Маленькая трагедия маленького мальчика

Утро дало о себе знать не теплом на румяных ото сна щечках, он ощутил его слишком скорое наступление — будто со станции «закат» солнце мчалось на сверхбыстром поезде — склизким комком, бултыхающимся в пустом желудке. От волнения крутило живот, а глаза жгло от короткого некачественного отдыха — так не хотелось, чтобы этот день наступал, что он намеренно отказывался кутаться в звездную мантию грез, комкал одеяло к ногам, лишая себя уюта, и считал пухлых кроликов на простыни. Но, к чудовищному сожалению Тилла, течение времени нельзя остановить, как воду из-под крана, покрутив вентиль, — оно бежит горной рекой, и противостоять ему попросту опасно. Тилл смял в ладонях край одеяла, за которым спрятался, как за щитом, и через маленькую прореху наблюдал за рутинными сборами других воспитанников, передвигавшихся по спальне сонными мушками. Наверное, он притворялся сугробом, наверное, думал, что его тут забудут — забудут вообще, что он такой существует, а вспомнят завтра, когда все закончится. Но если кто-то действительно лишь плечами пожмет на его отсутствие, то один конкретный мальчишка изъест всех — от детей до воспитателей, — будто прожорливая моль. Потому, когда большие темные глаза загородили ему весь и так не богатый обзор, Тилл не удивился, но упрямо зажмурился. — Ты что, спишь еще? — прошептал Иван, втискивая в его укрытие головешку и чуть ли не тычась в него мордашкой. Тилл издал раздосадованный звук и зарылся страусом в подушку, кинув злое: — Да! — Уже восемь. Если не встанешь, тебе опять за дисциплину прилетит. А это идея! Он откажется вставать с кровати. Запротестует — и все тут! Его накажут, посадят в уединенную комнатку и заставят что-нибудь писать. И тогда он будет избавлен от… — Иван, пусти! Не успел Тилл додумать свой великолепный план, как Иван, не желающий проводить день без друга, посему нацелившийся не дать ему нарваться на конфликт, настойчиво потянул его за лодыжки. — Пошли скорее. Чуть не шлепнувшись с покатого края матраса на мягкое место, Тилл выпутался из чужой хватки и поднял с пола тапочки — агрессивно настроенные бирюзовые зайцы-близняшки, которые постоянно теряли свои уши, как ящерица хвосты, — сперва намереваясь запустить ими в Ивана, но… В чувствах его ранить — больше душевно, чем физически — совсем не хотелось, потому тапочки были использованы по предназначению, согревая голые ступни. Стоя у раковины, Тилл без энтузиазма жевал зубную щетку, смакуя сладость клубничной пасты, выдавленной щедрой горошиной, и косился на Ивана, который ответственно полировал эмаль каждого зуба, а потом поднимал верхнюю губу двумя пальцами и придирчиво разглядывал кривовато растущий клык, тыкая в него языком, словно стараясь подвинуть на место. Они встретились в зеркале взглядами, и Тилл тут же метнулся своим вниз, к поцарапанной стали слива, окаймленного желтоватой юбкой. Подумает еще, что Тилл в нем как-то не так заинтересован, оттого и пялится украдкой — еще чего! Иван уже и так после каждой прочитанной воспитательницей сказки с описанием брачных чудес принцев и принцесс, живущих душа в душу, особо настырно рядом трется да на прогулках цветы ему дарит (порой не удосужившись оборвать корни с налипшей на них землей, похожие на пучок густых усов садовника, который, между прочим, эти самые цветы с материнской нежностью выхаживал, потому ругался на наглого мальчишку, повадившегося паразитировать на его грядки). Не будет Тилл его принцессой! Кто тут еще вообще принцесса! Это Иван, а не он, позволяет всем девчонкам завязывать ему хвостики, торчащие, как ветряные мельницы. Завтрак Тилл только размазал по тарелке; ложка, как снаряд, опускалась в кашу, оставляя после себя кратеры, обнажающие узорчатое дно, а потом с высоты плюхала подобранное обратно. Овсянка с кусочками фруктов казалась ему уже кем-то пережеванной пищей, потому в конце концов он отодвинул тарелку, сгрыз корку хлеба и осушил стакан с чаем. Еда — какая-никакая — упала в желудок булыжником, не принеся и толики удовольствия. Иван, сидящий, как обычно, рядом, в отличие от него съел свою кашу с большим аппетитом, облизнулся и покосился — чтобы покуситься — на порцию Тилла. — Не хочешь? Тилл поглядел в уставившиеся на него с половину физиономии глаза — вновь засосало под ложечкой — и отдал ему всем видом выпрашиваемую добавку. «Отплатили» за это Тиллу кусочком хлеба, который Иван все равно не стал бы есть из-за шатающегося зуба, а вот мягкую овсянку принялся поглощать с усердием черной дыры, затягивающей в свою неизведанную бездну окружающую материю. (Он наслушался старших, отмахивающихся от его жужжания насчет мечты стать высоким-высоким простым «Ешь больше каши», и Иван послушался, веря, что это ему действительно поможет и вскоре Тиллу придется задирать голову, разговаривая с ним.) К десяти часам воспитательницы, как кудахчущие наседки, обошли всех малышей, поправляя одежду, вытаскивая пухленькие пальчики из слюнявых ртов, нашептывая что-то утешающее особенно крикливым и наставляя вести себя достойно, как учат их на занятиях. День открытых дверей. Так это назвала директриса, посетившая их неделю назад, — цокот ее острых, как пики, каблуков ядрено-красных лодочек запомнился Тиллу похоронным маршем. Кажется, то было важным событием для их небольшого приюта: персонал приводил все комнатки в порядок — всюду стоял цитрусовый аромат бытовой химии, — дети фантазировали о чудесных, добрых взрослых, которым они обязательно приглянутся. Один Тилл хотел закрыть обратно эти двери, забить гвоздями и Ивана за руку держать крепко — на всякий случай, вдруг через окна залезут. Иван, видно, ощущал его нервозность — не мог не ощутить, что что-то не так, ибо в любой другой день они бы уже десять раз поссорились и помирились, — потому подсунул ему раскраску и большую коробку фломастеров, где смешались самые разные наборы. Тилл даже не спорил, когда Иван выбрал симпатичного кота себе, а ему достался пес глуповатого вида на соседней странице — взял коричневый фломастер и стал раскрашивать хвост, надеясь, что это его отвлечет. Но отвлекало из рук вон плохо. Тревога ползала по нему фантомным насекомым — он то садился, то ложился, то крутил головой, как взбудораженный зверек, чующий опасность; болел живот, конечности морозило, ладошки вспотели так, что пластиковый корпус фломастера скользил в пальцах. Наконец заглянувшие в их игровую взрослые — в его представлении — схожи были с инопланетянами, нагрянувшими с недоброжелательными намерениями, а их заискивающие улыбки — с волчьими оскалами. Тилл посмотрел на Ивана, превращающего кота в разноцветное чудо природы, и окончательно убедился — он точно кому-нибудь понравится! Иван, со своими огромными глазами, будто собравшими в себя весь звездный свет, с мягкими волосами, которые так и хочется потрепать, как пушистую макушку котенка, с милой улыбкой, с вышколенной вежливостью и безупречным послушанием, очарует даже самую черствую душу! И не прибьется же Тилл к нему несуразным дополнением — бери одного, а второй в подарок. У Тилла сине-зеленые пятна на ногах и руках — комары покусали, и местная медсестра превратила его в лягушонка, на что он дулся целый вечер (а Иван выводил на себе похожие кругляшки маркером), — на коленке бурая корка — шлепнулся на асфальт, позорно зацепившись ногой о ногу (Иван до головокружения дул на ссадину, испуганный больше, чем сам Тилл), — а еще волосы у него слишком тонкие, и глаза странные, с изогнутыми по-девичьи ресницами — словом, кому он такой нужен?! — Мне надоело, — Иван отложил фломастер, оперся на руки и почти что ткнулся в его нос своим. — Давай в другое поиграем? Может, музыкальные инструменты возьмем? Ты же любишь их. Тилл отрывисто кивнул раздвоившемуся в его глазах Ивану и пролепетал: — Я принесу. Он прошел мимо Мизи и Суа, которые орудовали детской косметикой, рисуя друг на дружке скорее цирковой грим, чем макияж, обогнул Хёнву, трясущего пальцами, на которые, судя по всему, опять покусился Лука, беззаботно посасывающий рукав, и громко возмущался, будто его пострадавшую конечность окунули в жгучую кислоту (Хёна покатывалась со смеху, завалившись на спину, чем соблазнила Луку распластаться на ее сотрясающемся от хохота животе). Раздвинув мягкие игрушки, Тилл нашел ксилофон и маленький синтезатор, прижал их к груди и развернулся — да так и замер. Черты исказились в гримасу ужаса, сердце подстреленной птицей бухнулось в пятки. Там, перед Иваном, на корточки опустилась молодая пара, протянула к нему свои клешни, поддавшись соблазну потискать округлые щеки, и, как Тиллу казалось, Иван наслаждался вниманием и лаской. Он бросил инструменты обратно и шмыгнул из комнаты, убедился, что за ним никто не идет, и стремглав помчался как можно дальше — по пустым коридорам и изнуряющим лестницам. Бежал, пока не достиг самого чердака, куда и забрался. Чердак полнился не только изжившими себя вещами: старыми игрушками, поломанной мебелью, порванными тряпками неизвестного происхождения, громоздившимися башенкой коробками — но и жуткими историями. Однако Тиллу если и было страшно, то по совсем иной причине. Сквозь круглое окошко пробивался столб света, испещренный серебристыми пылинками. Он вступил в него, подошел ближе к окну — из которого, встав на носочки, ничего не увидел — таким оно мутным было, — а потом подтащил за уголок набитую перьями подушку и сел на нее: по ощущениям, как на дикобраза (пришлось поерзать, чтобы достичь хоть какого-нибудь удобства, прежде чем предаться своей печали). Тилл обнял себя за колени, положил на них подбородок. Щеки горячели, внутри бурлили чувства — такие же неприятные, как дурного цвета зелье в ведьмовском котле. Прежняя тревога сменилась обидой, злостью без вектора, грустью, заключившей в холодные объятия. Весь мир стал ему не мил, всю радость затянуло саванном тумана, и колючие мысли напали на него, как осы из разворошенного гнезда. Он представлял, как опустеет кровать подле его собственной и после комендантского часа никто не станет сбегать из нее, чтобы, укрывшись одним одеялом, тихо болтать; как ксилофон покроется пылью, потому что играть на нем в одиночку и не получать преувеличенной похвалы не имело смысла; как звезды, прихорошившись, будут ждать их, чтобы игриво подмигивать, демонстрируя красу, но больше никто не обратит на них взор. Вещи Ивана исчезнут. Исчезнет и сам Иван. И кто знает, как далеко его увезут? Как долго он будет помнить приют? Или забудет все, переступив порог нового дома? Забудет его?.. Тилл плакал так проникновенно, что если бы прячущиеся жучки обладали развитым эмоциональным интеллектом, то от сочувствия у них бы надрывались сердца. Плакал долго, сотрясая покой чердака всхлипами; натертые веки вспухли, нос зарделся. И так занят был он мрачными думами, так глубоко погружен в тоску, что не услышал шорканье подошвы по лестнице. Над полом показалась сперва лишь голова — точнее, ее верхушка с рыскающими черными глазками и угольной копной волос. — Вот ты где! Следом забралось и все тельце. Услышав знакомый голос — внимать которому он уже и не мечтал, — Тилл затих и растерянно уставился на подбежавшего к нему Ивана, задумчиво насупившегося, точно размышляющего: какое землетрясение колотило его изнутри и почему он сгорбился там, куда обыкновенно робел ступать. На секунду Тилл ощутил прилив счастья, поднявшегося массивным гребнем, но уже в следующую — вновь разревелся. Это что, Иван им не понравился?! Шанс обзавестись семьей так подло ускользнул от него! Нет — это глупые, раз не увидели всю замечательность, взрослые упустили свой шанс обзавестись Иваном! Тилла обуяло чувство несправедливости. А Иван принялся допытываться, влезая — опять! — в личное пространство, словно с расстояния он скверно видел: — Почему ты плачешь? Что-то болит? Ты испугался? Все уже ушли. — Разве... — выдавливал сквозь всхлипы Тилл, — разве тебя… не заберут? Иван отклонился назад, в замешательстве хлопнул ресницами, а потом, все поняв, с гордой улыбкой выдал: — Я наговорил им про себя гадостей! Тилл даже плакать на мгновение перестал — Иван невольно щелкал в нем какой-то переключатель — и уставился на него, как на диковинное создание с сомнительными умственными способностями. Нижняя губа задрожала. — Ты и правда как Иванушка-дурачо-о-к, — не слишком лестная оценка перетекла в новую волну хныканья. Обеспокоенно замахав руками, Иван не придумал ничего лучше, кроме как схватить ими Тилла и прижать к себе, чересчур стиснув. — Я пошутил, пошутил! Мы просто пообщались, — его ладошки яростно гладили вздрагивающего мальчика по голове. — Меня никто не заберет. — Чуть тише добавил: — Я тебя не брошу. Оставив на плече Ивана мокрую кляксу, Тилл поднял личико — глазенки блестели, как лужи под солнцем, выглянувшим после долгого дождя. — Обещаешь? Уверенно кивнув — и на самом деле не кривя душой, — Иван улыбнулся. — Конечно. А потом принялся вытирать рукавом его щеки и нос — Тилл шипел, уворачивался от жесткой манжеты, но унялся, когда его с прежней силой обняли. Позволил себя гладить, как снизошедший до человека гордый кот — тайно наслаждаясь окутавшей его нежностью. — Ты — моя семья, Тилл. Иван толкнул его лоб своим, а после, хохоча, принялся бодать, повалив его назад — они упали на старую подушку, подняв облако пыли, и одновременно чихнули. Страх отступил, и, казалось, развалившийся маленький мир маленького мальчика вновь стал надежным, крепким и засиял ярче прежнего. Но Тилл навсегда запомнит, как сильно он боится потерять Ивана. Может, даже будет поменьше с ним ссориться. Иван держал за руку, льнул к боку, приободряя и уверяя своей прилипчивостью в том, что он продолжит следовать за ним хвостом. И пусть так будет всегда-всегда. Уголки губ Тилла впервые за весь день приподнялись в искреннем выражении умиротворения и счастья. — Ты тоже моя семья, Иван… Ну вот, теперь ты тоже плачешь!