Помни, что прах ты...

«…судьи должны хорошо исследовать,

и если свидетель тот ―

свидетель ложный,

ложно донес на брата своего,

то сделайте ему то, что он умышлял сделать брату своему;

и так истреби зло из среды себя;

и прочие услышат, и убоятся,

и не станут впредь делать такое зло среди тебя…»

Книга Второзаконие. Глава 19

Над площадью сгущались тучи. Вполне обычные, дождевые, хотя и злобы, и ненависти здесь тоже было вдоволь. Пахло серой, влажной землёй, железом и свежевыструганным деревом. Вдоль эшафота теснились сотни демонов — горожане, фермеры, бедняки из Катакомб, прислужники дворца и богатых домов Ада — собирались в огромную пульсирующую толпу. Она тихо гудела роем разъяренного улья, меняя тональность в зависимости от того, кто появлялся на балконе дворца. В грязи копошились пугающего вида многолапые, а порой и многоголовые твари. Кашель, крики сновавших в толпе демонят, рычание, неясные возгласы, хлопанье и шелест крыльев ― всё сливалось в единое месиво звуков. Над площадью, закрывая её полутенью, нависал высокий каменный балкон, где собралась иная часть толпы ― та, что причисляла себя к благородным, именитым. Кто являл собой двор сатаны. Ярмарка тщеславия. Давид знал ― это одна из причин, почему Анхея не любила подобных шумных сборищ. Всегда предпочитала держаться позади, хотя в последнее время их участие в придворной жизни Ада стало обязательной ежедневной программой. Но ангелесса все никак не могла найти и занять свою нишу среди демонской знати, пусть Давид и надеялся, что однажды она станет частью этого мира. Она, заметив внимание мужа, покосилась на него, но снова быстро отвернулась, устремив взгляд поверх толпы. Чтобы не смотреть. Не видеть. Интриги, хитросплетения заговоров и предательства были частью их жизни — игрой, в которую Давид учился играть с детства, делать ставки и изящно выигрывать во многих случаях. Впрочем, удовольствия он от этого не получал. Скорее дворцовые интриги вызывали раздражение. Но он мирился с ними как с неотъемлемым злом мира двора сатаны. И сейчас Давид с безразличным видом смотрел на эшафот, блуждая в неясных, разнообразных мыслях. Слишком многое собиралось в единый комок долгие годы, столетия и сейчас должно было разрешиться одним ударом меча. Должно было, но не разрешится. Лишь получит отсрочку, а сам он — временное облегчение. Точно застарелую рану в очередной раз опорожнят от гноя. А потом этот гной начнёт собираться заново, возможно, уже даже в другом месте. Но сама струпная болезнь не уйдёт. Он уже давно смирился с этим. И не знал способа переиначить привычный для Ада ход вещей. Интриги, заговоры — всё оставалось неизменным. Лишь временами получая короткую передышку. Как сегодня. Сейчас отправится в Небытие один из его сторонников. Один из предводителей партии, которая бы страстно желала увидеть его в этом кресле, которое сейчас будет занято совсем юным владыкой. Изощрённая, жестокая ирония. Потому что сам Давид не желал ничего из этого. И убедил себя в необходимости — обезглавить верхушку собственных сторонников. Отчасти в буквальном смысле. Чтобы дать Аду зыбкий, но мир. И возможность продолжать восстановление, которое было так нужно сейчас, спустя почти год после завершения Апокалипсиса. После двух столь страшных войн и колоссального числа смертей. Непопулярное желание, о котором шептались за его спиной — кто громче, кто тише. И была вторая ― глубоко личная причина. Вернее, первая, а политика была уже вторична. Давид мстил. Заигравшись в своих придворных играх, те, кто желал посадить его на трон, посмели затронуть, вовлечь в свои интриги самое дорогое для него. Её. И он был готов за это убивать. И убивал. Все эти месяцы, как они с Анхеей вернулись с Земли в мир бессмертных, а он начал налаживать отношения с Люцифером. Убивал тех, про кого узнавал, до кого мог дотянуться. Собственными руками, руками палачей, руками стоявшего теперь рядом с ним Рена ― ставшего демоном, недавно выпустившегося из Школы и взятого телохранителем на службу. Чтобы ни у кого даже мысли не могло бы возникнуть о том, чтобы снова затеять какую-либо подобную интригу. А ещё понимал, что это лишь затишье. Что на смену одним придут другие. Что это, скорее всего, даст лишь несколько десятилетий передышки. Но даже от столь малого он не собирался отказываться. Давид хотел защитить свою семью, своих близких. За спиной раскрылись двери — и все на балконе склонили головы, приветствуя Люцифера и его неизменную спутницу. Склонился вместе со всеми Давид, а рядом и Анхея, которая не сразу приняла правила игры. Уж слишком сильна была в ней ангельская гордость. В итоге и это стало ее уступкой — соблюдать правила короны. Правда, было удивительным то, что она сумела сохранить невозмутимость на лице — быть может потому, что Давид вовремя сжал её руку. Все эти игры были такими мелочными… Да, с большими ставками. Но смутное ощущение детей, делящих игрушки, пока за окном идёт настоящая война, не отпускало. Склонил голову и Рен, который словно стал еще одной тенью Давида — но телесной, внешней. Ему было глубоко наплевать на эти публичные церемонии, на гулкие, неровные крики толпы, на Люцифера, который излучал ледяное великолепие. Всё это для него было маскарадом. Игрой, в которую он не хотел и не собирался играть. И сейчас был здесь не ради этого. Он терпел ради Давида. И ради Анхеи. Молча. Без лишних слов. Без лишних движений. Только анализируя, только наблюдая, только готовясь к следующему ходу. — Всё готово, — обратился к Люциферу Вельзевул. Глаза старого воина горели мрачным огнëм, но в глубине их сквозило удовлетворение. Он кивнул своему воспитаннику. Уверенно, по-отечески гордясь за него. — Госпожа, — с достоинством, прохладно поприветствовал Вельзевул Саломею. Все при дворе знали: она не нравилась ему ― так быстро занявшая место погибшей в Апокалипсис Ости, которая была Вельзевулу более симпатична. И ещё больше ему не нравилось то, как относился к ней Люцифер и как она относилась к тому. Но повлиять на прежнего своего питомца не мог. Кажется, королю это было только на руку. Он даже в такой мелочи демонстрировал всем полное превосходство и всесилие. Владыка Ада медленно перевёл равнодушый взгляд с Вельзевула на толпу. — Полагаю, пора начинать, — бросил он коротко. Давид обратил взор в сторону эшафота. Там несколько стражников выводили Антари. Он шёл сам, но на голове демона был холщовый мешок. Камзол был расстегнут, и из-под него торчала грязная рубашка в кровоподтеках. Краем глаза он заметил, как бледность на лице Анхеи усилилась. — Средневековые методы, — с раздражением прошипела она едва слышно. Лицо Рена на мгновение тронула ехидная усмешка — та самая, что появлялась только тогда, когда он был готов высказать что-то особенно ядовитое. Но сейчас он всё же сдержался, лишь медленно приподнял бровь, словно говоря: «А чего ты ждала? Цветов и фейерверков?» Он чуть склонил голову набок, невольно отметил, как посматривает время от времени в сторону Давида и Анхеи Саломея. Глаза Рена блеснули красным в полумраке, а рука машинально потянулась к карману за сигаретами. Но, вспомнив, где находится, Грэй остановился, поморщившись от неудовольствия. Курить рядом с сатаной во время казни было бы… неподобающе. Впрочем, по большому счёту, Рену было плевать на подобные формальности, но сегодня он решил всё же играть роль «хорошего солдата». Давид ну очень просил. В этот момент узника ввели на эшафот. Стражники действовали быстро, без лишних церемоний: один из них резким движением сорвал мешок с головы демона, другой толкнул его в плечо, заставляя стать на колени. Антари повалился, разогнулся и замер на мгновение, щурясь, всматриваясь в толпу и в «дворовую» свору на балконе. Лицо его исказилось от ярости. Давид едва смог сдержаться от грязного ругательства. Уже не раз он успел пожалеть, что не оторвал ему голову ещё когда тот заявился на кладбище — в Англии, почти пять лет назад. Скольких проблем можно было бы избежать. Украдкой взглянув на Анхею, видя, как подрагивают её крылья, Давид сжал ей руку и, пряча от посторонних шёпот в рёве толпы, обронил: — Недолго… — обещая одним словом, что они уйдут отсюда при первой же возможности. И снова обернулся к Антари. Отчасти сетуя, что не может привести приговор в исполнение сам. Ощущая на себе пристальное внимание Люцифера. И всем сердцем желая поскорее забрать жену и убраться отсюда. — Это мы его убиваем. Я, но чужими руками, — вдруг проговорила Анхея с трудом. Её голос вряд ли мог услышать кто-то, кроме Рена и Давида. — Это… неправильно. Гадко. По лицу последнего скользнуло недоумение, немой вопрос: «Почему?» Но задать его сейчас он не мог, подозревая, что ответ не будет простым. И пока ограничился кратким: — Вся вина — на нём. Рен, старательно поддерживая видимость безразличия, лениво повернулся в их сторону. — А что, по-твоему, правильно в этом цирке? — тихо прохрипел он, чуть дёрнув крыльями от раздражения. — Ох, ты не лучше, — огрызнулась Анхея. — Ничего не правильно. Все… не знаю. Мне его жаль. Она не смотрела на Рена. Не смотрела на Давида. Взгляд ангелессы был устремлен на Антари, над которым глашатай зачитывал длинный перечень его преступлений. Только из-за ропота толпы не было слышно почти ничего. Впрочем, судя по всему, никому на балконе не было любопытно, что именно вменяют изменнику. Саломея с кривой улыбкой что-то шептала Люциферу. И тот с удовольствием её слушал, не обращая уже ни на кого и ни на что внимания. Грэй, проигнориров выпад ангелессы, криво покосился в сторону сатаны и просунул руки в карманы плаща. — Жаль того, кто представлял прямую угрозу тебе и твоему мужу? — сухо поинтересовался он у Анхеи. — Рен, — тихо сказал Давид, — не здесь. Прошу. Он крыльями почувствовал на себе взгляд Вельзевула — тот не упускал случая напомнить Давиду о его истинном месте во дворце — там же на плахе рядом с Антари. И сейчас, когда по толпе гулял ропот, а на эшафоте стоял старый соратник отца, обсуждать непростые вещи не хотелось. Всё должно было закончиться сейчас. Тогда Люцифер позволит ему принести присягу. И можно будет вздохнуть немного спокойнее. Такова была его плата за возможность добиться спокойствия и безопасности для семьи, дома. Анхея замолчала и незаметно, скрыв движение за широкими рукавами платья, потянулась к его ладони и мягко сжала, сочувствуя и ему. Казнь генерала была последним шагом перед тем, что должно будет навсегда отсечь прошлое от них. Давид сжал её руку в ответ. Мысленно благодаря. И тщетно приказывая голосам в голове замолчать хоть на несколько минут — они раздирали его претензиями и сомнениями, каких ему не приходилось выслушивать с того времени, когда он окончательно принял решение о присяге. «Лжёшь… лжёшь… Себе же лжёшь…» ― скрежетало в ушах. ― «Ты просто бежишь. Снова. Всегда убегал. Трус. Трус…» Между тем глашатай закончил зачитывать приговор, оскалился в ухмылке, пнув Антари ногой — мелочный жест ничтожного придворного, что был рад проявить силу над обессиленным и поверженным. — Тебе милостиво предоставили последнее слово. Говорить будешь? Генерал, не опускавший голову в течение всей речи, повернулся на мгновение к балкону. Глаза презрительно прищурились, когда он поймал взгляд Люцифера. — Каждый день под властью сына и внука узурпатора — похоронный звон по Аду, по каждому из вас, — голос Антари разлетался над площадью. Присутствующие затихли, внимательно слушая. — Я искал справедливости для каждого. Не только для себя. Вашего истинного владыку ― силу, способную покорить весь мир ― предательски свергли, приговорив королевство к упадку. Так кто из нас изменник? Тот, кто хотел вернуть власть истинному сатане? Или тот, кто отправил меня на эшафот? Он оглядел толпу, облизнув бледные губы. Задержался на лице чумазого, голубоглазого демонëнка-беспризорника, затаившегося под кривобоким торговым лотком. Развернулся обратно. Нашёл на балконе Давида и криво усмехнулся. — Трус… Трус и предатель! — хрипло, надорвано воскликнул он, оттеняя голоса демонов-теней. — Твой отец умер бы от ярости и гнева. Так иди до конца, изменник! Склонись перед ним, как собака! Отрекись от наследия своей семьи! Последние слова потонули в шуме и гвалте демонов, стоявших у эшафота. Кто-то возмущался, кто-то освистывал, но были и те, кто ободрял Антари. Давид скрипнул зубами. Контролировать себя становилось всё сложнее. А собственные чувства хлестали больнее слов. И более всего — то, что в чём-то Антари… был прав. А Вельзевул лишь криво усмехнулся в презрении и торжестве. — Надо было вырвать ему язык, — сказал воевода негромко. — Своими заунывными воплями он ещё в застенках наскучил. Впрочем, даже от них есть польза. Болтовня изменников порой полезна. Сразу видно, кто в толпе думает излишне громко. Давид почувствовал, как Вельзевул, присматриваясь к волнующемуся демонскому морю, откуда раздавались крики тех, кто поддерживал приговорённого к смерти изменника, зацепил краем взора и его самого. Глаза Вельзевула блеснули, как у хищника, уловившего слабину в матёрой добыче. От этого злость внутри Давида начинала новый виток, подавить который было еще сложнее. Антари ещё что-то кричал, пытаясь подняться на ноги, но палач схватил его за плечо и толкнул к плахе обратно. Обессиленный пытками и оковами, тот не сопротивлялся — упал на деревянный помост, а потом сам положил голову на деревянную колоду. Давид увидел, что он закрыл глаза, готовый к смерти. Видел, как беснуется толпа, в безумии своём напирая друг на друга. Смотрел, как стража пытается оттолкнуть демонов от эшафота. И не отвел глаза, когда палач поднял меч и резко опустил. Над площадью раздался свист рассекающего воздух лезвия, а потом ― омерзительный чавкающий звук разрывающейся плоти. Кровь хлынула потоком на деревянный настил, потекла по доскам, впитываясь в предусмотрительно разбросанные опилки и солому. По толпе прокатился вздохом гул. Отвернувшаяся в последний момент Анхея заставила себя посмотреть. Наверное, чтобы понимать, что ждало их, если бы они согласились на заговор. Тело Антари лежало бесформенным кулем за колодой, а его голову за волосы приподнял палач и кинул в мешок. Словно кочан капусты. «Надо было ей остаться дома. Придумать что угодно — но не стоять сейчас здесь», — подумал Давид, глядя на жену. Где-то в глубине сознания теснились воспоминания о событиях далёких времён, казавшихся сейчас другой жизнью. В голове продолжал расходиться дикий вой. Сдавило виски. На языке появился солоноватый металлический привкус. По спине прошиб холодный пот. Всë сильнее становилось понимание, что надо уходить. Покинуть это место. А более всего хотелось увести отсюда Анхею. И после встать под водопад, чтобы вода выбила и унесла из головы всё оглушающее безумие. — Ты в порядке? — едва слышно шепнула она, заметив его взгляд. — Нет. Анхея перехватила его за запястье. — Я рядом. Мы вместе справимся, — она явно хотела сказать больше, но не могла. Слишком много чужаков вокруг. Вместо этого ангелесса добавила: — Скоро будем дома. — Скоро, — не слишком уверенно сказал Давид. Наблюдая за Люцифером и Саломеей, он не мог в точности просчитать, как именно продолжится день. Хотя и подозревал, что она утащит его в покои до утра. И надеялся на это, хотя обычно подобные повороты раздражали его. Но сейчас так нужен был покой. Он глянул в сторону Рена, не исключая ситуации, что будет нужно попросить его проводить Анхею домой. А ему самому, Давиду, придëтся задержаться во дворце, если вдруг возникнут неотложные дела. И так надеясь, что сегодня они не возникнут. — Вместе, — одними губами проговорила Анхея, будто прочитав его мысли. Пальцы на её плече сжались чуть сильнее. Взгляд Давида отразил печаль, нежность и сожаление. Говоря без слов. А в голове визжали на все лады демоны. Это была уже его казнь. Часть проклятия, которое он носил. За отступничество от идеалов отца и его сторонников следовало платить. — Как мы видим, казнь была неизбежна. Отступник остался верен своим идеалам, — раздался голос Люцифера. Он поднялся с кресла, выпрямился и продолжил, небрежно глянув на: — Корона благодарит тебя, князь. Теперь ты в праве просить меня о милости. — Государь? — вырванный из своих мыслей, Давид не сразу уловил, о чём говорит сатана. А потом наткнулся на насмешливый, торжествующий взгляд Саломеи, которая не сумела сдержать радость от этой мелочной, но значимой мести. — Есть ли то, о чем ты хочешь просить своего сатану? — Люцифер проговорил это с ударением, подчеркивая свое превосходство. Глаза Давида утратили на пару мгновений какое-либо выражение, стали пустыми и холодными. А в голове разошёлся хохот демонов: «Достойнейшая из наград для предателя. Достойнейшая… Ничтожество. А чего тебе стоило убить его? Вот прямо сейчас… Трус!» В глубине души Давид признал это. Он не ждал. Вернее, он ждал этого дозволения на прошение о присяге. Но не мог и помыслить о том, что просить ему придётся вот так — публично и сразу же после казни, ставшей для него откупом, платой. Давид признал: он хотел бы убить Люцифера сейчас. За это унижение. — Да, государь, — ответил он спокойно, лишённым эмоций голосом. — Я хотел бы просить вас о возможности принести присягу трону. Вам, Ваше Величество. Взгляды придворных прошили острыми кинжалами. Любители сплетен, умельцы, взбиравшиеся по головам, ждали, что ответит Люцифер, ведь от его решения зависела судьба Давида. И только он знал, что эта порка — формальность, которая и нужна была лишь как спектакль для публики. Пришедший с повинной бывший наследник престола, сын Азраэля нижайше просит о милости государя, который едва от матушкиного присмотра избавился — та еще потеха. — Ты доказал свою верность, — после недолгого молчания произнес Люцифер. — Я дам тебе эту возможность, Давид. — Я благодарю вас, государь, — Давид поклонился, отрешившись мысленно в этот миг от всего. Потому что грохот голосов в нём заглушил в этот миг всё. Снова возник металлический привкус на языке — привкус крови. — Полагаю, на сегодня все, — Люцифер протянул руку Саломее и, лениво отмахнувшись от советников, пошел обратно в замок. Следом за ним потянулись и остальные придворные. — Самовлюбленный… — Анхея заставила себя замолчать, но лицо ее раскраснелось от ярости из-за унижения мужа. — Не злись. Обычно такие быстро кончают и не слишком хорошо, — заметил едва слышно Грэй. — Если что, можно это и сейчас оформить. Я на себя возьму стражу, пока ты будешь чистить ему еба… — Рен… — как в пустоту выдохнул Давид. Одним словом выражая всё — немой крик, призыв умолкнуть. И тот послушно замолчал, не рискуя играть на нервах друга и патрона. Радужка на мгновение сверкнула красным, когда он переключился с удаляющихся силуэтов на Давида. — На сегодня будут ещё какие-то распоряжения, командир? — произнёс он, зажав в зубах такую желанную сигарету. Давид отрешëнно созерцал высокородную толпу, заметно оживившуюся после того, как Люцифера увели с балкона. Все обсуждали разное — кто состоявшуюся казнь, дела мятежников, вспоминая прошлые аналогичные события, кто политику, кто личные вопросы, кто просто дурь. Он понимал, что едва уйдëт с балкона в зал, к ним с Анхеей неминуемо подойдут. И не один. С обсуждениями, которых он не желал — ни потом, ни — тем более — сейчас. — Домой. Сатана будет «занят» до утра, — сквозь опустошëнность пробились робкие отзвуки чего-то живого — исполосованная хлыстом, но всё ещё живая гордость, злость. — Сегодня нам здесь больше делать нечего. Остальные могут идти в Мёртвую Топь поголовно. Анхея кивнула и протянула Давиду руку. Он уловил — в тайне она испытала облегчение: после казни оставаться во дворце и для неё было схоже с медленной пыткой. Знал, как ненавидит она пытаться поддерживать разговоры с теми, кого не хочешь видеть, и коротать время за карточным столом, пытаясь найти подходящую тему. Тратить время, хотя дома есть куда более важные дела. Грэй сделал затяжку, выпуская дым через нос. Лицо его напряглось, и Давид догадывался, почему, но обсуждать не хотел. По крайней мере сейчас. Держа Анхею под руку, он в последний раз оглядел толпу под балконом, ожидая, пока Рен докурит. Демоны расходились с площади неспешно. Растекаясь мелкими ручейками по улицам и переулкам, поднимаясь в воздух, разлетаясь. Редея, подобно полотну, в котором разрастались дыры. И, наконец, исчезли, втянувшись в кабаки и прочие заведения. — Полетели? — спросила Анхея и потянула в воздух за собой мужа. Не привлекая внимания, троица взлетела с балкона, устремляясь за пределы города ― к острову, к дому. Очень быстро покидая душную, раскалённую от ненависти и ярости площадь. Теперь, когда они остались втроём, тишина понемногу настигла их наконец ― звенящая и оглушающая. Давид летел, механически взмахивая крыльями. А разум его пылал, обращаясь понемногу в пепел, в прах. Чавкающий звук меча, усмешка Люцифера, последняя отповедь Антари ― обрывки мыслей смаковались демонами-тенями с чавканьем. Когда по сторонам потянулись острова, рассудок понемногу успокоился, когда никто уже не мог бы их услышать, Давид спросил Грэя: — Планы на вечер есть? — Шутишь? — фыркнув, уточнил тот, лениво взмахивая крыльями. — Уточняю. Серьёзно, — усталость и огромное напряжение, растерзанность, сделали обычно многоречивого демона лаконичным. — Если тебе нужно, чтобы я продолжал охранять вашу парочку этой ночью, так и скажи, — спокойно отозвался Грэй. — Потому что ты и сам знаешь, что своих планов, кроме как бухать, качать мышцы и проводить время за мольбертом, у меня нет. Давид рассеянно смотрел на клубы алого дыма, поднимавшиеся из расселин под ними. — Сегодня в городе будут разговоры. Послушаешь? Реакция на казнь Антари должна была быть. И она могла оказаться слишком опасной, чтобы закрывать на неё глаза. — Катакомбы могут полыхнуть. Слишком уж качнулась чаша сил. — Не удивительно, — проговорила Анхея. — Разве могло быть иначе? — Как скажешь, командир, — не стал отказываться Рен от возможности окунуться в кутерьму, которая выгонит из головы всё прочее, что снедало его. — Послушаю, проанализирую и, если что, разнесу всё к чёртовой матери. Он хмыкнул и добавил вопросительным тоном: — Ещё какие-то пожелания будут, или можно приступать? Мысли ворочались тяжело. Напоминая обрывки плоти. Демоны догрызали то, что осталось. Давид обратился к Анхее: — Тебя что-то беспокоило на балконе. Ты назвала казнь неправильной. Ангелесса закусила губу, поморщилась в задумчивости, вздохнула. — Нужно было… не знаю… Честнее было бы убить его самим. А не… этот варварский метод. — Не могу не согласиться с этим, — вставил свои пять копеек Рен. — Старый добрый нож под рёбра ― без лишних свидетелей… Анхея зашипела разъяренной кошкой, явно недовольная замечанием Грэя. — Карманный палач, — бросила она негромко в сторону. Давид же ответил не сразу. — Это не изменило бы ситуацию. Она и теперь не изменится в корне. Но голов, способных поднять мятеж сейчас, стало меньше. Во всех смыслах. Мятеж — последнее, что нам нужно. Нужен мир. Хоть какой-то. Люди говорят, что даже худой ― он лучше доброй ссоры. Я согласен. Казнь через закон придавит остальных, кто жаждет новый переворот. А мы сможем, наконец, жить спокойно. В интриги нас больше не втянут. «Ты кого в этом пытаешься убедить? Их? Или себя? — ехидно прошелестело нараспев в голове. — Отмазываешь совесть от предательства? Думаешь, оставят тебя и всех твоих в покое? Глупец… Самозабвенный глупец!» — Дальше станет только хуже, помяни моё слово, командир, — хмуро отозвался Рен. Остаток пути они провели в молчании, пока не приблизились к большому острову, на котором располагался родовой особняк. Замок. Его наследие ― последнее, оставшееся в распоряжении Давида после свержения отца и его собственного пробуждения. — Я вернусь сразу, как только соберу побольше информации, — проговорил Грэй, зависнув над землей. Кивнув, Давид ответил: — Ты ни в чём не ограничен — всё на твоё усмотрение. — Постарайся не убивать без надобности, — поморщилась Анхея. — Твоя кровожадность уже становится похожей на патологию… Рен на это лишь криво улыбнулся, резко взмахнул крыльями и полетел прочь. Прислушиваться к её советам он, конечно же, не собирался. Давид рассеянно наблюдал, как опускаются на камни поднятые порывом воздуха сухие листья. Путь до острова немного успокоил, подарив медитацию полёта. И теперь князь ощущал лишь колоссальную измученность, выпотрошенность, истерзанность. Вяло созерцая мраморную балюстраду балкона. За замком и вокруг него был разбит большой парк, который быстро привели в порядок, едва только Анхея согласилась поселиться здесь, на острове, в доме. «Их» доме ― очень быстро приучил говорить себя демон. За парком начинался небольшой лес, за годы без охоты наполнившийся дикими животными и птицами. Там, за каменным утесом, за которым текла река, со скалистых краёв срывались в неизвестную пропасть под островом водопады… Давид нежно приобнял Анхею, заходя в дом. Полумрак и прохлада холла избавляли от остатков головной боли и позволял выдохнуть. Больше не нужно было держать лицо. Они в безопасности. Вдвоем. Дома. Родовое поместье его семьи, сохранённое небольшой кучкой оставшихся преданными слуг во главе с демонессой Велерией, начинавшей своё служение их семье ещё во времена Давидова деда и со временем получившей статус домоправительницы, почти не изменилось за сотни лет. И во время отсутствия хозяев, Велерия, в неизменном ожидании возвращения хотя бы молодых господ, верно исполняла обязанности управляющего, продолжая своё служение в доме и по сей день. Только благодаря ее заботе замок оставался домом: высокие узкие окна с тяжелым бархатом портьер, мебель темного дерева, суровые лица предков, взиравшие с безмолвных портретов на наследника — это было его убежищем. «Их», — снова напомнил себе Давид мысленно, наконец расслабляясь полностью. В большом зале пылали дрова в камине. Дом всегда ждал своих хозяев. В открытые высокие окна задувал ветерок, неся из сада ароматы цветов и прохладу источников. Демон устало повел плечами и вслух проговорил: — Как ты, любимая? Я видел, что тебе тяжело. Всё же стоило остаться дома. Мне следовало отправляться туда одному. — Нет, я в порядке. И никогда не стану малодушничать — ты не будешь один, — возразила Анхея и покачала головой. — Я не представляю, каково пришлось тебе. И сколько ещё придётся вынести. Он коснулся губами ее руки, благодарный за эти слова. — Хочешь, спустимся в купальню? — ангелесса ласково улыбнулась. — Хочу, — с бесконечной нежностью и благодарностью он смотрел на неё. По губам его скользнула ответная улыбка — усталая, беззащитная, как вся его обнажённая сейчас душа. — Шепфа… Как же безмерно я хочу похоронить этот день, чтобы его не было. Давид обнял Анхею, прижался лбом к её лбу. Пытаясь прикосновением сказать то, на что не хватало сейчас слов. И замерев так на время. Умолкли до единого голоса в голове. Словно бы Анхея сказанным даровала ему помилование в их глазах. Её пальцы расстегнули первую пуговицу его рубашки, затем вторую и третью. Скользнули ниже по рельефной груди. — Тогда не вижу ни одной причины задерживаться, — прошептала она. Он таял. Перехватив руку Анхеи, Давид прижался губами к её ладони. Неизменно несущей покой и тишину. Где-то в глубине сознания часы жизни отмерили точку в конце очередной жизненной главы. И больше всего сознание тревожила мысль, что это лишь временное затишье. И мысль эту так хотелось загнать поглубже. Хотя бы сегодня. — Идём, — сказал Давид. Одним резким движением он снова привлек ее к себе и алчно, голодно поцеловал. От близости кружилась голова, желание поднималось обжигающей волной по телу, требуя выхода после пережитого. Злость оборачивалась в страсть, боль — в любовь… — Не торопись, — рассмеялась Анхея, чуть отстранившись. — У нас весь день и вся ночь впереди. Она одарила его таким многообещающим, опаляющим взглядом, что сердце сделало кульбит в груди. Протянула руки, чтобы Давид подхватил её, и жадно припала губами к его губам. И он, горячо осыпая её поцелуями, понёс жену в гостиную. В большом зале пылали дрова в камине — дом всегда ждал своих хозяев. — Как ты смотришь на то, чтобы отужинать в купальне, не покидать её до ночи, а после переместиться в спальню? — спросил он, целуя Анхее шею. Проводя по нежной коже кончиком языка, заводя его в ямку между тонкими ключицами. — Смотрю с удовольствием, — прошептала она, откидывая голову назад. — Киито! Пожалуйста, приготовь нам угощение внизу. На пороге возник слуга ― серое существо, очень похожее на иссохшее тело мертвеца. С той лишь разницей, что рожица у этого существа была скорее юная. Явился лишь для того, чтобы поклониться и снова исчезнуть, спеша исполнить поручения хозяев. — Если бы мы могли посвятить этому пару лет, смотрела бы ещё лучше, — вернувшись к поцелуям, прошептала Анхея. Давид не смог подавить тихий вздох. — Я тоже, любовь моя. Я тоже. Он очень хотел этого. И не мог, связанный обязательствами. Дожидаясь, пока известят, что всё готово, Давид присел на диван у стены, не выпуская Анхею из рук, не желая выпускать её из объятий хотя бы на миг. Усадив к себе на колени, он с нежностью заглянул в глубину её глаз. Рука демона легла ей на бедро, скрытое лишь тонкой тканью платья. — Я бы посвятил этому половину вечности. — Только половину? — Анхея тихо рассмеялась. — И куда же ты потратил бы вторую, любовь моя? Она обвила руками шею демона, притягивая ближе. Ее пальцы проникли под ремень, ловко расстегивая пуговицы и лаская кожу обжигающими прикосновениями. Спустившись ниже, ангелесса сжала рукой его возбуждение, с трудом сдерживая себя. Давид издал тихий стон. Рука его забралась под подол платья Анхеи, лаская, поднимаясь выше по внутренней стороне бедра ― туда, где было горячо. — А вторую половину… — глаза демона лукаво сверкнули. — Я бы разделил между спальней. Нашим садом. Тихими островами, что парят меж облаков. Любым местом, которое станет только нашим. Только для нас. Сохранит наши воспоминания, нашу страсть, ласки и стоны. Обнажив ей плечо, Давид принялся целовать открывшуюся белую кожу груди, спускаясь всё ниже. Слушая, как становится чаще дыхание и биение сердца Анхеи. С жадностью и нетерпением распаляя её страсть и желание ещё больше. — О, — выдохнула она. — Мне нравится… Ангелесса позволила ему освободить себя от платья полностью и рассмеялась. — Кажется, я поняла, почему ты настаивал на нем, — прошептала она ему на ухо. — Снимать его еще легче, чем надевать. Радужка демона стала красной, наполняясь жаждой, сдерживать которую становилось всё сложнее. — Ты разгадала мой план, — пророкотал он, лаская губами её шею. — У меня не было шансов. Заметив, как у дальней двери мелькнула и, кивнув, тут же скрылась с глаз прислужница, Давид встал, поднимая Анхею. И, скрыв её широкими крыльями от случайных взоров, понёс в купальню. Воздух там был пропитан ароматами трав и эфирных масел. Большую круглую купель почти до краёв наполняла вода, от которой поднимался лёгкий, едва заметный пар. Пышными высокими горами по глади растекалась пена. Тихо шелестели пузырьки, навевая расслабление. Осторожно, плавно Давид склонился у края купели, опуская Анхею в воду. Пальцы его скользнули по её грудям, цепляя налитые соски. Губы демона целовали ей плечи. — Ты меня балуешь, — проговорила Анхея, глядя, как он обнажается. Ее возбужденный с поволокой взгляд прошелся по его телу, наслаждаясь красотой того, что она видела. — Покажешь себя? — Покажу, всё покажу, — коварно мурлыкнул Давид, полностью освобождаясь от одежды. Неспешно, не спуская с Анхеи голодных глаз, он зашёл в воду, приблизился к ней. По крепкому совершенному телу стекали прозрачные капли. Тонкий золотой гвоздик в соске демона и колечко в крыле его носа поблёскивали в дрожащем пламени десятков свечей. Давид слизнул капельки с груди Анхеи. Всколыхнулась волна, увлекаемая широкими ладонями. Пальцы коснулись под водой бёдер ангелессы и пошли выше, лаская ягодицы. Давид потянулся к ней, с жаром накрывая её губы своими. — Мне тебя всегда мало, — проговорила она, отвечая на поцелуй. — Даже когда мы рядом, но не наедине, мне хочется ласкать тебя. Дарить тебе всю любовь. Анхея подалась бедрами вперед. Уже возбужденная и готовая к нему, требовательная и уверенная в своей власти над ним. Между ними уже давно не было тайн или умалчиваний — она научилась обнажаться перед Давидом полностью, отдавая и принимая взамен всего его целиком. — Позволь мне подарить тебе счастье, — прошептала Анхея, направляя его в себя ладонью. — Забвение. — Я с бесконечной радостью принимаю твой дар, — тихий плеск воды оттенял его голос. — Ты моя. Прекрасная, нежная. Такая горячая, огненная. Сминая её в объятиях, Давид приподнял Анхею и насадил на себя. Выдохнул, врываясь в разгорячённое, расслабленное водой тело. И принялся резко, глубоко входить в неё. Сжимая ладонями её попу, скользя по бархатистой коже — скользкой от пены и тем дающей особенные ощущения от касаний. — Моя любовь, — прошептала Анхея со стоном. В ее объятиях и ласках было так хорошо, что кружилась голова от бесконечного, всепоглощающего наслаждения. Она ловила его поцелуи, прижимаясь полною грудью к его груди, возбуждаясь еще сильнее от того, как жадно, глубоко Давид входил в нее. На пальцах демона выступили когти. Дразнящими движениями он осторожно водил острыми кончиками по её коже, надавливая, но не раня. — Ослепительная, как золотой рассвет. Удивительная. Я заберу каждый твой стон. И сделаю всё, чтобы ты кричала ещё громче в моих руках. Давид вовлëк Анхею в глубокий долгий поцелуй, толкаясь в ней с каждым разом всё сильнее и резче. Расплëскивая воду мириадами брызг, сверкающих в отсветах свечей. А потом резко вышел, в предвкушении сверкнул глазами. И погрузился в купель с головой. Припав губами к её лону, он принялся ласкать Анхею, придерживая её за бёдра. В горячей благоухающей нежными ароматами воде. Пальцы демона проникли внутрь. Всплески, лëгкие волны касались тела ангелессы, согревая, обволакивая. А прикосновения под водой дарили особенное наслаждение. И, похоже, демон мог продолжать так бесконечно долго. Она вздрогнула всем телом, когда очередное его движение языком вызвало новый виток удовольствия. Сжав пальцы в его волосах, Анхея прогнулась в спине и чувственно застонала. Требовательно подалась вперед, не в силах сдерживаться, мечтая только слиться с мужчиной в едином порыве наслаждения. — Хочу тебя, — простонала она со всхлипом. — Пожалуйста… Давид ощутил её желание без слов. Вынырнул, разбрызгивая воду. Озорные кудряшки прилипли ко лбу. Вода струйками сбегала с тела. Приобнимая Анхею за талию, он усадил её на свои бëдра. Резко вошëл и продолжил рваные, чувственные, сильные рывки в ней. Пальцы прошлись по спине вверх, к её крыльям ― намокшим, сверкающим подобно драгоценным камням от капелек воды. — Мой дар небес. Люблю тебя… — прорычал сквозь зубы демон. — А я тебя, — проговорила она в ответ. — Бесконечно. Беспредельно. Она прижалась к нему сильнее. — Наполни меня, любимый мой, — нежно попросила Анхея. Огненные, полыхавшие наслаждением глаза демона скользнули по ней. Перестав себя сдерживать, Давид с подрыком застонал, изливаясь внутри неё, стискивая с силой талию Анхеи и насаживая на себя до предела глубоко, касаясь губами её плеч. Пульсируя глубоко внутри нее, Давид чувствовал, как сладострастно выгнулась ангелесса, застонала и плотно обхватила его, пребывая в бесконечности наслаждения. — С тобой мне всегда так хорошо, — проговорила Анхея, тяжело дыша и устраиваясь в его объятиях. Она провела пальцем по глади воды, наблюдая, как медленно плывут по ней лепестки цветов. Удовольствие позволило забыть о случившемся, стереть и радостное зрелище казни, и мерзкие смешки придворных, и презрение Люцифера. — Какое счастье, что ты есть… — прошептал Давид. — Для меня нет мира, нет жизни без тебя. От этих слов по лицу жены скользнула тень. Заметив перемену в ней, Давид слегка нахмурился, обнимая любимую. — Анхи? Всё в порядке? Она откинула назад влажные волосы и придвинулась к нему ближе. Лицо её приняло привычное строгое выражение. — Я немного… чувствую себя в золотой клетке, — ангелесса постаралась сказать как можно мягче. Давид удивленно приподнял брови, не совсем понимая. — В золотой клетке? Но что именно не так? — с вниманием спросил он. — Не хочу оставаться твоим приложением. Я уже давно размышляла о том, как могу быть полезной, — спокойно покачала головой Анхея. — Околачиваться в салонах и сплетничать я не умею, но зато вижу, кому могу помочь. Она задумчиво поиграла кольцом на пальце. — Я хочу заняться благотворительностью, любовь моя, — слегка смутившись, но все же твёрдо сказала ангелесса. Из-за неловкости тон её стал холодным и отстраненным, словно Анхея вновь превратилась в чужую и неприступную. — Ты видел это сам… ох. Да даже сегодня. Эти демоны у подмостков, дети. Они страдают. Давид выслушал её. В голове его вяло, устало, но привычно начало разрастаться дерево детализации возможных дальнейших вариантов событий. Отдельно отметил, как изменилась её энергия, став более закрытой и прохладной. — Что именно ты подразумеваешь? Она неуютно поерзала. — У тебя… у нас огромный остров, — начала Анхея и потянулась к подносу с едой. — Было бы разумно, к примеру, занять его часть и организовать место для помощи тем, кто пострадал в Апокалипсис. Так? Заметив неопределённое выражение лица Давида, она поспешно добавила: — Если ты против, я пойму. И просто поищу другие варианты, где разместить приют. Некоторое время Давид размышлял, прикидывая, как это будет. Вспоминая схожее на Небесах и в человеческой практике. То, что организовали на базе «Адам» на Земле. — Хорошо, — кивнул он. — Можно попробовать. Но хочу сказать сразу: в Аду подобные практики почти неизвестны. Будь готова к тому, что в твоëм стремлении будут видеть корысть. Если у демонов что-то делается, обычно это делается за деньги, ценности, встречную услугу или обязательство. Я помогу оформить юридическую часть, чтобы вопросов не возникало. Что ответных обязательств нет. Либо же что они проговариваются с порога. Анхея задумчиво кивнула, развернулась и положила подбородок на влажный борт купальни. Палец её повторил рисунок мозаики. — Я не хочу создавать тебе сложностей, — уклончиво проговорила она. — Хочу сделать все сама. Тихо волнуя воду, Давид обхватил ее за плечи сзади, приобнял, прижимаясь щекой к её голове. — Я лишь хочу немного помочь тебе. Чуть-чуть. Это не сложность. Я всегда готов, — негромко сказал он. — Позволишь? Она неуверенно кивнула. — Не хочу, чтобы ты думал, что я сама не справлюсь. — Ты справишься, — мурлыкнул демон и поцеловал её в макушку. — Я уверен в этом. Уверен в тебе. Ты здесь хозяйка. Распоряжайся всем на нашем острове. Она прищурилась и наклонилась голову набок ― так что локоны волос разошлись змеями по воде. — Возможно, ты ещё успеешь об этом пожалеть, — то ли шутя, то ли серьезно заметила Анхея и положила ладонь ему на щёку. — Непременно успею пожалеть, — согласился довольный демон. Потянувшись к подносу, он подхватил два бокала и небольшой прозрачный кувшинчик с глифтом. Наполнил бокалы, протянул один Анхее. — За тебя, любимая. За твой успех. — Немного преждевременно, но все же… — она взяла бокал и благодарно улыбнулась. — Спасибо. За то, что всегда поддерживаешь. Давид склонился к ней. — Я люблю тебя, — проговорил он, целуя. — А ты поддерживаешь меня. Без тебя… плохо. Её брови взметнулись вверх. — Вот как? Никогда не думала, что изменила твою жизнь, — честно проговорила Анхея. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, насколько Давид горячий. — Ты изменила всё. И я не могу представить себя без тебя. — Хорошо, что тебе это нравится, — женщина запустила пальцы в его влажные волосы. Посмотрела в глаза, провела рукой по щеке демона и коснулась его губ. — Я ужасно рада, что ты невероятно настойчивый. И рада, что разделась тогда в поезде. Она весело рассмеялась вместе с Давидом, и в смехе обоих сквозила столь желанная расслабленность, жизнь. — Понравилось, как я тебя одевал? — Может быть, — хитро улыбнулась Анхея. — А тебе? — Определëнно, — задумчиво проговорил Давид, склоняясь губами к её шее. — Мне нравится. Одевать тебя. Не меньше, чем раздевать. Дорожка поцелуев шла по шее — на плечо. По коже побежали мурашки. — Как хорошо, что у тебя на это в запасе вечность, — шепнула она и нашла его влажные горячие губы.