечо. "Эстетика пустоты. Лаконичность форм. Между прочим, очень модно." "Модно — это когда есть где развернуться, босс, — парировала Дива, поправляя идеальную стрелку на глазу. — А у тебя даже Биф с трудом помещался." Роберт только отмахнулся, но в уголках его губ уже пряталась улыбка. "Ну так что выиграла?" — поинтересовался он у Элис, возвращаясь к теме. "Никто, — театрально вздохнула Призма. — После бурных споров мы в итоге поставили на то, что вы пойдёте в подсобку бара и там всё случится. Я, между прочим, ставила на барную стойку. Кортни — на туалет. Малевола вообще предположила, что вы прямо на улице, у мусорных баков, как настоящие романтики." Малевола элегантно пожала плечами, ничуть не смутившись. "В таких историях всегда есть место спонтанности. А мусорные баки — это очень символично. Начало с самого дна, чтобы потом подняться к вершинам." "А вы, оказывается, в отель попёрлись, — разочарованно протянула Элис. — Фу, скучно. Никакой тебе экзотики." "Экзотики, говоришь?" — хмыкнул Роберт, делая глоток чая. — "Сейчас узнаешь, какая там была экзотика. Только не говорите потом, что я вас не предупреждал." Девушки пододвинулись ближе. Даже Куп, которая обычно сохраняла невозмутимость, чуть подалась вперёд. "В общем, набрались мы прилично, — начал Роберт, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза, чтобы лучше вспоминать. — Я, если честно, уже плохо соображал. Помню только размытые огни вывесок, шум машин где-то далеко и его руку — горячую, чуть шершавую, которая тащила меня куда-то вперёд. Он, зараза, даже пьяный ориентировался лучше меня. Я только и делал, что перебирал ногами и пытался не упасть." Роберт сделал паузу, собираясь с мыслями. Воспоминания того вечера были отрывочными, но некоторые детали врезались в память намертво — яркие, почти осязаемые. "Помню, как он остановился прямо посреди тротуара, развернулся ко мне и уставился своими глазищами. Янтарными, мутными от алкоголя, но такими... злыми. Или страстными. Я тогда уже не различал. А потом он залез ко мне в карман куртки — я даже сопротивляться не успел — и вытащил мой пузырёк с подавителями." "О нет," — выдохнула Призма, прижимая ладони к щекам. "О да, — кивнул Роберт. — Он посмотрел на эту баночку, скривился так, будто я ему дохлую крысу протянул, и выбросил её в ближайший мусорный бак. Прямо с размаху, как баскетбольный мяч в кольцо. А потом повернулся ко мне, схватил за грудки и прошептал прямо в губы: 'Сами справимся, без твоей херни. Сам лично выебу из тебя эту течку, не ссы, лошара.'" Дива присвистнула, Малевола понимающе кивнула, а Куп даже бровью не повела — видимо, в её книгах и не такое писали. "И вы пошли?" — спросила Менди, которая слушала с выражением лица, одновременно шокированным и восхищённым. "А куда б я делся? — пожал плечами Роберт. — Он уже тащил меня за руку, и сопротивляться не было ни сил, ни желания. Честно говоря, после того, как он выбросил мои таблетки, во мне как будто что-то переключилось. Я перестал думать. Перестал анализировать. Просто шёл за ним, как на поводке, чувствуя только жар его ладони и этот запах — дым, виски и что-то дикое, от чего у меня подкашивались колени." Роберт замолчал, снова делая глоток чая. Девушки терпеливо ждали, не перебивая. "Пришли мы в какой-то... ну, вы бы видели этот отель, — продолжил он наконец. — Даже не отель, а ночлежка для тех, кому совсем уже некуда идти. Вывеска неоновая, наполовину перегоревшая, так что светилось только 'Ot l'. Я ещё тогда подумал: 'Отель? Серьёзно? Мы сейчас здесь подохнем от какой-нибудь инфекции, а не от похмелья'. Номер стоил, наверное, двадцать баксов за ночь. Если не меньше. Обои в цветочек — такие липкие, жёлто-коричневые, будто их последний раз мыли во времена основания SDN. Кровать скрипучая — каждый пружинный матрас, который, кажется, помнил ещё динозавров. В углу, на тумбочке, сидел таракан. Здоровый, усатый. И смотрел на нас с таким укоризненным выражением, будто мы вторглись на его личную территорию и обязаны заплатить за постой." Девушки разразились смехом. Призма даже всплакнула, утирая слёзы. "И что, вы прям там..." — не договорила Дива, красноречиво поведя бровью. "А ты как думаешь? — усмехнулся Роберт. — Только мы зашли, дверь захлопнулась — щеколда, кстати, еле держалась, я потом до утра боялся, что кто-нибудь ворвётся — и он сразу на меня набросился." Роберт отставил кружку в сторону, жестикулируя свободнее. История захватывала его самого, и он уже почти не замечал, что рассказывает такое пяти женщинам, которые завтра будут дразнить его при каждой встрече. "Целоваться, естественно. Не знаю, помнит ли он сам этот вечер, но я помню одно — его губы. Горячие, настойчивые, с привкусом виски и той дряни, которую мы пили в баре. Он прижал меня к двери — больно, край прямо в спину впился — и целовал так, будто хотел съесть. Языком, зубами, всем ртом сразу. Я отвечал тем же — потому что к тому моменту меня уже просто разрывало от желания." Роберт провёл рукой по волосам, откидывая назад непослушные пряди. Щёки его порозовели, но он уже не пытался скрыть смущение. "Мы начали раздеваться прямо там, у двери. Тряпки летели в разные стороны — я потом свои носки под кроватью нашёл, представляете? Чед стащил с меня куртку, потом рубашку, пуговицы, конечно, полетели — он никогда не умел их расстёгивать нормально, вечно всё рвёт к чертям. Я вцепился в его ремень, пытался расстегнуть, но руки тряслись, и пальцы не слушались. А он уже стягивал с меня джинсы, вместе с боксерами, и я чувствовал, как его пальцы — эти грубые, горячие пальцы, на одно мгновение коснулись меня там, где я уже был мокрым и готовым." Призма прикрыла рот ладошкой, но глаза её горели неподдельным интересом. Дива даже перестала дышать, боясь пропустить хоть слово. Куп, кажется, мысленно уже записывала эту сцену для будущего романа. "И тут, — Роберт сделал драматическую паузу, — чувствую — жжёт. Сильно. В боку, в районе талии. Прямо кожу печёт, не слабо так. Я сначала подумал, может, показалось — ну, знаете, в пылу страсти иногда не чувствуешь боли. Но нет. Жгло так, что искры из глаз. Я опускаю взгляд — а у него рубашка, моя рубашка, которую он только что с меня сдёрнул, валяется на полу и тлеет. И от неё уже огонь перекинулся на мою майку, которая на мне ещё была, и на бок, на кожу." Роберт даже сейчас поморщился, вспоминая это ощущение — резкую, обжигающую боль, которая ворвалась в самый разгар страсти. "Я как заору, — продолжил он, и в голосе появились весёлые нотки, — как заеду ему по морде со всей дури! Кулаком, прямо в скулу. Он аж отлетел в сторону, врезался спиной в стену и сполз по ней, держась за лицо." Роберт даже махнул кулаком в воздухе, с чувством ударив себя в ладонь, демонстрируя подругам всю мощь своего удара. "Чего?!" — переспросила Куп, впервые за вечер проявив такие яркие эмоции. Она прижала ладонь ко рту, и глаза её расширились. "Прямо по лицу?" "Ага, — Роберт довольно и даже гордо ухмыльнулся, вспоминая. — Кулаком, со всей дури. У него потом гематома на скуле неделю не проходила, ходил и злился на весь мир. Прикрывал её то волосами, то воротником куртки, но все видели. Дива тогда ещё пошутила, что он, наверное, с каким-то особо агрессивным преступником встретился. А он только рычал и отмалчивался." "И что он?" — подала голос Малевола, в её глазах плясали чертики. "Он, естественно, в шоке. Сидит на полу, держится за щеку, и орёт на меня так, что, наверное, весь отель проснулся: 'Ты с дуба рухнул, псих?! За что, блять?!' Глаза горят, искры из волос сыплются — еле сдерживается, чтобы не поджечь меня ответно. А я ему ору в ответ: 'За то, что жжёшь меня, придурок! Я тебе сколько раз говорил, контролируй свой грёбаный огонь! Секс, конечно, приятно, но когда тебя во время оргазма поджаривают как шашлык, это, знаешь ли, не сочетается! Я из-за тебя ожоги лечу уже вторую неделю, волдыри не проходят! И я не мазохист знаешь ли, ублюдок!' Роберт вытер выступившие от смеха слёзы, пародируя голос любимого. На душе стало легче — оказывается, даже самые неловкие воспоминания можно рассказывать с юмором, когда они становятся частью общей истории. Малевола закрыла лицо ладонями, трясясь от смеха. Её хвост ходил ходуном, выдавая истинные эмоции. Дива просто ржала в голос, запрокинув голову и держась за живот. Даже Менди, обычно сдержанная, улыбалась во весь рот. "И что он?" — выдавила сквозь смех Элис, поворачивая голову так, чтобы Роберту было удобно заплетать косички на другой стороне. "А что он? — Роберт пожал плечами, всё ещё улыбаясь. — Наорал на меня в ответ, что я сам виноват, потому что довожу его до такого состояния, что он себя контролировать не может рядом со мной. Что, цитирую: 'Когда ты рядом, у меня мозги плавятся быстрее, чем предохранители в дешёвом тостере! Я вообще не понимаю, где я, кто я и как меня зовут! Ты на меня так действуешь, меха-зараза!'" "О, боже, — простонала Призма, вытирая слёзы. — Это так романтично, чёрт возьми!" "Романтично? — усомнилась Дива. — Это клиника, а не романтика. Но в хорошем смысле." "В общем, поругались мы знатно, — продолжил Роберт. — Он даже запустил в меня лампой — той самой, дешёвой, с тумбочки. Лампа разбилась о стену в сантиметре от моей головы, искры во все стороны. Ну а я, не будь дурак, схватился за вешалку — металлическую, складную — и тоже пошёл в атаку. Представляете картину: полуголые, возбуждённые, злые как черти, мы стояли по разные стороны скрипучей кровати и орали друг на друга, размахивая подручными предметами. А в углу этот таракан сидел и смотрел на нас с таким выражением, будто говорил: 'Люди, вы серьёзно? У меня тут своя жизнь, своя драма, а вы со своими разборками'." Девушки зашлись смехом. Даже Куп, обычно невозмутимая, тряслась, уткнувшись лицом в подушку. "И чем закончилось?" — спросила Менди, утирая выступившие слёзы. "А ничем, — развёл руками Роберт. — Наорешься, намашешься, устанешь. Потом он бросил свою лампу, я бросил вешалку, и мы просто... посмотрели друг на друга. Секунду, другую. А потом он пересёк это расстояние — три шага, не больше — и снова меня поцеловал." Роберт замолчал, и в его глазах появился тот самый тёплый, рассеянный свет, который появлялся всегда, когда он думал о Фламбе. "Я даже не сопротивлялся, — признался он тихо. — Всё это — крики, драка, лампа об стену — оно будто сгорело в одну секунду. Остался только он. Его губы, его руки, его запах. Он целовал меня так, будто извинялся. И одновременно требовал. Языком, зубами, дыханием. Я вцепился в его волосы — они тогда были распущены, длинные, помните? — и притянул к себе ещё ближе, хотя ближе уже было некуда." Роберт провёл рукой по горлу, словно ему вдруг стало жарко. В гостиной повисла напряжённая, но уютная тишина. "Мы снова целовались, — продолжил он, и голос его стал чуть хрипловатым. — Долго, жадно, пока лёгкие не начали гореть. А потом он подхватил меня на руки — я даже пикнуть не успел — и швырнул на эту кровать. Кровать жалобно заскрипела, пружины взвыли, но нам было плевать. Он навалился сверху, прижал мои запястья к подушке — одной рукой, потому что второй уже шарил по моему телу, спускаясь всё ниже." Призма закусила губу, Дива смотрела не отрываясь, Малевола замерла, даже хвост перестал двигаться. "Я помню, как он провёл языком по моей шее, — голос Роберта звучал ровно, но где-то в глубине проскальзывала та особенная, интимная нота, которую он обычно никому не позволял слышать. — От ключицы до уха, медленно, смакуя. А потом прикусил мочку — сильно, до боли. Я тогда дёрнулся, зашипел, а он засмеялся мне в ухо. Так, знаете, довольно, по-хозяйски. 'Мой', — сказал. — 'Только мой, сучка'. И я... я даже не возражал. Потому что в тот момент — да, я был его. Весь, без остатка." Роберт замолчал, собираясь с мыслями. Руки его слегка дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы унять дрожь. "Дальше было... ну, вы понимаете, — продолжил он чуть тише. — Он вошёл в меня без подготовки, одним резким толчком. Я тогда закричал — не от боли, нет. От неожиданности, от этого ощущения полноты, когда тебя заполняют целиком, до самого нутра. Он замер на секунду, давая мне привыкнуть, а потом начал двигаться. Медленно сначала, глубоко, почти выходя и снова входя, дразня. А потом — быстрее. Жёстче. Так, что кровать ходуном ходила, и я боялся, что она развалится прямо под нами." Роберт сглотнул, проводя рукой по шее. "Я вцепился в его плечи, царапал спину, — продолжил он. — Он рычал мне в шею что-то на афганском — я тогда не понимал ни слова, но интонации... они были такими, что у меня мурашки бежали по коже. Наверное, ругался. Или признавался в любви. Или и то, и другое одновременно. С него станется." "И ты? — спросила Куп, и все удивились — она редко задавала вопросы. — Ты кончил?" Роберт усмехнулся, встречая её прямой взгляд. "А ты как думаешь? — хмыкнул он. — Я кончил так, что у меня искры из глаз посыпались. Буквально. Он задел ту самую точку, и меня просто разорвало на части. Я даже не закричал — я просто выгнулся дугой, вцепившись в него мёртвой хваткой, и потерял сознание на пару секунд. Когда очнулся, он всё ещё был во мне, тяжело дышал в плечо и гладил по голове. Представляете? Сам Фламбе гладил меня по голове и шептал какую-то ерунду..." "Охренеть, — выдохнула Призма. — Вы там всю ночь, наверное, не спали?" "Ну, — Роберт загадочно улыбнулся, — скажем так, та ночь была долгой. Очень долгой. Мы, кажется, раза три или четыре... ну, вы поняли. В перерывах ругались, курили на подоконнике — он курил, а я просто сидел рядом, завёрнутый в простыню, и смотрел на огни города. Таракан, кстати, так и сидел в углу до самого утра. Смотрел на нас с укоризной, но не уходил. Наверное, боялся, что мы опять начнём драку и разнесём его жильё." Девушки засмеялись, но смех был тёплым, понимающим. "А после? — спросила Менди. — Что было после?" Роберт сделал глоток уже остывшего чая. "А после он собрался и ушёл, — ответил он просто. — Оставил меня одного в этом клоповнике, пока я отходил от множественных оргазмов. Даже не обернулся. Просто натянул штаны, куртку и вышел за дверь. Я тогда лежал на этой скрипучей кровати, смотрел в потолок с пятнами от протекающей крыши и думал: 'Ну и козлина'." "Вот гад!" — возмутилась Призма на своего же лучшего друга. — "Бросил тебя одного! После всего!" "Да ладно, — отмахнулся Роберт. — Мне тогда, если честно, плевать было. Главное, что я своё получил, а с кем, где и как — не важно. Мы ж тогда не встречались. Просто трахались. Без обязательств. Я даже рад был... ну... не было этих неловких разговоров после секса или неловкого прощания. Встал и ушёл — и отлично. Никаких 'перезвони мне', 'как ты себя чувствуешь', 'что мы делаем дальше'. Чисто, гигиенично, по-взрослому." "А сейчас бы он тебя там оставил, милашка?" — вкрадчиво спросила Малевола, хотя ответ был уже ясен. Роберт улыбнулся. Улыбка вышла тёплой, чуть смущённой, но такой искренней, что у всех женщин в комнате одновременно защемило сердце. "Сейчас? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Сейчас он бы скорее сам спал в мусорном баке, но меня бы в обиду не дал. И в отель бы такой не повёл, это уж точно. Он теперь у нас паинька, всё по высшему разряду. В прошлом месяце, когда у Адама была температура, он трое суток не спал, сидел рядом с кроваткой, держал его за ручку и гипнотизировал градусник. А когда я пытался его сменить, только рычал и отправлял спать. Говорил: 'Ты кормишь, я караулю. Разделение труда, сучка, не лезь'." Улыбка Роберта стала шире, а в глазах появился тот самый свет, который бывает только у людей, нашедших своё счастье. "Так что да, — добавил он тихо. — Сейчас бы не оставил. Сейчас он вообще никуда не уходит без меня. Иногда даже в душ вместе тащит, представляете? Говорит, вода экономия. Но я-то знаю — просто не хочет выпускать из виду. Боится, что снова сбегу, как тогда, из душевой." Девушки одобрительно загудели, обмениваясь понимающими взглядами. Даже Куп, обычно сдержанная на эмоции, улыбнулась — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую никто никогда не видел. "Ладно, — хлопнула в ладоши Дива, нарушая повисшую тишину. — История огонь, босс. Но у нас ещё полно времени. Давай следующую." "Следующую?" — Роберт приподнял бровь, делая вид, что возмущён. — "Я вам что, сериал? По одной серии за вечер?" "Именно, — подтвердила Призма, довольно жмурясь. — И не вздумай вырезать самые сокровенные моменты. Мы хотим всё. Со всеми подробностями." Роберт закатил глаза, но в глубине души был даже рад. Рад тому, что может рассказывать это, не боясь осуждения. Рад тому, что эти женщины — его семья, такая же безумная и любящая, как и та, что сейчас гуляет где-то по ночному городу с его сыном. "Ну, если вы настаиваете..." — протянул он, откидываясь на спинку дивана и принимая более расслабленную позу. — "Тогда слушайте историю вторую. Про то, как мы остались вдвоём в спортзале и чуть не поубивали друг друга. Опять." За окном мерцал ночной Лос-Анджелес, в кружках остывал чай, а в гостиной, залитой мягким светом торшера, звучал тихий, чуть хрипловатый голос человека, который наконец-то научился рассказывать о самом сокровенном. И это было правильно. Это было — по-настоящему.

***

История вторая: "Драка."

"А был ещё случай," — продолжил Роберт, заплетая последнюю афро-косичку в волосах Элис. Та довольно пищала и хихикала, вертя головой перед маленьким зеркальцем, пытаясь рассмотреть результат со всех сторон. Роберт же, вдохновлённый вниманием публики и возможностью наконец-то выговориться за столько лет молчания, отхлебнул остывший чай и продолжил рассказывать уже вторую историю. "Это, наверное, было уже после того случая в отеле. Мы всё ещё ругались, дрались и ненавидели друг друга с той же силой, с какой потом... ну, вы поняли. Забавно, как человека можно одновременно желать и ненавидеть всей душой, да?" "Давай, рассказывай!" — подбодрила Дива, хватая Роберта за плечи и принимаясь трясти его как тряпичную куклу. Тот рассмеялся, выставив руку, чтобы остановить её. "Ладно, ладно… короче говоря, пошёл я как-то после обеда в спортзал," — начал Роберт, поправляя сползшую с плеча футболку. — "В подвале SDN, знаете? Тот, что рядом с раздевалками. Хотел просто по груше побить, стресс снять после очередной смены, где этот... этот огненный придурок опять спалил патрульную машину. Просто потому что ему не понравился цвет." Менди понимающе кивнула — она тогда сама писала объяснительную в полицейский участок. "Прихожу, а там уже он. Стоит, штангу лёжа жмёт, весь из себя такой крутой, потный... и вонючий," — Роберт скривился, вспоминая. — "Знаете, этот его запах — горелая древесина, пот, дешёвый одеколон, которым он пытается это перебить, и почему-то всегда чеснок. Откуда там чеснок? До сих пор загадка." "О, описание подробнее!" — оживилась Призма, мгновенно выхватывая телефон. — "Я для Инстаграма запишу!" "Убери телефон," — приказал Роберт таким тоном, каким обычно разговаривал с Сонаром, когда тот пытался есть найденные на улице вещи. Призма неохотно убрала гаджет, надув губы. "Ну, в общем, заметил он меня," — продолжил Роберт, откидываясь на спинку дивана. — "И всё, пошло-поехало. Начал он ко мне цепляться: 'Что, Меха-ссыкун, припёрся? Мешаешь настоящим героям тренироваться. Иди лучше отчёты пописывай, это единственное, на что ты способен.' Я ему в ответ что-то сказал, чтобы отвалил и не портил мне вечер. Слово за слово, и он выдаёт: 'Посмотри на себя, хлюпик. Мелкий, дрыщ. Руки как спички, ноги как палочки для еды. Да ещё и жалкая омега! Сидел бы в своей диспетчерской и не высовывался, пока настоящие мужики работают.'" В комнате повисла тишина. Даже Куп оторвалась от книги. "Он реально так сказал? Про омегу?" — уточнила она, и в её голосе послышались угрожающие нотки. В глазах заискрился тот самый опасный блеск, который появлялся у неё перед особо удачными бросками ножей. Впрочем, почти сразу она улыбнулась — эта ситуация так напоминала ей её любимые романы про ненависть, переходящую в страсть. "Ага," — кивнул Роберт, заметив её реакцию. — "И вот это 'жалкая омега' он сказал с таким пренебрежением, буднично так, между прочим, но с такой уверенностью... Будто он пытался задеть меня за живое самым простым и доступным способом. И знаете что? Это сработало. Задело. Сильно задело." "И что ты сделал?" — спросила Менди, подаваясь вперёд и непроизвольно сжимая край пледа. "А что я мог сделать?" — Роберт усмехнулся той самой кривоватой усмешкой, которую все так любили. — "Я перестал бить грушу. Медленно, повернулся к нему. Посмотрел в эти его наглые янтарные глазищи. И сказал: 'Знаешь что, Фламбе? Хочешь по-плохому? Будет тебе по-плохому.'" Роберт сделал драматическую паузу, наслаждаясь вниманием аудитории. Даже Куп отложила книгу. "Я подошёл к нему вплотную. Он всё ещё лежал на скамье, штангу держал над собой. Я посмотрел на него сверху вниз, прямо в эти его наглые глаза, и выдал фразу, от которой у любого мужика, тем более у такого самовлюблённого павлина, как он, крышу сносит. Я сказал: 'Знаешь, Фламбе, в чём твоя главная проблема?' Он замер. А я продолжил: 'Ты... недостаточно мускулистый для мужика.'" Девушки взорвались хохотом. "Нет!" — завопила Призма, вцепившись в плечо Роберта. — "Ты не посмел! Сказать такое ФЛАМБЕ?!" "Ещё как посмел," — довольно подтвердил Роберт, отцепляя её пальцы от своего плеча. — "У него глаз дёрнулся. Левая бровь — вот так вот дёрнулась." Роберт изобразил, как именно дёргалась бровь пироманта. "Потом правый глаз. Потом он замер. А потом... он загорелся. Весь. От макушки до пяток." "И пожарная сигнализация?" — уточнила Малевола, поглаживая Роберта по голове. "Я её лично устанавливала, как раз для таких случаев." Вспомнила Менди.  "А что сигнализация?" — Роберт безразлично развёл руками. — "Она, которая должна была сработать от перегрева, просто... расплавилась. Фламбе поджёг её до того, как она вообще успела пискнуть. Металл просто потек вниз по стене, представляете? Я стоял и смотрел, как капает расплавленный пластик, а этот псих уже летел на меня со всей скоростью, на которую был способен." "И вы подрались?" — уточнила Куп, и в её глазах зажглось неподдельное уважение к диспетчеру. Она даже поправила подушку, устраиваясь поудобнее. Кортни закатила глаза, ложась сверху на подругу и подпёрла щеку ладонью, с интересом слушая Роберта.  "Ещё как," — кивнул Роберт. "Я, естественно, не растерялся. Увернулся от первого удара, хотя кулак прошёл так близко, что я почувствовал жар. Схватил со скамейки первую попавшуюся бутылку с водой — спасибо, кто-то забыл — и вылил на него. Чтобы хоть немного остудить. Вода зашипела, пар повалил, а он взвыл от злости. И тут я, наверное, окончательно добил его. Я сказал:'И волосы твои отстой! Вечно в них что-то пригорает!'" "Роберт, ты самоубийца," — констатировала Малевола, но в её голосе слышалось неподдельное восхищение. Она подалась вперёд и мягко прижала его к себе, позволяя устроиться поудобнее. Роберт, смутившись, но не сопротивляясь, улёгся на её мягкие, словно подушки, груди — всё же она была как старшая сестра, о которой он никогда не просил, но на появление которой ни за что не жаловался. "Возможно," — согласился Роберт, устраиваясь поудобнее. — "Но дрались мы знатно. В кровь, в синяки. Он сбил меня с ног, навалился сверху, начал колотить, а я блокировал удары, как мог. Руки потом болели неделю — его кулаки же как железные, да ещё и горячие. Но я в итоге очухался, столкнул его с себя, перевернул ситуацию. Придавил к полу, пару раз хорошо приложил, так, что у него голова мотнулась. А он как психанёт — замахнулся со всей дури и, зараза, нос мне сломал." "Нос сломал?!" — ахнула Менди, прижимая ладони к щекам. "Вдребезги," — Роберт слегка приподнялся на локтях и потрогал переносицу, будто проверяя, на месте ли сейчас. — "Хруст стоял такой, что я на секунду ослеп от боли. Кровь хлынула — на него, на меня, на пол. А он, гад, улыбается." "И ты что?" — подала голос Дива. "А что я?" — Роберт пожал плечами. — "Я разозлился ещё сильнее. Собрал остатки сил и врезал ему так, что у него глаз заплыл мгновенно. Прямо на глазах опух. И зуб, кажется, шататься начал. Так мы и выяснили, что миф о том, что альфа не может ударить омегу — это полная фигня. Ещё как может, если очень захочет. Особенно если этот альфа — Фламбе, а омега — я. И наоборот — омега тоже может врезать альфе так, что тот неделю будет глаз открывать с трудом." Девушки переглянулись. Информация была новой и требовала осмысления. "И чем дело кончилось?" — спросила Дива, подаваясь вперёд. Роберт хмыкнул и покачал головой, явно сдерживая смех. "А тем, что он достаёт телефон. Представляете? Посреди драки, когда мы оба в крови, с разбитыми мордами, тяжело дышим, сидим на полу среди луж воды, расплавленного пластика и разбросанных гантелей. И он достаёт телефон. И делает..." Роберт сделал паузу, не веря в абсурдность ситуации даже спустя столько лет. — "И делает, блять, селфи." Девушки взорвались хохотом. "Подожди, подожди, то самое селфи?!" — взвизгнула Призма. "Селфи," — подтвердил Роберт, фыркнув. — "Мы оба побитые. У меня нос разбит, везде кровь, сопли, слюни, физиономия вся в синяках. У него глаз заплыл, губа рассечена, но он стоит, довольно ухмыляется во все свои тридцать два, и говорит: 'Я надрал тебе задницу, сучка.' А я рядом стою, с рожей кирпичом, вытираю кровь о рукав своей любимой кофты, которую потом пришлось выкинуть. И знаете, что он написал в подписи?" "Что?" — хором спросили женщины, но призма уже догадывалась, что там было написано. "Кажется, мы поладили," — процитировал Роберт. — "И отправил Элис." Призма взвизгнула так, что Адам, наверное, даже на расстоянии мог бы проснуться, если бы не гулял сейчас с отцом где-то в ночном городе. "Да-да-да! У меня даже где-то в телефоне это фото сохранилось!" — завопила она, хватая телефон и начиная лихорадочно листать галерею. — "Я его как реликвию храню! Мой Пиромант со мной всем делится!" Через минуту поисков она торжествующе подняла телефон, демонстрируя экран всем присутствующим. Девушки сгрудились вокруг, рассматривая фотографию. Та самая, трёхлетней давности, сделанная как раз тогда, когда Роберт и Фламбе дрались, а не любили друг друга. Оба побитые, в крови, в синяках, на фоне разгромленного спортзала. Фламбе на фото улыбался во все зубы, сверкая разбитой губой, а Роберт стоял рядом с каменным лицом, вытирая кровь с разбитого носа, и в его глазах читалось: «Я тебя убью, но сначала дойду до аптечки». Девушки разразились смехом, разглядывая детали. Кто-то заметил валяющуюся в углу гантелю, кто-то — следы копоти на стенах. "Это лучшая фотография в моей коллекции!" — заявила Призма, убирая телефон. — "Я иногда смотрю на неё, когда мне грустно, и сразу становится весело. Особенно на твоё лицо, Роберт. Там такое: 'Я сейчас умру, но сначала прихвачу этого придурка с собой.'" Роберт скромно сидел в стороне, делая вид, что его это не касается, и молча потягивал какао, щедро приготовленное Куп. Горячий шоколад с маршмеллоу — единственное, что спасало его репутацию в этот вечер. "И после этого вы всё равно продолжили... ну, это?" — спросила Малевола сквозь смех, поглаживая Роберта по голове длинными пальцами. — "После такой драки?" Роберт улыбнулся — ностальгически, почти мечтательно. "А то. В тот же вечер," — спокойно ответил он, допивая какао. — "После того, как залечили раны в лазарете, поругались с медсестрой, которая орала на нас за то, что мы опять подрались, и разошлись по домам. А через три часа он уже звонил мне и... ну, вы поняли." "Подожди," — перебила Дива, подозрительно щурясь. — "То есть вы подрались в хлам, разнесли спортзал, сломали друг другу носы и зубы, а через три часа уже... мирились?" "Мы тогда вообще много дрались и... мирились," — пояснил Роберт, ставя пустую кружку на стол. — "Наверное, это была наша форма прелюдии. Сначала выясняли отношения кулаками, потом... другим способом. У нас всё через драку шло. Через ненависть, через злость, через эту дурацкую энергию, которая между нами искрила. А потом мы просто не могли остановиться." "И часто вы так?" — поинтересовалась Куп, и в её голосе послышалась странная смесь зависти, любопытства и даже узнавания.  "Достаточно," — признался Роберт. — "Пока не поняли, что драки заканчиваются всё равно одним — мы оказываемся в постели. Или на полу. Или в душевой. Или однажды в машине Фламбе, но это отдельная история." Девушки переглянулись, и в их взглядах читалось одно и то же: эти двое — безнадёжны. Но по-своему прекрасны.

***

      История третья: "Первое свидание."

"А когда мы уже начали встречаться, по-настоящему," — продолжил Роберт, и голос его стал мягче, глубже, будто он перебирал в пальцах невидимые четки самых дорогих воспоминаний. — "Не просто тайком трахаться по углам, не враги с привилегиями, а именно встречаться — было у нас одно свидание. Фламбе тогда уже под следствием был, с ингибиторами на руках и шее. Без огня, без возможности летать, без всего, что делало его... ну, им. И он, представьте себе, решил устроить мне сюрприз." "О, романтика!" — Менди улыбнулась и подперла щёку рукой, устраиваясь поудобнее. Даже Куп отложила книгу — истории про Фламбе и Роберта явно были интереснее любого дарк-романа. Роберт кивнул, с нежностью поглаживая теплую керамическую кружку с какао. Воспоминания о первом свидании грели его сейчас не хуже горячего шоколада. "Сказал, чтобы я красиво оделся, а сам не сказал куда. Представляете? Просто загадочный такой, весь из себя: 'Боб-Боб, доверься мне, будет круто.' Я спрашиваю: 'Что надеть-то? Костюм? Смокинг? Или можно в джинсах?' А он только отмахнулся, чмокнул меня в губы — быстро, почти украдкой, чтобы я не успел вцепиться в ответ — и убежал. Прямо выскочил за дверь, только пятки засверкали." Девушки захихикали, предвкушая продолжение. Кто-то подбросил дров в камин — точнее, Малевола просто щелкнула пальцами, и огонь вспыхнул ярче, отбрасывая на стены танцующие тени. Атмосфера в гостиной стала совсем уютной, почти интимной, располагающей к откровенным разговорам. "Ну, я, значит, стою на улице через полчаса," — продолжил Роберт, отставляя кружку и начиная жестикулировать, как заправский рассказчик. — "Перед подъездом, как дурак. Весь из себя такой при параде: рубашка, джинсы, волосы кое-как пригладил, даже туфли начистил — спасибо Чейзу, научил когда-то. Жду. Пять минут, десять, пятнадцать. Уже думаю: может, послать всё к черту, подняться обратно и лечь спать? И тут слышу — рёв." "Рёв?" — переспросила Дива, подаваясь вперед. Как заядлая байкерша, она понимала в этом толк. "Настоящий рёв," — подтвердил Роберт, и в его глазах заплясали смешинки. — "Такой, от которого у любого нормального человека мурашки по коже. Я поворачиваю голову и вижу: выруливает из-за поворота байк. Глянцевый, рычащий, черный как смоль, с принтами огня на бензобаке — языки пламени, прямо как у него на костюме. Хромированные детали сверкают в свете фонарей, выхлопная труба дымит, и звук... боже, звук такой, что у меня внутри всё перевернулось." "И Фламбе на нём?" — подсказала Призма, уже доставшая телефон, но, поймав взгляд Роберта, нехотя убрала обратно. "А кто ж ещё," — усмехнулся Роберт. — "На нём — Фламбе. В кожаной куртке на голый торс, представляете? Пуговицы расстегнуты, ветер раздувает полы, видно пресс, татуировки, всё как полагается. В джинсах, в берцах, волосы распущены — длинные, густые, развиваются на ветру, как чёрный шёлк. Весь из себя такой мачо, будто с обложки журнала 'Байкеры-геи месяца' сошел." "А ты говорил, что не помнишь деталей," — хмыкнула Дива. Роберт слегка покраснел, но продолжил: "Подъезжает он ко мне, глушит мотор. Снимает шлем — медленно так, смакуя момент, волосами тряхнул — и смотрит на меня... ну, вы знаете этот его взгляд. С ног до головы, оценивающе, с прищуром, и в конце такая ухмылочка довольная, мол, 'ну как тебе мой транспорт, нравится?' Я, естественно, закатил глаза. А он мне подмигнул, достал второй шлем — специально для меня купил, розовый, с блёстками, гад — надел на меня, усадил сзади и повёз." "Розовый шлем с блёстками?!" — ахнула Призма. — "Это же мечта!" "Это был кошмар," — поправил Роберт, но в голосе его не было злости. — "Я в нём выглядел как... ну, не важно. Главное, что довёз. И знаете, как он вёл байк? Аккуратно, плавно, ни одного резкого движения. Я даже удивился — думал, будет гонять как сумасшедший, а он всю дорогу ехал так, будто вёз хрустальную вазу." "Красиво живёте," — прокомментировала Менди, поправляя маску на лице. — "Прямо как в кино." "Это только начало," — продолжил Роберт, и на его губах появилась та самая таинственная улыбка, которую девушки уже успели полюбить за этот вечер. — "Привёз он меня к старому кинотеатру. Не к какому-то там современному мультиплексу с двадцатью залами и попкорном за сто баксов, а к настоящему, старому кинотеатру. С колоннами, с неоновой вывеской, с большими залами и красными бархатными креслами. 'Рокси', называется. Вы знаете такой?" "Конечно," — кивнула Малевола. — "Там сейчас в основном ретро-показы. Старое кино, черно-белые фильмы, немые комедии. Очень атмосферно." "Именно туда он меня и привёл," — подтвердил Роберт. — "Купил билеты на какой-то старый детектив, сороковых годов, чёрно-белый. И, конечно, взял огромную порцию попкорна — сладкий, потому что солёный 'портит вкус поцелуев', как он выразился. И один большой стакан газировки. С двумя трубочками." "О-о-о," — протянули девушки хором. "Он потом на кассе так выпендривался," — Роберт прикрыл лицо ладонью, но сквозь пальцы было видно, что он улыбается. — "Доставал карточку, крутил её в пальцах, подмигивал кассирше, строил из себя крутого парня, который ведёт девушку на свидание. Только вместо девушки был я. Кассирша, кстати, смотрела на нас очень странно. Особенно когда он, оплачивая билеты, положил руку мне на задницу и громко сказал: 'Для моего парня, пожалуйста, самые лучшие места!'" "И ты не убил его прямо там?" — удивилась Дива. "Хотел," — признался Роберт. — "Но он смотрел на меня такими глазами... ну, вы знаете. Щенячьими, преданными, с этой его дурацкой улыбкой. И я не смог." "Так, дальше, дальше!" — поторопила Призма. — "Что было в зале?" Роберт сделал глоток какао, наслаждаясь паузой. "Повёл он меня в зал. На самые последние ряды, в самый тёмный угол, где вообще никого не было. Я сразу заподозрил неладное, но смолчал. Сидим, значит, ждём начала. Он всё время крутится, ёрзает, то руку мне на плечо положит, то уберет. А когда свет погасили и началась реклама, он наклонился к моему уху и зашептал: 'Тут лучший вид на фильм, Боб-Боб. Самый лучший звук. Самая лучшая атмосфера. Правда, здорово?'" "И ты поверил?" — хмыкнула Куп. "Я-то сразу понял, к чему дело идёт," — усмехнулся Роберт. — "Знал я эту его 'лучшую атмосферу'. Знал, что через пять минут после начала фильма начнутся... ну, вы понимаете. Его вечные 'случайные' прикосновения, 'нечаянные' поцелуи, когда он за газировкой тянется, и прочие фокусы." "И начались?" — подмигнула Призма. "А то," — кивнул Роберт. — "Сначала просто руку на мою положил, когда за попкорном тянулся. Так, якобы невзначай, пальцы переплёл, погладил большим пальцем. Потом, когда я к газировке потянулся, он тоже к трубочке прильнул — и так вышло, что наши губы встретились. Прямо над стаканом. Он потом сделал вид, что это случайность, но я-то видел этот его довольный прищур." "А дальше?" — Менди даже привстала от нетерпения. "А дальше он перестал притворяться," — Роберт вздохнул с притворной обречённостью. — "Развернул меня к себе, прижал к креслу и начал целовать. По-настоящему. А я... я не мог сопротивляться. Понимаете? Не потому что он сильнее — хотя сильнее, конечно, — а потому что... ну, он смотрел на меня так, будто я был единственным человеком в этом зале. Будто весь мир исчез, и остались только мы двое." Девушки затаили дыхание. "И он шептал всякую ерунду," — продолжил Роберт, и голос его стал тише, интимнее. — "На афганском. Я не понимал ни слова, но по интонациям догадывался — что-то ласковое, нежное. А потом, когда фильм уже вовсю шёл, а нам было плевать на экран, он вдруг отстранился и спросил: 'Роб, а можно я тебя... ну, здесь?' И смотрит такими глазами, будто я сейчас решу его судьбу." "И ты?" — почти шёпотом спросила Малевола. Роберт покраснел. Сильно, до корней волос, до самых кончиков пальцев. Даже в полумраке гостиной было видно, как залились краской его щёки. "Ну..." — протянул он, теребя край футболки. — "Я не мог сопротивляться его романтике. Он такой... такой милый и одновременно невероятно сексуальный, когда вот так уламывает меня на... ну, на близость. Особенно в таких местах. Адреналин, риск, опасность, что нас застукают — это заводит его до безумия. И меня, если честно, тоже." "И что, прямо в кинотеатре?" — ахнула Менди, округлив глаза. Роберт закусил губу и, кажется, покраснел ещё сильнее. Он машинально потрогал кончик своего раненого уха — тот самый, с шрамом от системы безопасности Мехамена. "Надеюсь только, что никто не ставил скрытые камеры в том зале," — пробормотал он, отводя взгляд. — "Иначе это означает, что мы с Чедом порноактёры, просто не знаем об этом. Но да, это было... это было горячо." "О-го-го!" — присвистнула Дива. — "Босс, а вы с огоньком!" "Огонёк тут был ни при чём," — усмехнулся Роберт. — "У него же ингибиторы, помните? Никакого огня. Только чистая, неразбавленная страсть. И знаете, без огня он стал даже... нежнее, что ли. Осторожнее. Каждое прикосновение — будто в последний раз." "И как фильм?" — вдруг спросила Куп с самым серьёзным лицом. Роберт моргнул, а потом расхохотался: "Фильм? Какой фильм? Я до сих пор не знаю, о чём он был. Мы оттуда ушли через полчаса после начала, потому что... ну, потому что продолжение требовало более уединённого места. И более мягкой поверхности." "И куда вы поехали?" — полюбопытствовала Призма. "В мотель," — просто ответил Роберт. — "В самый дешёвый, придорожный, с неоновой вывеской 'Свободные номера' и продавленными кроватями. Потому что до дома было далеко, а терпеть — невозможно. И знаете, что самое смешное?" "Что?" — хором спросили девушки. "Что на следующий день, когда я пришёл на работу, вы все смотрели на меня как-то странно. А Сонар подошёл и сказал: 'Робби, ты такой сияющий сегодня! Прямо как новогодняя ёлка! Случилось что-то хорошее?' А Дива тогда фыркнула и сказала: 'Да он просто выспался, в отличие от некоторых.' И только много позже я узнал, что Призма видела нас в том мотеле." Призма театрально прикрыла лицо руками: "Я не специально! Я просто проезжала мимо, честно! И вообще, я сразу отвернулась!" "Врёшь," — спокойно сказал Роберт. — "Ты сняла нас на телефон. У меня есть скриншоты из твоего инстаграма, где ты подписала: 'Мои любимые голубки на гнездовании'. И поставила хештег '#любовьэто'. Призма залилась краской, но улыбалась при этом довольно. "Ладно, было дело," — призналась она. — "Но я же удалила! Через пять минут!" "Через пять минут, за которые пост набрал тысячу лайков и триста комментариев," — усмехнулся Роберт. — "Спасибо, что хоть лица замазала."

***

      Девушки дружно расхохотались. Даже Куп, обычно сдержанная, позволила себе короткую улыбку, и это было подобно редкому солнечному затмению — все на мгновение замерли, чтобы запечатлеть этот момент в памяти. Впрочем, Куп тут же вернулась к своему обычному невозмутимому выражению лица, но Роберт успел заметить, как дрогнули уголки её губ. После всех историй наступил черёд вопросов посмелее. Свечи, привезённые из самой преисподней — из дома Малеволы, — до сих пор горели ровным, неровным пламенем, отбрасывая на стены причудливые тени. Роберт взял одну в руки — чёрную, с рисунком оранжевых язычков пламени, оплывающих по краям. Очень похоже на костюм Фламбе, и это сравнение неожиданно согрело сердце Роберта. Он даже растрогался на секунду, но тут же подавил это в себе, чтобы совсем не расклеиться перед девушками. И так уже сегодня выдал столько сокровенного, что хватило бы на целый сезон реалити-шоу. Призма, затянувшись одноразовой сигаретой с запахом дыни — где она только взяла такую гадость, — пододвинулась поближе к Роберту и, понизив голос до заговорщического шёпота, спросила: "Роберто, а скажи-ка нам, как подругам... А сколько у нашего пламенного друга в штанах?" Роберт, который как раз тянулся за очередным печеньем с подозрительно аппетитной начинкой (Малевола так и не призналась, что именно туда добавила), замер с рукой на полпути. Его лицо медленно налилось алой краской, которая проступила даже сквозь полумрак и танцующие тени от свечей. "Элис!" — возмутился он, поперхнувшись воздухом. — "С чего ты вдруг... почему?!" Роберт аж закашлялся, и Кортни пришлось похлопать его по спине — сильно, по-дружески, едва не выбив из бедняги дух. Но если честно, то всем девушкам на самом деле было ужасно любопытно. Такие подробности не каждый день узнаёшь, даже если ты супергерой и видел в жизни всякое. "Просто любопытно," — хмыкнула Элис, выпуская колечко дыма с запахом дыни. — "Чисто научный интерес. Давай, колись, Роббо. Не томи женские души." "Это... это личное!" — Роберт попытался отбиться, но Малевола только рассмеялась своим мелодичным смехом, от которого, казалось, задрожали свечи. "Роберто, мы все тут свои," — напомнила Элис, хмурясь на Роберта с притворной строгостью. — "Тем более ты рассказал нам, как Фламбе занимался с тобой любовью во всех подробностях. И в спортзале, и в кинотеатре, и в машине... Неужели самое интересное утаишь?" "Это... это другое," — неубедительно промямлил Роберт, похлопывая себя по груди после того, как прокашлялся. "Давай же, Роберто," — подключилась Дива, сверкнув глазами. — "Каждая из нас видела в своей жизни достаточно, чтобы не падать в обморок от цифр. Просто скажи нам! С кем ты ещё поделишься, если не с нами, сука?" Элис обняла диспетчера за плечи и слегка встряхнула беднягу. Роберт мучительно засопел, чувствуя, как горят даже кончики ушей — те самые, с зазубринкой от системы безопасности Мехамена. Он лихорадочно соображал, как бы увильнуть от ответа, но понимал, что от этой женской аудитории ему не скрыться. Они сомкнули ряды, и даже Менди, обычно сдержанная и тактичная, смотрела на него с неподдельным любопытством. Такие грязные подробности интересовали даже начальницу. Роберт ахнул, неуверенно сжимая край своей футболки, и неловко пожал плечами. "Ну..." — протянул он, наконец сдаваясь. — "Ну... нормально. Мне нравится." "Нормально — это сколько?" — не отставала Кортни, сверкая глазами. — "Пятнадцать? Двадцать?" "Максимум десять. Ребёнок-то у них один," — предположила Куп с самым серьёзным лицом, и Малевола не сдержалась — тихо прыснула в кулак, пряча улыбку. Роберт покраснел ещё сильнее. Пришлось глубоко вздохнуть, чтобы немного остудиться. Он чувствовал себя подопытным кроликом на вивисекции. Или, скорее, полным идиотом, потому что вообще доверил этим извергам свою личную жизнь. Зачем он только согласился на эту авантюру с девичником? Он неловко отмерил в воздухе расстояние между пальцами — примерно сантиметров двадцать восемь, — и пробормотал очень тихо: "Где-то... ну... примерно... около того. В зависимости от настроения Чеда. Если он злой, то кажется, становится только больше..." "Ого!" — присвистнула Дива. — "А наш огонёк-то, оказывается, не только пламенем хорош!" "Я ж говорю," — хмыкнула Элис, довольно улыбаясь. — "У страха глаза велики, а у Фламбе... ну, вы поняли." "Боже, Роберт!" — выдохнула Менди, прижав ладонь ко рту от шока. — "Никогда бы не подумала, что ты настолько... сильный. Нам стоит сообщить об этом в отдел кадров. Внести в личное дело: 'Обладает исключительной выносливостью и терпением'." Роберт закрыл лицо руками и простонал от стыда: "Пожалуйста, не надо... Зачем я вам это рассказал? Зачем? Вы теперь будете меня этим шантажировать до конца жизни?" "Обязательно," — кивнула Призма с самым серьёзным видом. — "Это теперь наш козырь. Но не волнуйся, использовать будем только в самых крайних случаях. Например, когда ты откажешься идти с нами за новой партией печенья." "А в постели он как?" — подключилась Малевола, коварно улыбаясь и поигрывая хвостом. — "Оправдывает слухи? Говорят, у него была репутация ещё до тебя. Поговаривают, что он..." "Малевола!" — простонал Роберт, пряча лицо в ладонях. — "Хватит!" Но девушки только рассмеялись, довольные его смущением. В конце концов, они и так вытянули из него достаточно, чтобы составить полную картину. "Ладно, ладно," — сжалилась Менди. — "Оставьте парня в покое. Давайте будем помягче с нашим диспетчером. Видите, он уже красный как рак. Ещё немного, и сгорит весь, и что мы будем делать? Фламбе не будет рад, если по приходу домой увидит Роберта в состоянии каши." "И то верно," — кивнула Дива, затягиваясь своим ингалятором. Её голос вдруг стал серьёзным, без тени привычной бравады. — "Но ты, босс, знай. Мы за вас с Чедом рады. Правда. Вы оба из такого дерьма выбрались... Из врагов, из ненависти, из всего этого... И семью создали." Она посмотрела на Роберта долгим, тёплым взглядом. — "Я тобой горжусь. Серьёзно. Вы оба молодцы." В комнате повисла тишина — тёплая, почти торжественная, нарушаемая только потрескиванием свечей. Роберт посмотрел на Диву — на эту вечно дерзкую, курящую, прячущуюся за маской цинизма девушку — и увидел в её глазах настоящее, искреннее тепло. И в глазах остальных тоже. "Спасибо, Кортни," — тихо сказал он. — "И вам всем спасибо. Что вы есть." Они чокнулись чашками с чаем, как бокалами с шампанским. И в этот момент тишину разорвал звук открывающейся входной двери. А затем и радостный лай. "Мы дома!" — раздался громогласный голос Фламбе, от которого, кажется, задребезжали стёкла. — "И этот ваш... свежий воздух... это просто издевательство! Там ветер, там холодно, Адам чуть не замёрз, я ему свой шлем отдал, а сам чуть не околел, но ваш ребёнок, между прочим, доволен!" Чед ворвался в гостиную и замер на пороге, увидев открывшуюся картину. Роберт сидел на диване, обложенный подушками со всех сторон, с дурацкой афро-косичкой в волосах, которую Элис заплела с таким энтузиазмом, будто от этого зависела судьба мира. Вокруг него, как цыплята вокруг наседки, расположились девушки в пижамах, с чашками чая, с размазанными масками на лицах, с блестящими от крема руками. В воздухе густо пахло огурцами, ванилью, дыней и теми самыми свечами из преисподней. Фламбе машинально щёлкнул выключателем, и свет в гостиной вспыхнул ярко, безжалостно. Все дружно зажмурились и зашипели, как вампиры на солнце. "Что... что здесь происходит?" — растерянно спросил Фламбе, прижимая к себе Адама, привлечённого всеобщим движением. Малыш, завёрнутый в тёплый конверт с ушками зайчика, увидел своего любимого папочку Роберта и мгновенно ожил. Он протянул пухлые ручки в его сторону, радостно залепетал и захихикал, требуя внимания. На самом деле он требовал молока — маленький манипулятор отлично знал, что лучший способ получить желаемое — это улыбнуться самому важному человеку в своей жизни. Биф, вбежавший следом и уже успевший надышаться свежим воздухом, сразу подбежал к Роберту, встал на задние лапы и радостно принялся облизывать его лицо, слизывая крошки от печенья, которых там скопилось изрядно. Роберт хрипло рассмеялся, обнимая пса и прижимая его к груди, совершенно не обращая внимания на слюни. "Чед!" — замахала ему Призма, чуть не опрокинув свечу. — "Иди к нам! Мы как раз тут... ну, обсуждали кое-что." "Что именно?" — подозрительно прищурился Фламбе, входя в комнату. Его взгляд упал на Роберта, и брови поползли вверх. — "Боб-Боб, у тебя волосы... что это за херня?" "Косички," — невозмутимо ответил Роберт, даже не пытаясь их расплести. — "Тебе нравится?" Фламбе открыл рот, хотел, видимо, сказать что-то ехидное, но передумал. Роберт в этом полу-женском окружении, с этой глупой косичкой и смущённым, но бесконечно счастливым выражением лица, выглядел... потрясающе. Таким тёплым, таким домашним, таким любимым, что Чеду даже не хотелось сегодня обижать свою омегу привычными подколками. "Нравится, нравится," — коротко ответил Чед и, подойдя, чмокнул Роберта в макушку. От него пахло ночным городом, выхлопными газами и лёгкой прохладой. Адам в носилках, воспользовавшись моментом, тоже дотянулся до отца и уткнулся носом в его шею, издав довольный вздох облегчения. Кожа пахла молоком, чем-то сладким и бесконечно родным. "Хей, малыш," — нежно проворковал Роберт и ловко, одним отработанным движением, вытащил сына из носилок, прижимая к себе. Маленькие пальчики тут же вцепились в его футболку, а ротик начал искать источник пропитания с настойчивостью маленького хищника. "Ой, какие мы нежные," — пропела Дива. — "А ну-ка, давай к нам, папаша. Мы тут как раз твоего парня пытали, теперь твоя очередь." "Моя?" — Фламбе нахмурился, но Призма уже тащила его за руку, усаживая в кресло. Она предусмотрительно подложила подушку под спину и даже пледик на колени, устраивая Чеда в их девичнике как почётного нового члена. "Ага. Рассказывай, как ты завоевал сердце нашего сурового диспетчера. С самого начала. И не ври, мы всё равно проверим. Особенно если будешь преувеличивать." Фламбе переглянулся с Робертом, и в этом коротком взгляде было столько всего: и воспоминания о тех безумных временах, когда они ненавидели друг друга с яростью лесного пожара, и благодарность за то, что сейчас они здесь, вместе, в этом тёплом доме, наполненном смехом и светом, и тихая радость от того, что их семья стала больше, чем просто они двое. "Ну," — начал он, поудобнее устраиваясь в кресле. Биф, не теряя времени, тут же запрыгнул к нему на колени и улёгся, прижимаясь жирным боком к ляжке хозяина и нагло дожёвывая печенье, которое стащил со стола и которое предназначалось вообще-то Роберту. Пёс довольно вилял хвостом и посматривал на всех с выражением "а что такого?" Роберт тем временем подполз к любимому и устроился рядом, облокотившись о его крепкое плечо. Адам, почувствовав, что сейчас будет самое важное — кормление, — довольно зачмокал, припав к груди отца. Картина была настолько идиллической и трогательной, что даже Куп отложила книгу и смотрела на них с непривычной мягкостью во взгляде. "Всё началось с того, что я махнул волосами, немного напряг бицепсы и эта омежка потекла от меня прямо на месте," — с дерзкой улыбкой соврал Фламбе, явно преувеличивая и приукрашивая. Для пущей убедительности он даже провёл рукой по своим распущенным волосам и поиграл мышцами. — "Вот вам и вся история." Роберт закатил глаза так сильно, что те, казалось, достигли самых границ орбит и едва не выкатились наружу. Он похлопал Чеда по груди, призывая прекратить врать: "Не так всё было!" "Ага, конечно," — хмыкнул Чед, ничуть не смущаясь. — "Каждый раз, когда трусы с него снимаю, так они такие мокрые! Отжимать приходится, сил нет." "Чед!" — возмутился Роберт, но Призма уже заливалась смехом вместе с Фламбе, запоминая такие пикантные подробности на будущее. "Да не так всё было!" — продолжал лепетать Роберт где-то на фоне, но его уже никто не слушал. И вечер продолжился. Смех, шутки, воспоминания, тёплые взгляды и неловкие признания заполнили гостиную до краёв. Адам, наконец насытившись, лежал в руках у отца, сытый и довольный, и таращил свои янтарные глаза на танцующие свечи, изредка пытаясь поймать языки пламени крошечными пальчиками. К счастью, Роберт вовремя перехватывал эти попытки. Биф, наевшись печенья и набегавшись на ночной прогулке, дрых в ногах у Чеда, изредка подёргивая лапами и поскуливая во сне — наверное, снилось, как он наконец поймал ту самую надоедливую кошку из соседнего двора. А Роберт, глядя на всю эту шумную компанию, на своего невыносимого пироманта, который сейчас с жаром и неприличными жестами рассказывал девушкам о том, как он впервые понял, что влюбился в этого "меха-дрыща", чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Нет, не самым счастливым — самым везучим. Потому что иметь такую семью, таких друзей, такого мужчину — это была не заслуга, это был подарок судьбы, который он не променял бы ни на что.

***

      Когда за полночь девушки наконец разошлись по домам, оставив после себя гору посуды, немыслимый бардак и стойкий запах огурцов, ванили и дыни, Фламбе и Роберт остались вдвоём в тишине. Чед, передав спящего Адама Роберту, сам пошёл наводить порядок, засучив рукава и бормоча под нос что-то про "этих женщин" и "когда они научатся мыть за собой посуду". Роберт устроился в кресле-качалке, которую они купили специально для ночных укачиваний, и долго смотрел на сына. Адам спал, уютно свернувшись клубочком в его руках, изредка чмокая во сне и смешно морща носик. Маленькие пальчики, сжимавшие край одеяла, казались такими хрупкими, такими невероятными. "Спи, маленький," — прошептал Роберт, касаясь губами лба сына. — "Спи, мой хороший. Твой папа сейчас домоет посуду и тоже ляжет. А я буду вас обоих охранять." Адам во сне улыбнулся — беззубой, младенческой улыбкой, от которой у Роберта каждый раз сжималось сердце и хотелось затискать малыша до такой степени, что хотелось аж съесть. Роберт перенёс сына в детскую — в комнату. Осторожно, стараясь не разбудить, уложил в кроватку, поправил одеяльце, проверил, не слишком ли жарко. Адам, почувствовав смену места, на мгновение нахмурился и задрыгал своими ножками, но тут же снова расслабился, проваливаясь в глубокий сон. Над кроваткой мягко крутился мобиль с облачками и звёздочками — которые Адам так обожал разглядывать, пока не уснёт. В углу комнаты, ящик с игрушками уже переполнялся и будет переполняться и дальше, если Рокия так и продолжит дарить своему маленькому кузены все свои игрушки.  Роберт задержался у кроватки, вглядываясь в черты спящего сына. Те же веснушки, что и у него, только совсем бледные, едва заметные. Те же янтарные глаза, что у Фламбе, сейчас скрытые под тонкими веками и пушистыми чёрными волосами. Тот же упрямый, пухлый подбородок. И густые бровки, которые уже сейчас обещали стать такими же выразительными, как у пироманта. Если не спалит их кончено.  "Ты — наше чудо," — прошептал Роберт. — "Наше самое большое чудо. Знаешь это?" Адам во сне вздохнул и перевернулся на другой бок, прижимая к себе плюшевого зайца, ухватившись губками за его ушко.  Роберт улыбнулся, поправил зайца и, бросив последний взгляд на сына, вышел из детской, прикрыв дверь.       В гостиной Фламбе уже закончил с посудой и теперь сидел на диване, откинув голову на спинку и прикрыв глаза. Волосы, рассыпавшиеся по плечам, влажными прядями спадали на лицо — видимо, пока мыл посуду, умудрился ополоснуться заодно. Роберт подошёл к нему бесшумно, но Фламбе всё равно открыл глаза — всегда чувствовал его присутствие, даже когда, казалось бы, спал. "Ну что, веснушка," — тихо спросил он, притягивая Роберта к себе и усаживая на колени. — "Хорошо посидели?" "Ага," — Роберт уткнулся носом ему в шею, вдыхая знакомый, до боли родной запах. После прогулки Фламбе пах ночным городом, лёгкой прохладой и всё тем же дымом, который теперь казался Роберту запахом дома. — "Они, конечно, вытрясли из меня душу. Но... было приятно. Почувствовать себя частью... ну, этой женской банды." "Ага, — хмыкнул Чед, поглаживая его по спине. — Я заметил, как ты там с ними размяк. Даже косичку позволил заплести. И, кажется, рассказал им что-то, от чего у тебя до сих пор уши горят." "Тебе же понравилось," — возразил Роберт, щекоча его дыханием. "Понравилось," — согласился Фламбе, проводя рукой по его волосам и расплетая дурацкую косичку, чтобы в конце схватить Роберта за затылок и наклонить ближе к себе — "Ты у меня красивый. Даже с этой... ну, ты понял." "Сам дурак," — буркнул Роберт, но поцеловал его в щёку, потом в уголок губ, потом в губы — легко, почти невесомо. Фламбе ответил, прижимая его к себе крепче. В этом поцелуе не было страсти — только тихая, уютная нежность, которая приходит, когда уже не надо ничего доказывать, когда можно просто быть вместе. В детской тихо посапывал Адам. В гостиной царил покой. Свечи, оставшиеся от девичника, догорали, отбрасывая последние тёплые блики на стены. Роберт отстранился первым и посмотрел на Фламбе долгим, изучающим взглядом. В его карих глазах плескалось столько всего, что слова были не нужны. Но он всё же сказал: "Знаешь, Чед... Я сегодня понял одну вещь." "Какую?" "Что несмотря на всё дерьмо, через которое мы прошли, — ненависть, драки, расследования, ингибиторы, Фроста, — несмотря на всё это... я бы ни за что не променял свою жизнь. Ни на какую другую. Потому что в этой жизни есть ты. И есть Адам. И есть они все — эти сумасшедшие, которые сегодня вытрясали из меня душу, а завтра будут прикрывать наши спины на вызовах." Фламбе молчал, улыбка сама собой расплывалась на его лице, он сглотнул, обхватив Роберта за талию и усадил к себе на колени.  "Ты у меня философ, Боб-Боб," — наконец сказал Чед, прижимаясь щекой к груди возлюбленного. — "Но я тебя понимаю. Потому что сам чувствую то же самое. И знаешь что?" "Что?" "Я тоже ни за что не променял бы эту жизнь. Даже если бы мне предложили вернуться в прошлое и всё исправить — не променял бы. Потому что именно эта дорога, со всеми её ухабами и ямами, привела меня к тебе. К нам." Роберт улыбнулся и снова уткнулся носом ему в шею, пряча предательски заблестевшие глаза. "Что за идиот," — прошептал он. "Сам такой," — ответил Фламбе, целуя его в макушку. В детской вдруг раздался тихий писк — Адам, кажется, что-то требовал во сне. Оба замерли, прислушиваясь. Но писк стих, сменившись ровным сопением. "Спит," — выдохнул Роберт с облегчением. "Спит," — согласился Фламбе. — "Значит, у нас есть пара часов до следующего кормления." Он подхватил Роберта на руки - легко, будто тот весил не больше пушинки - и понёс в спальню.

***

      Полночь... Дверь спальни бесшумно закрылась за ними, отсекая тихое, ровное сопение Адама в детской кроватке. Ночник, купленный ещё на последних месяцах беременности Роберта, отбрасывал на стены мягкие тени, создавая в комнате атмосферу уюта и покоя. Роберт, не включая яркий свет, на автомате, нащупывая путь ногами, поплёлся в ванную. Тело гудело после долгого дня, после девичника, после бесконечных разговоров и смеха. Единственное, чего ему сейчас хотелось — это почистить зубы, рухнуть лицом в подушку и отключиться до утра, пока Адам не потребует очередную порцию молока. Он стянул с себя домашние штаны прямо в спальне, бросив их куда-то в сторону кресла, и в одной длинной, растянутой футболке, которая доходила ему почти до колен, и в простых хлопковых трусах-боксерах прошлёпал босыми ногами в ванную. Отражение в зеркале встретило его усталым, но довольным лицом. Волосы, всё ещё чуть влажные после масок и ухаживаний, мягко касались плеч. Он улыбнулся сам себе — пряди, что были когда-то косичкой, теперь стали мягкими кудрями, по которым было приятно проводить пальцами.  Роберт взял зубную щётку, выдавил пасту и, глядя в зеркало, принялся методично чистить зубы, прокручивая в голове события вечера. Девушки, их вопросы, их смех... Его собственные истории, которые, оказывается, хранила память. Он и не думал, что вспоминать те безумные времена будет так тепло и приятно.  Он настолько погрузился в свои мысли, что не услышал, как Фламбе, оставшийся в спальне, чтобы в последний раз проверить Адама и скинуть с себя уличную одежду, бесшумно подошёл сзади. Не почувствовал его присутствия, пока сильные, горячие руки не легли ему на талию, а широкоя грудь не прижалась к спине. Роберт вздрогнул, едва не выронив щётку. В зеркале, над его плечом, отразился Фламбе. Пиромант стоял босиком, в одних лишь джинсах, низко сидящих на бёдрах, с ремнём, небрежно расстегнутым. Волосы его, распущенные и немного спутанные, тёмными волнами спадали на плечи, обрамляя лицо с хищным, голодным блеском в янтарных глазах. Он смотрел на отражение Роберта с таким выражением, от которого у того по коже побежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. Фламбе прижался щекой к виску Роберта, щетиной касаясь его кожи, и шумно, довольно вдохнул запах, въевшийся в волосы и футболку. Его нос прошёлся по линии челюсти, зарылся в ложбинку за ухом. Одновременно с этим его бёдра качнулись вперёд, прижимаясь к ягодицам Роберта. Даже сквозь ткань джинсов диспетчер отчётливо почувствовал, как наливается твёрдостью член пироманта, упираясь ему в крестец. Роберт замер, щётка застыла во рту, по подбородку потекла белая полоска пены. Он поднял глаза и встретился в зеркале с потемневшим от желания взглядом Фламбе.       "Фто ты делаеф?" — промямлил он, стараясь не выронить щётку. Фламбе хрипло, довольно усмехнулся, обнажая клыки. Этот звук, низкий, вибрирующий, отдался где-то внизу живота Роберта томительным спазмом.       "А на что это похоже, веснушка?" — прошептал Чед ему прямо в ухо, обжигая дыханием кожу и не скрываемой страстью нарастающей где-то глубоко внутри в груди. Одна его рука скользнула с талии вниз, по бедру, оглаживая его через тонкую ткань трусов, а потом, нагло, но невероятно медленно, просунулась под резинку. Роберт судорожно вздохнул, когда тёплые, шершавые пальцы Чеда коснулись его самого сокровенного места, раздвигая складочки, уже увлажнившиеся от одной только близости пироманта. Он дёрнулся, пытаясь отстраниться, выплюнуть щётку и возмутиться, но Фламбе, словно ожидая этого, второй рукой крепче обхватил его за талию, фиксируя на месте. Его пальцы внизу не останавливались, медленно, дразняще поглаживая, заставляя Роберта тихо зашипеть сквозь зубы.       "Ч-Чед, подожди..." — начал Роберт, пытаясь обрести голос, но выходило хрипло и неубедительно. — "Я зубы... чищу..."       "Чисть," — великодушно разрешил Фламбе, ничуть не смущённый положением Роберта. Чед поцеловал оголённое плечо Роберта, куда сползла широкая горловина футболки. Его палец тем временем нащупал вход и медленно, дразняще скользнул внутрь, на одну фалангу. Роберт всхлипнул, вцепившись свободной рукой в край раковины. — "Я тебе не мешаю. Давай, чисть. А я пока... подготовлю всё."       "Ты... ох... с ума сошёл?" — возмущённо выдохнул Роберт, чувствуя, как палец продвигается глубже, сгибается, нащупывая что-то внутри. Ноги предательски подкашивались. — "Адам... спит..."       "Поэтому и тороплюсь," — жарко шепнул Чед, добавляя второй палец и медленно, ритмично двигая ими внутри. Его большой палец тем временем нашёл клитор и начал выписывать на нём ленивые, сводящие с ума круги. — "Пока спит. А мы... мы с тобой... не виделись, Боб-Боб... по-настоящему. Месяцами." Роберт хотел возразить, сказать, что они виделись каждый день, но понял, о чём говорит Чед. Секс. Настоящий, долгий, без оглядки на живот, вечное недовольство, на усталость, на риск навредить малышу. Последние месяцы всё было как-то... по-быстрому, осторожно, больше для облегчения, чем для удовольствия. А сейчас... сейчас пальцы Чеда внутри, его жар, его запах, его хриплый голос — всё это будило то, что так долго спало.       "Чед..." — выдохнул он, роняя щётку в раковину и откидывая голову назад, на плечо пироманта. Сопротивление Роберта спало и он начал медленно покачивать бёдрами навстречу пальцу Чеда прикуси нижнюю губу. В зеркале он видел их обоих — растрёпанного, с тёмными глазами, с белой пеной на губах и подбородке, и Фламбе, который смотрел на него с такой жадной, голодной любовью, что сердце пропускало удар. — "Я... мы не можем..."       "Можем," — упрямо прошептал Чед, усиливая движение пальцев. — "Нам можно всё, Роберт. Мы это заслужили. Скажи, что не хочешь." Роберт закусил губу сильнее, чувствуя, как нарастает внутри тягучая, сладкая волна. Тело, измотанное родами, кормлениями, бессонными ночами, отзывалось на ласку альфы с неожиданной благодарностью. Соски, чувствительные после начала лактации, ныли под тканью футболки, призывая к вниманию. Между ног становилось влажно и горячо.       "Хочу," — сдался он, наконец, выдыхая это слово как признание. — "Ох, Чед, хочу... но..."       "Никаких но," — перебил его Фламбе, вынимая пальцы и разворачивая Роберта к себе лицом. Он сгрёб его в охапку, впиваясь в губы жадным, голодным поцелуем. Пена от зубной пасты, оставшаяся на губах Роберта, придавала поцелую странный, мятно-химический привкус, но Фламбе было плевать. Он целовал его жадно, глубоко, языком вылизывая его рот, будто пытаясь вспомнить его вкус заново. Роберт отвечал с той же страстью, вцепившись пальцами в его распущенные волосы и оттягивая голову назад, чтобы углубить поцелуй. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Фламбе провёл большим пальцем по его подбородку, стирая остатки пасты, и довольно усмехнулся.       "Вкусно," — самодовольно прокомментировал Чед, облизываясь. — "Мятный Роберт. Надо будет повторить. Может куплю смазку с запахом мяты, что ты думаешь, Бобби?»       "Заткнись и трахни меня уже," — выдохнул Роберт, глядя на него затуманенным взглядом. Его сопротивление, его недотрога — всё это было игрой, прелюдией, и они оба это знали.       "Как скажешь, босс~" — хрипло отозвался Чед. Фламбе развернул Роберта обратно к зеркалу, на этот раз лицом, и прижался грудью к его спине. Одной рукой он придерживал его за талию, второй — расстегнул свои джинсы, спуская их вместе с боксерами вниз. Его член, твёрдый, пульсирующий, упёрся Роберту в ягодицы, скользя по влажной от смазки щели.       "Смотри на нас," — приказал Чед, глядя в зеркало и заставляя Роберта поднять глаза и игнорирует всхлипы того. — "Смотри, как я люблю тебя." Роберт смотрел. Смотрел, как Фламбе, закусив губу от сосредоточенности, направляет свой член к его входу. Смотрел, как головка раздвигает складочки, медленно, дюйм за дюймом погружаясь внутрь. Клитор любопытно подёргивается и краснеет. Ощущение было такое, будто его тело вспоминало что-то давно забытое, но невероятно родное. Наполненность, растяжение, жар.       "Ах..." — выдохнул Роберт, когда Чед медленно вошёл до конца, замер, давая им обоим привыкнуть к этому чувству.       "Боже, Роб," — прошептал Фламбе ему в затылок, прижимаясь губами к растрёпанным волосам. — "Как же я скучал по этому. По тебе... внутри... такому... моему~" Чед начал двигаться. Медленно, тягуче, почти лениво, но с каждым толчком наращивая темп, а звуки их любви становятся громче и громче, отражаясь от стен ванной комнаты. Роберт смотрел в зеркало и видел, как двигаются его бёдра, как напрягаются мышцы живота, как его собственное лицо — раскрасневшееся, с приоткрытым ртом, с безумным блеском в глазах. Белая пена на губах так и осталась, придавая ему какой-то непристойно-комичный вид, отчего возбуждение становилось только острее.       "Чед... блять… б-быстрее..." — попросил Роберт, крепко упираясь руками в раковину и подаваясь бёдрами навстречу, не пытаясь сдержать стоны.        "Успеем," — хрипел Фламбе, входя глубоко и замирая на мгновение, чтобы смаковать вкус и ощущения теплоты, сжимающее его член. — "Хочу растянуть... это... нас... ночь. На всю, блятскую, ночь… Я хочу запомнить каждую секунду, Боб-Боб." Одна его рука скользнула под футболку Роберта, задирая её вверх. Ладонь, горячая и шершавая, легла на грудь, поглаживая, сжимая, перекатывая сосок между указательным и большим пальцем, выдавливая немного молока. Роберт зашипел — соски и правда стали невероятно чувствительными после родов, и прикосновения к ним отдавались сладкой болью где-то внизу живота.       "Ай! Аххх…. Чед… Осторожнее..." — выдохнул Роберт, постарев на Чеда, повернув голову через своё плечо.        "Я помню," — шепнул Чед, извиняюще целуя Роберта в плечо. Его пальцы гладили грудь с невероятной нежностью, почти благоговейно, обводили ареолы, касались затвердевших сосков, заставляя Роберта вздрагивать и постанывать. — "Кайф, да?"       "М-м-м~" — только и мог промычать Роберт, высунув язык в очередном стоне.        Второй рукой Фламбе держал его за бедро, помогая двигаться в такт, направляя, насаживая глубже на свой член. Ритм ускорялся, дыхание сбивалось, в ванной, наполненной паром от недавнего душа и жаром их тел, становилось нечем дышать.       "Посмотри на нас," — снова приказал Чед, и Роберт послушно поднял глаза. — "Смотри, как я тебя трахаю. Какой ты красивый, Роберт. Боже, как же ты красив… Весь мой." В зеркале отражалась картина, от которой у самого Роберта перехватывало дыхание, а клитор запульсировал. Он — согнувшийся над раковиной, в помятой футболке, задранной почти до лопаток, с раздвинутыми ногами. И Фламбе — позади, мощный, напряжённый, с диким огнём в глазах, вбивающийся в него с ритмичной, животной страстью, держит так крепко, словно насилуя, но это насилие такое прекрасное и Роберт не желает освобождаться.        "А это..." — Чед свободной рукой провёл по животу Роберта, всё ещё чуть мягкому, с едва заметными серебристыми растяжками. — "Это... боже, Роб... это меня заводит сильнее всего."       "Ч-Что?" —  сквозь стоны дрожащие выдохнул Роберт, проглотив ком, не понимая, что Чед имеет в виду.       "Эти полоски," — прошептал Чед, целуя его в висок. — "Растяжки. Ты понимаешь, что они значат? Что ты носишь в себе моего сына. Что ты выносил его, родил, подарил нам его. Это... это всё ты. Весь ты. И каждая эта полоска..." — он провёл по ним пальцем, заставляя Роберта вздрогнуть от неожиданной нежности, залезая на раковину, но Чед не дал ему слезть с его члена, снова насадил. — "Каждая — доказательство твоей любви. Ко мне. К нам." У Роберта защипало глаза. Слова Фламбе, такие неожиданные, такие пронзительные в этот момент грубой, животной близости, проникли в самую душу.       "Чед..." стонет Роберт, чувствуя, как внутри нарастает сладкий спазм.       "Я люблю тебя, Роберт Робертсон," — прошептал Чед ему на ухо, ускоряя движения и проникает в Роберта по самые яйца, стимулируя оргазм Роберта тем, что чуть сильнее сжал его грудь. — "Люблю. Всего тебя, Роберт. С каждой веснушкой, с каждой растяжкой, с каждым твоим дурацким ворчанием. И никогда, слышишь, никогда не устану тебя трахать и любить." Роберт заныл или застонал, было неясно, он просто выгнулся в спине, сквозь стоны мямля:       "Я... я сейчас..." — Роберт закусил губу, чувствуя, как приближается разрядка. — "Чед..." Роберт вперся рукой о зеркало, дрожа и заикаясь, готовясь к своему оргазму.        "Давай, малыш," — подстегнул его Фламбе, зарываясь носом в его шею и усиливая толчки. — "Кончи для меня. Я держу тебя, детка." Роберт кончил с тихим, сорванным криком, выгибаясь в руках Чеда. Волны удовольствия прокатывались по телу, заставляя дрожать каждую мышцу. Он видел в зеркале своё лицо — искажённое экстазом, с мокрыми глазами, с приоткрытым ртом с которого стекает слюня, и это зрелище только усиливало ощущения. Фламбе, чувствуя, как внутренние мышцы Роберта сжимаются вокруг него в сладкой судороге, продержался ещё несколько мгновений. Он ускорился, входя глубоко, почти до предела, и в самый последний момент, когда внутри уже всё горело желанием излиться, он нашёл в себе силы остановиться. Резко, почти грубо, он вытащил член из пульсирующей, влажной глубины Роберта и, обхватив его рукой, погладил пару раз и кончил на упругие ягодицы Роберта. Горячие, густые струи спермы брызнули на бледную кожу, стекая вниз по бёдрам.       "Ах..." — выдохнул он, прикусывая кожу на шее Роберта — не сильно, оставляя лишь лёгкий след, метку. Роберт вздрогнул от этого укуса, от ощущения горячей влаги на коже. Несколько секунд они стояли так, тяжело дыша, приходя в себя, глядя друг на друга в запотевающее зеркало.       "Умница," — прошептал Роберт, первым нарушая тишину. — "Вспомнил... предохраниться..."       "А то, — самодовольно, но с хрипотцой выдохнул Фламбе, прижимаясь губами к укусу. — Ещё одного мелкого бандита нам пока рановато. Пусть этот подрастёт сначала. А там... посмотрим." Роберт фыркнул, поворачиваясь в его руках. Он обвил руками шею Чеда и притянул к себе для поцелуя. На этот раз поцелуй был не жадным, а благодарным, нежным, долгим. Они целовались, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание, как успокаивается сердцебиение.       "Мы так и будем стоять?" — наконец спросил Роберт, отстраняясь и косясь на своё отражение. Видок у него был... тот ещё. Затраханный, счастливый, с засосом на шее и белыми разводами на ягодицах. — "Мне бы помыться…"       "А я что, по-твоему, делаю?" — ухмыльнулся Чед, подхватывая его на руки и занося в просторную душевую кабину. Он включил воду, тёплую, приятную, и они встали под тугие струи, смывая с себя пот, следы страсти и усталость. Фламбе бережно намылил мочалку и принялся тереть спину Роберта, массируя уставшие мышцы. Роберт, прикрыв глаза, откинул голову ему на грудь, позволяя заботиться о себе.       "Хорошо-то как," — пробормотал Роберт, проводя ладонью по лицу.       "Ага, — отозвался Чед, целуя его в мокрую макушку. — Надо почаще так... разгружаться."       "Месяц подожди, — хмыкнул Роберт. — Врачи сказали, воздержание полтора-два месяца после родов. Мы и так, считай, на грани."       "Я осторожно," — пообещал Фламбе, но в его голосе слышалась улыбка. — "Буду нежным папочкой." Роберт только фыркнул. Стеклянные стенки душевой кабины быстро запотели, скрывая их отражения. В клубах пара, под шум воды, двое мужчин обнимались, целовались, шептали друг другу глупости и просто наслаждались моментом близости, которого так долго были лишены. Где-то в спальне тихо посапывал Адам, даже не подозревая, какие страсти кипели в ванной, пока он видел десятый сон. Биф, устроившийся в ногах у кроватки, лишь приоткрыл один глаз, прислушался к звукам из ванной, вздохнул и снова уснул. В этом доме было спокойно. В этом доме царила любовь. Во всех её проявлениях.