Крипта

Наступила самая изощрённая фаза операции — стабилизация кошмара. Жизнь превратилась в безупречно отрепетированный спектакль, где каждый жест, каждое слово было частью сценария. Бизон более не был просто оператором. Он был режиссёром, сценаристом и главным актёром в пьесе, где Ума исполняла роль влюблённой, немного наивной подчинённой, которой «повезло» с вниманием командира. Всё было по плану. Точнее, по его новому, извращённому плану. Он стал «давать ей поблажки» на людях. Разрешил носить камуфляж чуть свободнее, сделал вид, что закрывает глаза на мелкие нарушения. В столовой мог пройти мимо её стола и, будто невзначай, положить перед ней дополнительную порцию фруктов. Жест «заботливого покровителя». Отряд это видел. Шёпоты, усмешки, завистливые взгляды — «Ну что, Ума, греешься под крылом у капитана?» Она, следуя его инструкциям, играла смущение, иногда лёгкое раздражение, но никогда — гордость или вызов. Она изображала ту самую «дуру», которой, по его легенде, должна была казаться. Однажды после занятий он оставил её одну чистить оружие в учебном классе. Сам же через полчаса «случайно» зашёл туда с лейтенантом Гордеевым. Увидев её, сделал строгое лицо. — Уманова, почему до сих пор здесь? Работа должна была быть закончена час назад. — Виновата, товарищ капитан. Задерживаюсь, — она опустила глаза, изображая покорность. — Ладно, — он махнул рукой, демонстрируя снисходительность. Потом обернулся к Гордееву: — Видишь, лейтенант? Даже лучших приходится подгонять. Иди, Уманова. И чтобы завтра такого не было. Когда она, собрав вещи, вышла, Гордеев кашлянул: — Капитан, разрешите вопрос… Вы очень… лояльны к ней в последнее время. Бизон посмотрел на него ледяным взглядом, в котором читалась опасность. — У каждого командира свои методы, лейтенант. Она — ценный кадр. И требует особого подхода. Всё остальное — не вашего ума дело. Ясно? Гордеев сглотнул и отдал честь. Сцена удалась. Слух о «особом подходе» и «ценном кадре», которому можно всё, пошёл гулять по части, достигая и ушей Умы, укрепляя её в роли избранницы, живущей по особым правилам. По вечерам, в его кабинете или квартире, проходили их «брифинги». Он сажал её перед собой, как ученицу, и давал инструкции на завтра. — Завтра на разводе я сделаю тебе замечание за нечищеные ботинки. Ты должна будешь выглядеть расстроенной, но не огрызаться. Поняла? — Поняла. — Потом, после ужина, подойди ко мне «случайно» у штаба и спроси про график стрельб. Будь… немного растерянной. Как будто нуждаешься в моём руководстве. — Хорошо. Она слушала, кивала, запоминая. Он превращал их связь в набор служебных протоколов. И самый чудовищный «ритуал» начался после этих инструкций. Он требовал от неё «доказательств лояльности». Не словами. Действиями. Он придумывал мелкие, унизительные задания: принести ему чай и сидеть молча, пока он его пьёт; раздеться и просто стоять перед ним, пока он «проверяет» несуществующие синяки или царапины после тренировок; рассказывать ему самые постыдные страхи из детства, пока он молча слушает, оценивая. Это была не близость. Это был акт подчинения. И она выполняла всё с пугающей, механической точностью. Её глаза во время этих ритуалов часто были пустыми, будто сознание отключалось, чтобы не видеть всего ужаса происходящего. Но потом, когда он, удовлетворённый, разрешал ей «отдохнуть», она цеплялась за него в постели с такой животной, отчаянной силой, как будто в этом физическом контакте было её единственное спасение от той робота, в которого он её превращал днём. Через две недели он устроил ей проверку. Через «Иру», то есть капитана Светлову, в часть поступил «анонимный сигнал» о якобы неподобающих отношениях капитана Тарасова с подчинённой. Назначили формальную беседу с замполитом. Сценарий был таков: Ума должна была, рыдая и краснея, признаться в «несчастной влюблённости» в командира, взяв всю «вину» на себя, чтобы «не подводить капитана, который только пытался её образумить». Перед кабинетом замполита он схватил её за локоть в пустом коридоре. — Помни, что ты должна сказать? — Помню, — она кивнула, её лицо было бледным, но спокойным. Слишком спокойным. — Повтори. — Я влюбилась. Назойливо преследовала вас. Вы, как хороший командир, пытались мягко отвадить, проводили «воспитательные беседы» наедине. Я всё неправильно поняла. Виновата. Он смотрел на её безжизненные глаза, произносящие эту галиматью, и внутри всё переворачивалось. Это была его победа. Абсолютная. Она готова была публично унизить себя, чтобы защитить его легенду. Он достиг вершины манипуляции. — Хорошая девочка, — он машинально погладил её по голове, как пса, выполнившего команду. — Иди. Она отправилась на казнь. А он пошёл в свой кабинет, сел за стол и… ничего не почувствовал. Ни удовлетворения, ни триумфа. Только ледяную, всепроникающую пустоту. Он включил скрытую прослушку, подключённую к кабинету замполита. Слышал её голос — дрожащий, но чёткий, выговаривающий заученный текст. Слышал снисходительные увещевания замполита. Всё шло идеально. Когда она вернулась, он не спросил, как прошло. Просто открыл нижний ящик стола и вынул шоколадку — дешёвую, солдатскую. Положил перед ней. — Молодец. Она взяла шоколадку, не глядя на него, развернула и отломила кусочек. Ела медленно, механически. Потом подняла на него глаза. — Я хорошо сыграла? — Блестяще. — Значит… я полезная? — в её голосе прозвучала слабая, жалкая надежда. Она уже не спрашивала, любит ли он её. Она спрашивала, полезна ли она для его «операции». Так глубоко он её опустил. — Да, — сказал он, и это было самое горькое слово, которое он когда-либо произносил. — Ты очень полезная. Она кивнула, и в её глазах на секунду мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Потом потухло. Она доела шоколад, встала. — Разрешите идти? — Иди. В ту ночь в отчёте для Управления он написал: «Объект прошёл стресс-тест на лояльность, взяв всю вину за «компрометирующую связь» на себя. Готовность к самопожертвованию в рамках внедрённой легенды — абсолютная. Деградация социальной личности и критического мышления соответствует прогнозам. Рекомендую поддерживать текущий режим контроля без эскалации. Цели операции достигнуты в полном объёме. Дальнейшее наблюдение подтвердит необратимость изменений.» Он отправил отчёт, выключил свет и сел в кресло, глядя в темноту. Перед ним стояла пустая обёртка от шоколада. Он взял её, разгладил на колене. Блестяще. Полезная. Эти слова висели в воздухе, как яд. Он уничтожил в ней личность, любовь, гордость. И построил на руинах идеального солдата для своей мрачной игры. Но этот солдат с каждым днём всё больше напоминал пустой сосуд, ходячую оболочку. И вскоре, он чувствовал, в этой оболочке не останется ничего живого, что могло бы его интересовать. И тогда операция потеряет для него всякий смысл. Он боялся этого дня. Потому что когда она окончательно превратится в робота, ему нечего будет наблюдать. И ему придётся остаться наедине с собой — с режиссёром, который уничтожил единственный живой спектакль в своей жизни, ради которого стоило выходить на сцену. Театр абсурда продолжался. Но главный актёр начал понимать, что пьеса ведёт в никуда. И занавес, когда он упадёт, накроет одного его — в пустом, тёмном зале.