Крипта

«Другую женщину» звали Ирина. Вернее, так её должны были звать для Умы. В реальности это была капитан контрразведки Марина Светлова, специалист по операциям под прикрытием. Её роль в сценарии была безупречна: дочь старого друга Бизона, «случайно» заглянувшая в часть, невзначай упомянутая в разговоре по телефону, а затем — материальное доказательство в виде забытой в его кабинете шёлковой шали с чужим парфюмом. Бизон получил досье на Светлову вместе с подробным сценарием первых «улик». Фотография: женщина с умными, холодными глазами и правильной стрижкой. Ничего общего с Умой. Это должно было усилить удар: он предпочёл не просто другую, а другую настолько, что это ставило под сомнение всё, что было между ними. Будто их близость была для него не чувством, а причудой, от которой он легко отказался ради чего-то более… подходящего. Первый акт разыграли по телефону. Он знал, что Ума должна была принести отчёты как раз в это время. Когда в кабинете раздался звонок на его служебный, «зашифрованный» аппарат, он сделал вид, что не замечает её в дверях, и поднял трубку. — Да, — его голос приобрёл неестественно мягкие, почти тёплые интонации. Он ненавидел этот звук. — Всё в порядке, Ира. Не волнуйся… Да, я помню о завтра… Конечно, в семь. Я не опоздаю. Жди. Он положил трубку, сделал паузу, изображая задумчивость, и только потом «заметил» Уму. На её лице была маска служебного равнодушия, но глаза — широко открытые, тёмные — выдавали шок. Она всё слышала. — Отчёты, товарищ капитан, — её голос был деревянным. — Положите на стол, — ответил он, не глядя, снова уткнувшись в бумаги. И добавил, будто мимоходом: — И подготовьте, кстати, справку по топливному расходу за прошлый квартал. Срочно. Это была мелкая, бессмысленная задача, унизительная для её уровня. Наказание за то, что она услышала то, что должна была услышать. Он видел, как она сжала губы, кивнула и вышла, стараясь идти ровно. Его собственное сердце бешено колотилось, выстукивая ритм: «подлец, подлец, подлец». Вторым актом стала шаль. Он «забыл» её на спинке своего стула после ухода «Ирины», которую Ума, разумеется, не видела. Ума пришла утром с теми же отчётами и замерла на пороге, уставившись на клочок чуждого, женского шелка, нелепо контрастировавший с суровым камуфляжем кресла. Запах — цветочный, навязчивый — витал в воздухе. — Вы что-то хотели, Уманова? — спросил он, поднимая на неё ледяной взгляд. — Нет… То есть, отчёты, — она с трудом отвела глаза от шали, подошла к столу. Её рука дрожала, когда она клала папку. — Кто… это? Вопрос сорвался с губ против её воли. Нарушение субординации. Проявление личного интереса. То, чего он и ждал. — Это не вашего ума дело, рядовой, — отрезал он, и в его голосе прозвучала опасная, предупреждающая нотка. — Выполняйте свои обязанности и не лезьте в личную жизнь командиров. Вам ясно? Она побледнела ещё больше, кивнула и почти выбежала из кабинета. Бизон дождался, пока шаги затихнут, затем схватил эту проклятую шаль, скомкал и швырнул в дальний угол. Его тошнило от этого запаха, от этой дешёвой театральности. Но это работало. Он видел, как трещала её уверенность. Как в её взгляде, помимо боли, появлялось недоумение. Она не могла сопоставить того нежного, разрывающегося между долгом и чувством человека в архиве с этим холодным, резким командиром, у которого в кабинете пахнет чужими духами. Самая изощрённая пытка для неё началась потом. Вечером того же дня он застал её одну в тире. Она стреляла, яростно, почти без прицела, пытаясь заглушить боль действием. Он подошёл сзади, так близко, что почувствовал, как она напряглась. Молча взял её руки, поправил стойку. Его пальцы обхватили её запястья. — Ты промахиваешься, — прошептал он ей в ухо, и в его шёпоте не было ни тени дневной холодности. Была та самая, обманчивая нежность. — Не потому что не умеешь. Потому что думаешь не о мишени. Она замерла, не в силах ни вырваться, ни обернуться. — О чём же мне думать? — её голос дрогнул. — О справке по топливу? Или о том, что вы теперь заняты по вечерам? Он позволил себе короткий, беззвучный вздох прямо у её виска. — Я занят всегда. Но некоторые вещи… важнее. Даже если их приходится прятать. Даже если для этого нужно… казаться другим. Он снова дал ей ложную надежду. Намёкнул, что эта «Ира» — часть какой-то сложной игры, маскировки. Он почувствовал, как её тело слабеет, как она откидывается назад, прижимаясь к его груди. Её дыхание вырвалось сдавленным всхлипом. — Я не понимаю тебя, — прошептала она, и в её голосе была уже не обида, а отчаянная мольба. — Я сойду с ума. — Тогда сойдём вместе, — ответил он, целуя её в шею, зная, что это последние поцелуи перед казнью. — Просто… верь мне. Хоть немного. Хоть до завтра. И она поверила. Снова. Потому что альтернатива — признать, что всё было ложью, — была невыносима. Он держал её в подвешенном состоянии между адом предательства и раем ложной надежды. И с каждым таким эпизодом, с каждой «уликой» и последующим «тайным утешением», её психика истощалась, а его собственная вина становилась таким чудовищным грузом, что он иногда ловил себя на мысли о том, как бы подлинно исчезнуть, чтобы не доводить этот спектакль до конца. В отчёте в Управление той ночью он написал: «Симптомы измены внедрены. Реакция объекта — острая эмоциональная нестабильность, сочетающаяся с попытками рационализации и цеплянием за оператора. Зависимость достигла патологического уровня. Финальный акт (демонстрация измены) может быть осуществлён в течение 48 часов с максимальным разрушительным эффектом.» Он отправил отчёт и долго сидел в темноте, глядя на свет в окне её казармы. Через сорок восемь часов он должен был убить в ней всё. А пока… пока он должен был пригласить её к себе вечером. Под предлогом «обсудить одно личное дело». И там, в его квартире, где ещё пахло её шампунем с прошлого раза, он должен был при ней взять трубку и договориться с «Ирой» о встрече на завтра. Последний, контрольный выстрел. Встав, чтобы идти приглашать её, он почувствовал, как подкашиваются ноги. Он был больше не оператор, не командир, не любовник. Он был убийцей на последнем подходе к жертве. И единственное, о чём он сейчас думал, было то, успеет ли она возненавидеть его достаточно сильно, чтобы выжить после того, как всё кончится.