Крипта

Ревность не входила в изначальный план. Но аналитики из Управления, просматривая отчёты Бизона о «росте эмоциональной вовлечённости», сочли её логичным эскалатором. Задача была спущена в виде дополнения к этапу «Девальвация»: «Смоделировать ситуацию конкурентности. Ввести в окружение объекта молодого, перспективного офицера, демонстрирующего к нему открытый интерес. Стимулировать у объекта чувство собственности и страха потери. Наблюдать за реакцией оператора на конкурента». «Конкурентом» стал старший лейтенант Гордеев, недавно переведённый из разведки, — умный, харизматичный, с лёгкой улыбкой и правильной, не обременённой мрачным прошлым биографией. Идеальная противоположность Бизону. По сценарию, Гордеев должен был «случайно» пересекаться с Умой в спортзале, предлагать помощь с новым оборудованием, восхищаться её результатами на стрельбище — в рамках здорового, товарищеского интереса. Бизон, получив дополнение к плану, испытал приступ холодной ярости, такой сильной, что он едва не смял бумагу. Это была не профессиональная неприязнь к вмешательству в его операцию. Это было что-то животное, примитивное. «Мой объект. Моя операция. Моя…» Мысль оборвалась, не смея оформиться. Но чувство осталось — тяжёлое, тёмное, опасное. Первые же «случайные» пересечения Гордеева и Умы он отследил, как на прицеле. Видел, как тот подошёл к ней у беговой дорожки, что-то сказал, и она, к своему удивлению, улыбнулась в ответ. Не той сдержанной, вымученной улыбкой, что бывала иногда в его кабинете, а лёгкой, естественной. От этого зрелища в груди у Бизона что-то ёкнуло, словно лопнула струна. Он усилил давление по плану девальвации, стал холоднее, требовательнее на занятиях, пытаясь компенсировать растущую внешнюю угрозу. Но эффект был обратным. Ума, получая простые, человеческие знаки внимания от Гордеева, лишь сильнее замыкалась от его, Бизона, внезапной жёсткости. Она не понимала причин, но чувствовала дистанцию. И отдалялась. Кульминация наступила на общегарнизонных соревнованиях по стрельбе. Ума заняла первое место с отрывом в 15 очков. Когда объявили результаты, Гордеев первый подошёл её поздравить — не рукопожатием, а дружеским, коротким объятием за плечи. И она не отстранилась. Засмеялась, сказав что-то в ответ, и её щёки порозовели не только от напряжения. Бизон наблюдал за этим со стороны, с трибуны для начальства. В руке он сжимал программу соревнований, бумага хрустела. Внутри бушевала буря, которую нельзя было показать. Он видел не сцену, а нарушение границ. Границ его операции? Или его личных, нигде не прописанных прав? В этот момент они слились воедино. План предписывал ему наблюдать и фиксировать её реакцию на внимание другого мужчины. Но его собственная реакция была такой яркой, такой болезненной, что она полностью затмила собой все профессиональные задачи. Вечером того же дня, зайдя в архив за картами, он застал их вдвоём. Гордеев что-то оживлённо объяснял, показывая на схеме, Ума внимательно слушала, склонив голову. Они стояли так близко, что её рука почти касалась его руки на столе. — Капитан! — первым заметил его Гордеев, вытянувшись по стойке «смирно». Ума тоже вздрогнула и отстранилась, но на её лице ещё читались следы лёгкости, оставшейся от разговора. — Лейтенант. Уманова, — голос Бизона прозвучал как удар хлыста, холодно и резко. — Архив — не место для совещаний. Если у вас есть вопросы по схеме, лейтенант, вы можете задать их своему непосредственному начальнику. А вы, Уманова, у меня индивидуальное задание ждёт с утра. Не думаю, что у вас есть время на посторонние дискуссии. Он видел, как на её лице появляется смесь обиды и непонимания. Гордеев пытался что-то сказать: «Товарищ капитан, мы просто…» — Вы свободны, лейтенант, — Бизон перебил его, даже не глядя. Взгляд его был прикован к Уме. Он видел, как она сжимает губы, как в её глазах снова, после недолгой оттепели, появляется знакомый лёд. Гордеев, бросив на него странный взгляд, удалился. Они остались одни в полумраке архива, среди стеллажей с папками. Тишина была густой, звенящей. — Что за задание? — спросила она тихо, но в голосе звучал вызов. — Придумаю, — отрезал он, потому что никакого задания не было. Была только эта неконтролируемая, дикая потребность оторвать её от того, кто смеет смотреть на неё с таким простым восхищением. — Кажется, вы забываете о субординации и о цели своего пребывания здесь. Развлекательные беседы с офицерами других подразделений не входят в программу вашей подготовки. Это была низость. Грязная, недостойная низость. Он опускался до уровня ревнивого подростка, маскируя это под командирскую требовательность. И она это видела. — Товарищ капитан, — сказала она, и каждый слог был отточен, как лезвие, — лейтенант Гордеев помогал разобраться со схемой нового полигона, по которому у меня завтра тренировка. Это не развлекательная беседа. Это работа. А если у вас есть претензии к моему взаимодействию с коллегами, прошу изложить их конкретно. В противном случае… прошу не вмешиваться в мою профессиональную деятельность. Она посмотрела на него прямо, без страха. В этом взгляде не было былого доверия из кабинета психологической подготовки. Была усталость от его непоследовательности, от этих качелей между холодностью и странными проблесками чего-то иного. И горечь. Этот взгляд отрезвил его, как удар. Он терял её. Не как объект операции — с этим всё было в порядке, она реагировала на давление, как и предсказывалось. Он терял её как… ту самую Уму, которая начинала ему открываться. Тот хрупкий мост, который он сам же и построил, рушился под тяжестью его же несанкционированных чувств. Он резко выдохнул, с силой проведя рукой по лицу. — Выйдите, — прохрипел он, больше не в силах смотреть на её обиженное, прекрасное лицо. — Задание… отменяется. Свободны. Она ушла, не сказав больше ни слова. Бизон остался один в темноте архива. Он прислонился к холодному стеллажу, пытаясь унять дрожь в руках. План работал. Ситуация конкурентности создана. Её реакция на его давление — зафиксирована. Его собственная, непредусмотренная планом реакция — была настоящей катастрофой. Он вытащил из внутреннего кармана не диктофон, а тот самый смятый листок. При свете тусклой лампы дописал, почти не разбирая собственных каракулей: «Сегодня я увидел, как она улыбается другому. И в эту секунду я забыл про приказ, про операцию, про долг. Во мне говорило что-то древнее, слепое, собственническое. Я нагрубил ей, унизил её и того парня, лишь потому что не мог вынести этого зрелища. Я нарушил главное правило оператора — оставаться беспристрастным. Я больше не оператор. Я — ревнующий мужчина, который по уши увяз в своей же лжи. И самое страшное, что эта ложь мне уже милее любой правды. Потому что правда означает, что я никогда не смогу смотреть на неё так, как смотрел сегодня этот лейтенант — просто, без лжи и задней мысли. Я уничтожаю в ней всё, что начинаю любить. И начинаю любить всё, что должен уничтожить. Это петля. И я затягиваю её на своей шее с каждой минутой.» Он спрятал записку. Отчёт в Управление будет коротким и лживым: «Ситуация конкурентности создана. Объект демонстрирует лояльность оператору, отстраняясь от конкурента под давлением. Эмоциональная вовлечённость оператора остаётся в рамках, необходимых для поддержания контакта.» Он вышел из архива. Ночь была холодной и звёздной. Где-то в казарме спала Ума, возможно, всё ещё обиженная на него. А лейтенант Гордеев, наверное, строил планы, как «случайно» встретить её снова. Бизон закурил. Дым стелился в морозном воздухе. Он понимал теперь со всей ясностью: операция «Крипта» вышла из-под контроля. Потому что её главным объектом и главной уязвимостью стал он сам. А до самого страшного, до финального акта предательства, оставалось всё меньше времени.