Питер - пьяная пародия на Париж

Сегодня снега было слишком много, сегодня было слишком холодно. Слишком хорошо. Слава теряется в одинаковых дворах, в домах-великанах — местных муравейниках. Навигатор глючит, узловатые пальцы стынут под гнетом абсолютно питерского мороза. Нет бы встретиться в спокойной обстановке в всеми забытой забегаловке в подвалах ближайшего дома, где с недовольными лицами персонал подаёт тебе кусок засохшего слойника. Там тепло и болтать там хочется. И там плевать на гудящий ветер, там щеки не краснеют от колючего мороза. Мирон даже сейчас скучный и чопорный, идеальный до ужаса, Слава на него смотрит и даже ловит себя на мысли, что не верит, что тот существует. Он тоже весь красный, на вид озяб, и хочется с ним поменяться холодом. Хочется верить — Мирон замёрз меньше. Они молчат, и снег кружится вокруг них. Мирон смотрит не на метель, не на снег, не на темнеющее небо, смотрит прямо в глаза. Ебанутый. Дурманит. Они стоят и мёрзнут. У Славы сосет под ложечкой, хочется вдавить с силой в солнечное сплетение обоими руками. А потом он и не замечает, как Мирон ведёт его вперёд, но чувствует, будто за руку. Сквозь снег, пока вьюга врезается в голые лица. Мирон вырос среди питерских соборов, Слава — напротив памятника Амурскому. Он теряется, даже цепляясь за фигуру напротив, сейчас попадающую в мутном тумане снега. Мирон знает, куда ведёт каждый закоулок его города, но не знает, куда идёт, и всё, о чем сейчас его мысли — «слава, слава, слава». Зато он мастерски делает вид, что у него есть определенный маршрут. Метель стихает. Они оказываются на набережной, и оба смотрят в одну сторону — на студёную воду, на месте которой раньше был живой быстрый канал. Мирон сказал бы — околелая вода, но, слава богу, он молчит. И смотрит, будто никогда раньше такого не видел. Слава поздно понимает — у него аллергия на стужу, на руках расцветают пятна дерматита, про пальцы уже сказать нечего — одервенелое нечто. Мирон смотрит, и снова ничего не понятно, хотя Карелин про это думать уже не может. Здесь красиво. И Мирон красивый. Но из рук стремительно утекает последняя чувствительность. У Федорова квартира с мансардой где-то рядом с Фонтанкой, Славу не волнует это до тех пор, пока он не бьётся головой об скат в попытке прижаться ближе к батарее. Обжигает руки, кладя их прямо на нее. Мирон снова безмолвно ругается. Но они продолжают молчать, пока сквозь небольшую щель в окне не пробивается тихий свист. — Интересует больше, зачем я заплатил столько за установку этого ебучего окна, если оно банально питерскую зиму выдержать не может, — ворчит Мирон. И Слава его прекрасно понимает. Ёжится и жмется ближе. Федоров и правда теплее его в любой ситуации. Что на улице в мороз, что в трёшке с обалденным отоплением... Хотя, возможно, он и не по этому жмется, ведь по ощущениям Мирона — руки Славы уже давно комнатной температуры. — Я бы еще на набережной постоял, если бы не замёрз. Правда, — говорить непривычно, звук отбивается гулким эхом. В мансарде кроме них никогошеньки. — Похер. Обычный канал и обычный лёд, — сжимает он губы. — Красивый... — отвечает он, не уверенный в том, что говорит именно о льде и каком-то там канале, названия которого даже не знает, — мне нравится. Слава говорит это и не верит самому себе. Это правда, но он не имеет в виду ни одну наледь и ни одну падающую снежинку. «Красивый» — сегодня явно не про снег и даже не про Питер. «Серьезно?» — думает Слава и меняется в лице. «То есть, серьезно?» Он понимает, что говорит о красоте Питера и ебучего, блять, льда, когда перед ним Мирон — педантичный, жутко умный и абсолютно, бесповоротно, душный. Карелин даже представляет, что Мирон в остальное время заумный и напыщенный фат, любящий читать книги, в которых Славе не понять ни слова. А теперь они болтают о такой глупой теме. Стыдно. — Красиво, да, но лёд в этом году грязный и обычный. — вытягивает из раздумий Мирон. Он смотрит без упрека, хлопая длинными ресницами. Питер — город графов, пьяная пародия на Париж, и Мирон в этом городе такой же пьяный и смешной. Хоть и кажется строгим. Славе хочется целовать его в желобок над губой. Из окна в теплую квартиру потихоньку струится прохладная свежесть. Слава этого почти что не чувствует, елозит носом по чужой шее и ощущает, что тоже хочет нести хуйню. Что тоже пьян и обдолбан. — Знаешь, короче, это... — спускается на полтона голос Славы, — такой ритуал есть, типа, когда картина очень восхищает, ее можно поцеловать... Типа... Эмоциональная связь... Слава, как и хотел, несёт хуйню. Но Мирон впервые за день смотрит на него так внимательно. Вид у него — волшебный. Или чарующий. Или все вместе. Слава тоже впервые в своих мыслях срывается на такие сравнения... — А можно тебя поцеловать? — забывает свою мысль он. «Идиот» — в мыслях отмечает Фёдоров и усмехается громче, чем хотел. «Как в романе у Достоевского. Только реально идиот. Без преукрас». — Если ты хочешь, — смотрит он, опустив веки, похоже, его глаза блестят. Конечно, Слава хочет. Ему хочется ближе. Слиться с этим теплом воедино, слиться с Мироном в одно целое. Он робко тянется, ведь расстояние между ними сантиметров 10 от силы. Когда их губы касаются друг друга, хоть и криво и нелепо — этого вполне хватает, чтоб по коже прошел электрический разряд. Слава зачарован. Ведет губами и вжимается сильнее. Чувство, будто сквозь щель в окне от этих эмоций пробиваются подснежники, вышедшие из метели маленькими ангелами. Окружение превращается в сладкую нугу, обволакивает и обнимает их за плечи. Не то пытаясь склеить, не то сплетая воедино. Они целуют друг друга страстно, будто хотели этого с самого появления на свет. Контраст пробирающего холода и невозможно теплого Мирона и его губ, что теплее его самого в несколько раз, заставляет Славину голову кружиться. В глазах плывут разноцветные круги. Они умеют только целоваться. А может, не умеют и этого. Они отлипают друг от друга через непонятное количество времени, губы опухшие, рты горячие, и всё в слюнях. Грязненько. Но, блядь, как же хорошо. — Согрелся? — отдышавшись, спросил Мирон Сегодня снега было слишком много, сегодня было слишком холодно. Слишком хорошо.