Помни, что прах ты...

«Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.»

Матфей, 5:7

Анхея почувствовала, что Давид вот-вот будет дома, сильно заранее — еще при его приближении к острову. За годы жизни вместе она давно видела в нем что-то вроде собственного маяка, к которому стремилась. Но сегодняшнее его возвращение домой сулило непростой разговор. И дело было не столько в компании детей, сколько именно в одном ребенке. Барбас… Что скажет о нем Давид? Почувствует ли сходство или это лишь то, что захотели увидеть они с Велерией? Беспокойно Анхея посмотрела на себя в зеркало, оправляя платье и волосы, и не сразу решилась покинуть спальню. Вот только переживания эти внезапно смазались: проходя мимо гостевой спальни, она вдруг почувствовала энергию Рена и Мерулы. Они были рядом. Буквально за стенкой, где находилась душевая. Вдвоем. Анхея нахмурилась. Это не касалось ее. Грэй был взрослым парнем, который сам должен разбираться со своими сердечными делами. Только за переменами в настроении Рена было сложно уследить: то горевал об Анне, то прыгал в постель к очередной демонице. Маятником менял направление по одному щелчку. Постаравшись выбросить из головы эти мысли, она спустилась вниз как раз вовремя, чтобы встретить Давида в холле. Он выглядел будто немного расстроенным и потухшим. Уставшим. И самое странное в этой усталости было то, что она почти не уходила со временем, если вдруг удавалось выкроить несколько дней на отдых. Разве что немного и ненадолго ― возвращался прежний здоровый цвет лица, глаза начинали гореть прежним задором, интересом и неудержимой, бесконечной жаждой наслаждаться жизнью. Но потом все возвращалось на круги своя, стоило лишь ему вернуться к делам служебным. Словно именно они и являлись корневой причиной его состояния. Но сегодня вместе с усталостью в глубине его глаз сквозило и удовлетворение тоже. Вместе с тенью предвкушения. Давид плавно опустился на широкий балкон. Анхея вышла к нему навстречу и весело улыбнулась. Не важно, что происходило в жизни, каждый раз, когда ангелесса видела своего демона, все становилось хорошо. — Любовь моя, — шепнула она, сжав его руку и нежно коснувшись губ в поцелуе. Давид крепко обнял жену, ловя ее губы своими, замурлыкал что-то неразборчивое, но очень нежное, себе под нос, счастливо улыбнулся, скользнул взглядом по ее фигуре, задержавшись на платье. — Как же я безмерно рад тебя видеть, любимая. Давид залюбовался ею, подхватил Анхею на руки и закружил в лучах уходящего солнца. — Ты чудесно выглядишь, — с наслаждением сказал он. — Отдельно чудесно в этом платье. Надо будет, как выдастся свободный день, сделать еще несколько эскизов и заказать у мастера, чтобы пошили. Он коснулся губами ее обнаженной кожи на груди, на плечах. — Я так тебя люблю. — Я очень рада, что тебе нравится, — рассмеялась Анхея, подставляясь под его поцелуи. — И у меня есть для тебя сюрприз. — М-м-м, сюрприз. Люблю сюрпризы, — мечтательно протянул Давид. — Что за сюрприз, дорогая? Анхея чуть смутилась, размышляя, как и с чего бы лучше начать, чтобы поведать новость. — Это не такого рода сюрприз, — проговорила она ласково. — У нас гости. Маленькие гости. На лице Давида мелькнуло удивление. Он отвлекся от расцеловывания уже было ее живота сквозь тонкую ткань платья, с прищуром уставился на Анхею. — Гости? Ты решила устроить званый вечер? Сказала бы раньше. Никаких проблем не возникло? Вел тебе помогла? А кого ты решила пригласить? Последний вопрос прозвучал с какой-то особенной интонацией. Гости были не частым явлением в их доме. А если говорить совсем начистоту, то крайне редким. Дом азраэлевского рода не казался привлекательным местом для дружеских застолий и званых вечеров. А странные решения, принятые Давидом в последние годы и хозяйка замка ангелесса ― только увеличивали эту пропасть. — Не совсем, — покачала она головой. — Это дети из Катакомб. Я пригласила их погостить у нас. Просто… ты же видел, правил договор, который я тебе отправила. Это ужасное место. Не хотела их там оставлять. Давид замер, припоминая, по всей видимости, события сегодняшнего дня, помимо совета и привычной возни с законопроектами. — Ты… пригласила их прямо сюда? Разве речь не шла о приюте? Ты привела их прямо в дом? — Ты против? — сразу погрустнела она. — Не насовсем… Погостить. — Я… Перемена в выражении лица Давида моментально отобразила его колебания и сомнения. По всему было видно, что он определенно не готов был превращать в приют для беспризорников непосредственно собственный дом. Во взоре его было порядком неоднозначного, неуверенного. — Но почему ты не сказала раньше? И мы говорили о старом охотничьем домике на другом краю острова. — Я не хочу на тебя давить, но… — проговорила Анхея. — Давай ты сначала познакомишься с ними? Сомнения во взгляде Давида медленно перерастали в недовольство. Планы на сегодня определенно грозились пойти субантре под хвост. А потом демон снова посмотрел на Анхею… — Хорошо, — сдержанно кивнул он. ― Где они? Она взяла его за руку и потянула в столовую, где Велерия уже распорядилась накрыть ужин. Навстречу к ним выскочил Барбас, и Анхея обернулась с улыбкой к Давиду. Малыш замер, уставившись на демона перед собой. — Знакомься, это Давид, — ласково проговорила ангелесса. Барбас невольно сжался, сделал пару шагов назад. Замолчали в зале подростки. В воздухе повисло напряжение, натянутость опаски, если не откровенного страха. Сделать выводы ― пускай хотя бы и поверхностно, первичные ― из энергии хозяина острова не составляло особого труда. В дверях, следом за Барбасом, показался Йоррон. Привычно готовый начать любого рода диалог за всех как самый старший. За его спиной возникли и трое оставшихся демонят. — Здравствуйте, дети, — проговорил Давид, рассматривая маленьких неожиданных гостей. Он слегка поджал губы, а в глазах его промелькнула череда вопросов, которые он, очевидно, очень хотел задать, и… Давид побледнел, будто увидел призрака. Взгляд его стал рассеянным, устремленным словно вникуда, как всегда бывало, когда тени в его голове поднимали беспорядочный гвалт. Демон смотрел на младшего из детей. — Здравствуйте, господин, — негромко, но по-детски звучным голосом проговорил Барбас. С ошарашенным, совершенно растерянным видом Давид повернулся к Анхее. — У меня есть пара вопросов, но не уверена, что ты сможешь на них ответить, — усмехнулась она. — Для начала: чем ты занимался лет так десять назад? Давид открыл рот, но слова с его языка сорвались не сразу, засипев в первый момент где-то на выходе из горла. — В каком смысле? Я обретался в «Астрее». Ты же знаешь. Анхея поманила к себе Барбаса и присела на корточки, чтобы не возвышаться над ним. — Малыш, расскажи, где твои родители? С долей страха косясь на Давида, Барбас пробормотал: — У меня нет никого, — выражение его глаз стало пустым и холодно-отстраненным. От чего Давида передернуло еще сильней. — Моя мама… Ее монстры утащили. И земля тряслась. Вроде… Я плохо помню. А мне на шее и щеке больно стало. И кровь пошла. То, что ты сегодня лечила, появилось. Анхея ласково провела ладонью по его лицу, повторяя линию стянувшегося шрама. — Мне очень жаль, Барбас. Ты очень смелый мальчик, — проговорила она и посмотрела на Давида. Тот стоял с отрешенным видом, похоже, что-то сопоставляя у себя в голове. А потом нахмурился. — Анхи, ты что, подумала, что я… и он… Что я мог… — он замотал головой. — Нет, Анхи, это невозможно. Этого просто не может быть. Никак. — Вел сказала, что он очень похож, но не на тебя, — подправила его догадку ангелесса. — Я не думала… то есть я подумала, но у меня уже другая мысль. Вдруг он… понимаешь? Барбас вопросительно уставился на Анхею. — Ты помнишь своего папу? ― спросила она. Мальчик отрицательно мотнул головой. — Я был маленьким… Давид присел напротив мальчика, глядя на него с болью и странным вниманием, понемногу оттеняемым чем-то проникновенным, болезненным, преисполненным неверия и… Нет, это нельзя было назвать надеждой. Даже робкой ее искрой. Но… быть может… отголоском такой искры?.. Потом выпрямился. — Пусть остается, — коротко сказал он. Давид походил сейчас на большую тень, сгорбившись, будто на его плечи навалилась гора. И его состояние, когда он вернулся сейчас домой, можно было назвать цветущим садом в сравнении с той мервенной пустотой, что отразилась в нем сейчас. — Конечно, ты остаешься, Барбас, правда? — постаралась смягчить слова мужа Анхея. — Тебе у нас нравится? Демоненок настороженно следил за Давидом. Похоже, что он не знал ответа на этот вопрос. — Так нам можно взять пирожное или нет? — с усмешкой спросила Дамайя. — Я думала, вы уже едите, — удивилась Анхея. — А Велерия еще не разрешила вам? — Хозяин дома застал врасплох, — попробовал отпустить шутку Йоррон. И тут же прикусил язык, поймав на себе взгляд Давида. Вжал голову в плечи, переступил с ноги на ногу, похоже, порываясь сбежать или, по меньшей мере, отступить обратно за дверь. Но за спиной у него были девчонки и паренек младше него, и Йоррон остался на месте. Внимание всех четверых было приковано к Давиду. Становилось очевидно, что демонята уже давно привыкли ходить по грани, время от времени проверяя ее на прочность. И сейчас снова ощупали границы дозволенного. Анхея взяла Давида за руку и невозмутимо повела его к столу. — Рен и Мерула, кажется, заняты, не будем их ждать, — с легкой ноткой недовольства проговорила она. Давид, погруженный в свои мысли, похоже, не обратил внимания на эту фразу, пошел за своей княгиней. Присел на резной стул с подлокотниками во главе стола. Сгрудившиеся на другом конце демонята притихли, побаиваясь лишний раз что-то сказать или сделать. От демонов, подобных Давиду, им не приходилось видеть хорошего в жизни. — Если ты будешь сидеть с таким видом, я буду злиться, — едва слышно шепнула Анхея. — Потом можешь высказать мне все, что думаешь, Давид. Не пугай их. Хозяин дома вздохнул, в очередной раз приглядываясь к Барбасу, и постарался придать своему виду больше дружелюбия. — Расслабьтесь, — с легкой непринужденностью сказал он. — Я не субантра. Пирожные действительно вкусные. Я их тоже очень люблю. С этими словами он притянул к себе вазу с вафлями и взял себе одну, аппетитно захрустев корочкой. Концентрация напряжения на другом конце стола стала будто чуть меньше. Дети приглядывались к Давиду, подмечая какие-то одним им известные признаки опасного и безопасного. — Расскажете что-нибудь о себе? — попытался он завязать разговор. — Мы не причиним вашему дому урона, господин, — сдержанно ответил Йоррон. — Давид. Меня можно звать по имени. Совершенно спокойно, — предложил Давид и, встряхнув плечами, расслабился, располагающе улыбнулся своей привычной, хотя и усталой улыбкой. ― А как вас зовут, дамы и господа? Знакомиться, так знакомиться. ― Я Йоррон, ― парень повел крыльями, и в свете кристаллов-светильников, пепельный оттенок его крыльев приобрел слегка призрачный отсвет. ― Я тут за всеми присматриваю, господин. Давид понимающе кивнул, принимаясь за еду. Приглашающе снова указал на блюда на столе, намекая, что можно расслабиться, его не стесняться и, наконец, поужинать всем вместе. ― Ты полукровка? ― Мой дед был ангелом. А бабушка ― демоницей. Отец метис, ― пояснил Йоррон и тоже взял, наконец, себе на тарелку жареного мяса. — Где они сейчас? — спросила Анхея мягко. ― Война с Матерью взяла всех, ― губы парня дернулись. ― Мы с сестрой вдвоем остались. Он кивнул на зеленоглазую девочку с золотистыми волосами, такую непохожую с виду на демона. Но перья в ее крыльях были черные. — Мне жаль, — ответила искренне Анхея. Голос ее звучал тихо и нежно. — Моя мама тоже погибла тогда. Дети снова притихли. Каждого из них зацепило по-своему. ― Меня зовут Немия, ― проговорила золотокурая демоница. И потом добавила, будто предлагала привычно что-то: ― Тетушка Лериани увидела во мне дар целительницы. Она сказала, это ангельская кровь. — Это редкий дар. И его сложно освоить вне Школы, — заметила Анхея. — Ты же хочешь учиться? ― Хочу, ― совсем тихо ответила девочка. ― Мне хотели найти наставника. Но лекари учатся сотни, даже тысячи лет. В Катакомбах… мало кто готов ждать так долго. ― Зато потом сила целителя может быть удивительной, ― подбодрил ее Давид. ― Если, конечно, хватит терпения. Мне бы не хватило… Он широко улыбнулся ― с задумчивой ностальгией. — У тебя другие методы, — заметила ангелесса и попыталась скрыть улыбку. — Юридические, кажется. А если не помогают, то… Тут она рассмеялась, не сдержавшись. — А я Скамос, — проговорил темнокожий мальчик немного постарше Барбаса. — У меня со стихиями неплохо. Самый бесполезный дар… — Почему? — удивилась ангелесса. — Мне нравится. ― Стихийники нередко вырастают очень сильными. Особенно, если дар уже сейчас дал о себе знать, ― сказал Давид. ― Огонь? Земля? — Вода… точнее, лед, — дернул плечом парнишка. Давид искренне удивился его словам. Брови его поползли вверх. ― Ледяная сила у демона? Давно о такой не слышал. Похоже, что вас действительно собирали с конкретной целью на будущее. ― От нас можно получить много пользы, когда вырастем. Поэтому тетушка нас держала при себе. Хотя мы и калеки. Были, ― прагматично заметил Йоррон. Анхея не стала продолжать эту тему, но зато заметила, как Велерия заходит в столовую и улыбнулась ей. — Спасибо, — проговорила она одними губами. В уголках глаз демоницы едва уловимо проскочила мягкая улыбка. Она присела за стол посередине, с невозмутимым видом положила себе на тарелку еды, налила немного глифта и принялась ужинать. — Как прошел день? Устал? — спросила она Давида. Тот странно посмотрел на нее, повел рукой. — Дело движется. Медленно, но движется. Первичная версия законопроекта об интеграции Ада, Небес и Земли сегодня прошла. Люцифер утвердил и сказал, что «можно переходить к следующему этапу». Чего мне это стоило… Ацидумы так кровь не выжигают кислотой… Но… если так пойдет, окончательный вариант первого пакета законов и комментариев к ним примем через пару-другую месяцев. Сможем начать полноценную интеграцию с Небесами и Землей. — Мы будем дружить со смертными? — не удержалась от вопроса Немия. Давид развел руками, уже почти совсем вернувшись к своей привычной домашней бесшабашности. — Будем. Уже начинаем. — Да ладно… — усмехнулся Скамос. — А нахрена они нам нужны? — Потому что благодаря людям мы смогли спасти мир, — строго проговорила Анхея. — Благодаря двум смертным женщинам и одной Непризнанной. — Как это? — к сарказму в голосе мальчишки прибавилось неподдельное удивление. Распространенность подобного рода слухов в числе прочего не была отличительной чертой Катакомб. И по детям было видно, что все разговоры сейчас для них ― как глоток свежих новостей из большого мира, обычно им недоступного, да и не особо нужного. — А лекарство, которым вас вылечили, тоже сделала смертная женщина, — добавил Давид. — Но ведь смертные такие слабые и быстро умирают, — покачала головой Немия. — Так рассказывают старшие. Иногда попадают в Ад после смерти. А некоторые становятся Непризнанными. Она быстро смолкла. Очевидно, на этом ее познания о смертных заканчивались. — Все быстро умирают, — отозвалась Анхея. — Но вопрос в том, за что ты готов отдать свою жизнь. Йоррон усмехнулся ― уже недетским совершенно оскалом, недобрым, саркастичным. — А за что готовы вы? Ангелесса посмотрела на мальчика, раздумывая над ответом. — За справедливость, — проговорила она серьезно. — За любимых. Анхея переглянулась с Давидом, увидела, сколь сильно он преисполнен по поводу ее последнего высказывания широкой гаммой чувств — от любви до негодования. — Справедливость… — Йоррон махнул рукой. — Ее не существует. Если выйти за пределы дворца, сразу видно, что ее нет. — Разве мы сейчас не пытаемся жить иначе? — пожала плечами Анхея. — Вы одна, — юный метис, на четверть ангел, скривил губы. — Да и с вами еще не все понятно. Давид задумчиво слушал мальчишку, уже пытавшегося рассуждать, как взрослый. — Все начинается с малого, ― заметил он. ― Любое изменение. Часто это сложно. Но если не делать ничего, то и перемен не будет. Вы… можете помочь нам изменить ситуацию в Катакомбах. И вообще на нижних уровнях города. — Как это? — парень растерялся. — Помогать всем, кто в этом нуждается. Приводить их в приют или сюда на остров, — ответила Анхея. — Пойти учиться и стать лучше. Я очень хочу помочь всем вам. Она вдруг смутилась под взглядами детей. Казалось, что все ее убеждения — это глупость, ненужная никому утопия. Если уж малыши не доверяют ей, то что будет дальше? Кто вообще поверит?.. Демонята принялись перешептываться между собой, примеряя на себя слова Анхеи и Давида ― с разной степенью успеха, но уже понемногу задумываясь над реальностью описанных им перспектив. — А что нам за это будет? — меркантильно задала вдруг вопрос старшая из маленьких демониц. — Так в чем наша выгода? — Жизнь в лучшем мире? — уточнила Анхея. А Давид со странной подозрительностью во взоре слушал девочку. ― Как тебя зовут? ― спросил он, наконец. ― Дамайя, господин. ― Неплохая хватка, ― оценил Давид. ― Сразу задаешь вопросы по существу. Полагаю, планы на будущее уже тоже есть? Маленькая демоница пожала плечами. Глаза ее забегали. — В какой-то мере. Во всяком случае, смогу о себе позаботиться. — Чему учишься? — ощущение было, что Давид выспрашивает уже целенаправленно. Дамайя некоторое время размышляла, а потом все же решила ответить: — Я умею ходить тенями. А мои ножи всегда со мной. Давид медленно выдохнул, уставился на девочку с какой-то тяжелой задумчивсотью. Возможно сейчас вспоминая иную охотницу за головами, убийцу на службе у своего отца. — Это не лучший путь, — ответил он. — Он не заканчивается ничем, кроме смерти. Часто намного раньше, чем думаешь. И если ты считаешь, что этот путь ты сможешь пройти свободной, то сильно ошибаешься. Ассасины живут под давлением договоров всю жизнь. И эту жизнь нельзя назвать счастливой и длинной. У тебя есть шанс пойти другим путем. Девочка растерянно молчала. Как все остальные дети. Анхея вдруг вздохнула. — Я понимаю, что доверие нужно заслужить, — сказала она примирительно. — Но прямо сейчас мы просто ужинаем. Нравится? — Да, вкусно, — ответили нестройно дети. И покосились на добрую половину блюд, оставшихся нетронутыми. Потому что… они не знали, что это такое. Зато другая половина — сладости — была съедена почти вчистую. — А вафли еще есть? — весело спросил Барбас. — Вот здесь еще остались, — Давид подвинул вазу с вафлями, стоявшую на расстоянии вытянутой руки от него. И добавил: — На Земле их едят с кленовым сиропом. Велерия растревоженным взглядом следила за ними обоими ― такими похожими друг на друга. — Что? — тихо спросила у нее Анхея. — Лакомка на выпечку, — так же тихо ответила демоница. Глаза ее блестели. ― Даже щурится, когда прикусывает, так же. Шепфа, все крошечки как подобрал… Со стороны двери послышался шум. В столовую вошли Мерула с Реном. — Всем приятного аппетита и доброго вечера, — проговорила демоница, оглядывая каждого в зале ― торопливо, но внимательно и цепко. Анхея бросила на них выразительный взгляд. — Действительно, — пробормотала она, покосившись на Давида. Рен подхватил яблоко из вазы с фруктами и с аппетитом откусил его. — Что-то не так, княгиня? — нахмурившись, уточнил он. — О, все замечательно, просто хотела передать привет Исоонне. Как она там, кстати? — невинно проговорила ангелесса. — Кому? — не понял ее Рен, с выражением подлинного недоумения скривившись в лице. Анхея шумно выдохнула, но отвечать не стала, чувствуя, что может не сдержаться даже при детях. Давид вопросительно сдвинул брови. Про Исоонну им с Анхеей было известно. Как и про то, что Рен не склонен к забывчивости на ровном месте. Вечер приобретал все более странные черты. И за столом собралась самая необычная компания за долгое время в этом доме, какую только можно было вообразить. Мерула сидела с довольным видом, но тихо, не привлекая к себе внимания. Временами косилась на демонят, деликатно таская с блюд мелкие закуски. И стараясь не пересекаться взглядом с Давидом и Велерией. Впрочем, последним явно было не особо до нее сейчас. — Садись есть, — грубовато сказала Рену Анхея, не готовая спорить. — Потом поговорим. Грэй в легком недоумении пожал плечами, но возражать не стал, устраиваясь на своем, ставшем уже привычным, месте. Удивление на лице демона было совсем не наигранным. Вечер продолжился в неловком полумолчании, изредка прерываемом короткими фразами. Наконец, что-то взвесив про себя, глядя, как Барбас уплетает вафли, Йоррон сказал за всех: — Думаю, мы останемся тут. На пару дней. Все вместе. Посмотрим, что к чему. Если все так, как вы говорите, госпожа, мы подумаем. О том, что вы нам предложили. — Это мудрое решение, — отозвалась Анхея. — Но давай без «госпожи». Мне не нравится. — Как скажете, — усмехнулся парень. — Куда нам сейчас? — В купальню, — ответила Велерия тоном мягким, но возражать ей не захотелось. Демонята воровато засуетились. А потом внаглую забрали с собой остатки сладостей. Подавив комментарии, Велерия увела их мыться. — Все прошло… довольно мило? — оптимистично заметила Анхея, глядя на Давида. — Что думаешь? Тот пребывал в неоднозначном задумчиво-меланхоличном состоянии духа, непохожий сам на себя. — Это был… действительно сюрприз, — в голосе князя сквозила растерянность. — Извини, — с чувством проговорила ангелесса и пригубила глифт из бокала. — Нужно было тебя предупредить. Но это был экспромт. Давид вздохнул, хмуро перебирая вилкой в тарелке печеное мясо. — Да, вышло неожиданно. Много что… Но я рад, что это единственная неожиданность, с которой пришлось столкнуться. Анхея слегка расстроенно провела пальцем по краю бокала. Рен тихо прокашлялся и поспешил отпить немного глифта. Многозначительно посмотрел на ангелессу, мол, ты начнешь, как и хотела, или все-таки мне сказать? — Говори, — кивнула она тоскливо. Давид нахмурился сильнее. Цепко, внимательно уставился на Рена. — На выходе из дома Лериани нас встретили недоброжелатели, — сразу прямо начал говорить демон. — Их было слегка дохуя, но мы с ними разобрались. Очень быстро. И кое-кто из окружения Мерулы еще помог. В столовой стало тихо. И будто сгустился сам воздух в комнате. Дрогнул свет кристаллов-светильников, висевших под потолком. Давид с непроницаемым выражением лица повернулся к Анхее. — Ты не пострадала? — голос был леденяще спокоен, с едва уловимым напором гнева, что черным пламенем всколыхнулся внутри зрачков Давида. — Ну… почти нет, — беспечно отозвалась она. — Поймала в плечо кинжал, но это мелочи. Она почти физически ощутила, как глаза мужа заскользили по ней, ища… Открытое платье… Шрама не осталось. — Рен, какого черта? — в горле Давида пророкотало. — Я, кажется, предельно понятно объяснил… Как это вообще могло произойти? — Как это вообще можно проконтролировать? — раздраженно уточнила ангелесса. — Тот, кто ранил меня, мертв. Давид, не злись. Я в порядке, все в порядке. Ты слишком опекаешь меня. — Их было больше десятка. А у меня только две руки и одна катана. Хорошо, две… — попытался хоть как-то оправдаться Рен. — Я бы мог попросить Анхею остаться в доме, но разве она бы там осталась? — Нет, конечно, — сухо проговорила она. — Анхи, я беспокоюсь за твою безопасность, — стараясь держать себя в руках, накинув узду на ярость, сказал Давид. — Я говорил, что Катакомбы — не то место, чтобы беспечно гулять там. Кем бы ни были провожатые. От выражения глаз Давида, устремившихся на нее, и черного пламени, которое полыхало в них, на лице Мерулы мелькнул страх. Настоящий страх. — Это был пограничный район, — негромко и быстро заговорила она. — Банда под Молохом. Они не стали меня слушать. Анхея молчала, но было видно, что она злится. И с каждым словом Давида раздражение становится все менее управляемым. — Под Молохом, значит… — глаза Давида затянуло огнем. — Я сужу по татуировке. Только по татуировке, — тут же поправила свои слова демоница, понимая, что брошенное имя может стать началом большой бойни. — Они могли прийти откуда угодно. — Хорошо, — как можно более спокойно проговорила ангелесса. — Что ты предлагаешь, любовь моя? — Я пойду и узнаю, — леденяще жутко сказал Давид. — Ни одна тварь, посмевшая докоснуться до тебя, не уйдет безнаказанной. — Шепфа, — проговорила Анхея. — Давид, тебе не кажется, что это немного чересчур? Давид! Тот словно очнулся. Глаза его погасли. Она заглянула в его лицо, поняла, что он совершенно не в том настроении, чтобы спорить, и расстроенно замолчала. Проблема была в том, что Анхея не знала, как действовать. Было глупо полагать, что в Катакомбах никто не рискнет на них напасть. Но в то же время, она не хотела отступать от намеченной цели. Да и чувствовать себя обузой ей совсем не улыбалось. — Анхи, любому, пролившему хоть самую малость твоей крови, я выпущу всю его до капли. И тем, кто стоит за ним. Эмоции сменяли на лице Давида одна другую. Любовь, страх, ярость — в его душе мешалось все. — Я понимаю, — проговорила она негромко. Он протянул к ней руку, сжал ее пальцы — ладонь его пылала таким же огнем, как и его нутро сейчас. — Я не вижу ни одной альтернативы, — честно проговорила Анхея. — Бросить все так я не могу. Кроме того, если бы я не пошла туда, что было бы с ними? Ты видел шрам на лице Барбаса? Такой же как у меня. В ожесточенном взгляде Давида проступила боль. Он стушевался. Сделал шаг назад. — Я не стану отговаривать тебя. Прошу лишь о большей осторожности, — тяжело проговорил он. — Но о том, что нельзя касаться тех, кого нельзя, ублюдки усвоят хорошо. — Если ты зальешь Катакомбы кровью, кто пойдет за мной? — спросила Анхея с болью. Рен неловко почесал ножкой бокала себе лоб. — Просто в следующий раз не надо пытаться договориться с этими маргиналами. Это не имеет смысла, — сухо протянул он. — Ты уже голыми руками разорвал глотки нескольким десяткам, — зло проговорила Анхея. — И к чему это привело? — К тому, что разного рода ушлепков стало меньше, — резонно заметил Грэй. — Хочешь, чтобы все думали, что князь решает вопросы таким образом? — прищурилась Анхея. Мерула смотрела на Анхею с заметной долей удивления. У демонов подобные вопросы таким образом решали все. За пролитую кровь платили кровью. И жестокость измерялась лишь в количестве смертей и в том, как именно убивали. — Ты хочешь все изменить, но это варварство, — продолжила Анхея. — Ты лоббируешь закон об объединении, но где еще такая жестокость нормальна? Ты видел это у людей? Даже они пытаются соблюдать законы. Давид молчал. Ярость в нем боролась с доводами Анхеи. А тысячелетние устои Ада — с тем, что им надо было вступать в новую эру. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я не пойду в Катакомбы за кровью. У Мерулы заколотило сердце. Князь-демон явил слабость и поддался уговорам жены-ангелессы в деле, суть которого понял был любой обитатель Ада без вопросов. — Спасибо, — тихо проговорила Анхея. — Это… благородно, любовь моя. И великодушно. Давид поднес к губам ее руку. Его терзали весьма противоречивые чувства. Он скользнул взглядом по Меруле — та сидела с безучастным видом, уставившись в одну точку где-то на поверхности стола. И всячески старалась сделать вид, что ее здесь нет вовсе. Анхея тоже посмотрела на демоницу и вдруг проговорила: — Страх — то, чем пытался захватить и Землю, и Ад, и Небеса Баал. Ничего не вышло, потому что всегда есть что-то сильнее страха, — проговорила Анхея твердо. — И уважение нельзя заслужить с его помощью. И сила тоже не в этом. Настоящие правители могут вызывать уважение другими способами. Поняв, что вступила на скользкую тропу, она раздосадованно замолчала. Мерула перебегала глазами от одного блюда к другому, стараясь скрыть волнение. Раз за разом возвращаясь ко всем услышанным за сегодня словам. Ко всему увиденному. И всему… что она смогла почувствовать. Тонкое, как струна, ощущение энергии не могло обмануть. Слишком схоже для случайного совпадения было глубинное энергополе у князя и у беспризорного демоненка. И трепетала от одной мысли, сколь бесценной может оказаться эта информация для Соннелона. Для них для всех. А потом эта мысль натолкнулась на сопротивление. Перед глазами снова встала картина, как лечит Анхея неизлечимые раны маленьким беспризорникам. Как не побрезговала посадить их за стол, представляя, каким могло быть противление со стороны их домоправительницы. Да и самого Давида наверняка. Снова посмотрела на Барбаса. Была ли она настолько уверена в том, что подозревала, чтобы сообщить информацию о мальчике дядюшке?.. Находя много общего с собой. Пожалуй, самое главное… Мстить этому мальчишке из подворотни ей было незачем и не за что… Желание рассказать о нем подернулось пеленой отложенного на потом ― до времени, когда сама будет знать больше. Потому что ставки и цена ошибки были слишком велики. Во всяком случае демоница объяснила себе нежелание сообщать о Барбасе именно так. — Баал превосходил весь ужас Ада и Небес, сложенный вместе, — расплывчато проговорила Мерула. — На наше общее счастье, ему действительно не удалось достичь того, чего он хотел. Благодаря вам и вашим друзьям. — Потому что слабый человек не побоялся, — проговорила Анхея. — Смертный не поддался страху и ненависти… Шепфа, все эти слова… Я не умею произносить речи. Просто… Анхея сбилась и замолчала, смущенная молчанием остальных. — Сила, способная опрокинуть Баала вышла из слабости смертного человека, — пришел ей на помощь Давид. — Что-то оказалось сильнее ненависти и лжи. Он невольно вспомнил собственный страшный миг, едва не поглотивший его рассудок навсегда. Когда тени рвали его сознание, обезумев от близкого присутствия перводемона. Когда он ощутил в полной мере свою беспомощность и всесокрушающий ужас перед грядущим и неотвратимым безумием и участью хуже смерти. — Любовь, — шепнула Анхея одними губами. Она помнила этот страшный бой. Помнила, как почти потеряла надежду. Как смотрела на Давида, терзаемого собственным проклятием. На беснующиеся тени, которые не знали, на кого нападать. Мрак, поглощавший их всех, веру и разум. Но все равно даже в эти страшные минуты она утешалась хотя бы тем, что может быть рядом с тем, кого полюбила сильнее жизни. С тем, за кого готова была отдать все. Рен устало потер переносицу. Заболела грудь, отчего демон неловко потер рубашку в районе сердца. — Рен? — непонимающе спросила Мерула. — Все в порядке? Ты бледнее, чем эта скатерть. — Да, — коротко и крайне нехотя выдавил Грэй, пригубив еще немного глифта. Явно пребывая мыслями где-то определенно не здесь и не сейчас, он рассеянно созерцал игру бликом камней-светильников на окне, за которым был уже глубокий вечер. Мерула сидела, будто мялась, терзаясь в размышлениях. ― Можно ли задать вам деликатный вопрос, Анхея? Ангелесса вздрогнула, но взгляд ее вернул осмысленность, когда она стряхнула страшные воспоминания, преследующие ее столько лет. — Да, конечно… Разумеется, — она собралась полностью, повернувшись к Меруле с вниманием. ― Ваш кулон такой необычный. И такой… мне показалось, важный для вас… ― она смущенно потупила глаза. Ангелесса удивленно обхватила пальцами медальон, склонив к нему глаза. — Да… — шепнула она печально, а потом сняла цепочку с шеи и протянула украшение Меруле. — Это память. Демоница взяла его неуверенно, деликатно. Пальцы скользнули по его краю, отмечая каждый чеканный изгиб, каждый блестящий камушек. ― О ком же может быть столь трепетная память? Простите, если я лезу туда, куда непрошено. — Нет, — тепло ответила Анхея. — Там портрет моей матери. Нажми на створку. Пальцы Мерулы невольно задрожали, когда она нащупала нужное место. С легким щелчком серебряная крышка открылась. На демоницу глядела очень похожая на Анхею женщина ― и сейчас, сравнивая двух ангелесс, можно было отметить, сколь молода нынешняя обладательница кулона. И сколь усталые ее глаза похожи на такие же усталые ― на портрете… ― Я сожалею, Анхея… ― пробормотала Мерула. Ресницы ее подрагивали, а глаза, слегка покрасневшие, впились в крошечный портрет. ― Ваша матушка была очень красива. И мне так жаль, что… больше не остается ничего. У меня тоже есть в шкатулке брошка. Простенькая совсем. Цветок-обелиск. Когда-то мама искренне верила в истинное правосудие и возможность потребовать и добиться справедливости, какие бы преграды ни стояли на пути. Ангелесса с вниманием слушала девушку, узнавая ее все лучше. — Значит, в нас много от наших матерей, — заметила она, тронутая словами Мерулы. ― Я очень на это надеюсь, ― кивнула та. ― Правда, я ее мало помню. Я была еще ребенком, когда ее не стало. Остались только несколько воспоминаний. Чувства, запахи, звуки. Музыка. Не помню уже, откуда. Она опустила голову. По щека пятнами пошел румянец. А в мыслях от огненной иглы ― новости о мальчишке ― осталась лишь робкая туманная дымка. — Главное, что они у тебя есть, — сказала Анхея и, заметив, что Мерула загрустила от воспоминаний, добавила: — Надо бы пойти проверить, как там Велерия справляется… Но я пожалуй, дам ей шанс самой все сделать. Женщина негромко рассмеялась. А Мерула, сильно стискивая пальцами рукоятку вилки, водила по серебряным рельефным завиткам. Уставившись в одну точку и борясь с эмоциями внутри себя. — Велерия в курсе, что произошло в Катакомбах? — недовольно, с сомнением и подозрением спросил Давид. — Разумеется, — вдруг хитро улыбнулась Анхея, повернув к нему голову. — Разве что-то может укрыться в этом доме от взгляда Вел? Мы с ней теперь дружим против тебя. В первую минуту Давид потерял дар речи. Лицо его вытянулось. — Вот значит, как… — деланно угрожающе насупился он. — Ничего. Я вам это еще припомню, — многозначительно пообещал он. — Тебе — особенно… — О, я как раз вечером об этом хотела поговорить, любовь моя, — с легкой ответной угрозой и полусокрытым томным обещанием ответила Анхея. — Надеюсь, ты уделишь мне время. Рен расслабленно откинулся на спинку стула. Полные столь очевидных недомолвок речи друзей-начальников, по всей видимости, настраивали его на благодушный в преддверии наступающего вечера лад. — Непременно, — ответил Давид, взглядом уже пробираясь под платье Анхеи — ко всем прелестям, что сейчас деликатно скрывала нежного оттенка ткань. — Разберу каждое дело по отдельности и с глубочайшим вниманием и настойчивостью… — Это означает, что на сегодня я свободен? — вальяжно поднимаясь из-за стола, уточнил у него Грэй. — Да, до завтра дел не будет, — откликнулся, не отводя от Анхеи «мстительного» взора, Давид. — Не смею ни в коей мере злоупотреблять вашим гостеприимством и благодарю за все, — тихо поднялась со своего места Мерула. — Еще раз спасибо, что проводила, — искренне проговорила Анхея. — Ты нам очень помогла. А потом она повернулась к Рену. С ним разговор на сегодня был еще не закончен. — Задержись на минутку, пожалуйста. Грей возражать не стал. Но плечи его напряглись, и он с явно недовольным видом плюхнулся обратно на стул. — Всегда буду рада помочь снова, — с улыбкой Мерула мягко поклонилась. Одарив Рена преисполненным жгучего вожделения взглядом, она поспешила исчезнуть из зала. Анхея же несколько минут пребывала в молчаливом ожидании, надеясь, что Грэй сам начнет разговор, но демон не спешил открывать рот. — Как дела у Исоонны? — в конце концов спросила она сама. Он снова скривился в лице — в этот раз совершенно с неподдельным удивлением, переходящим в откровенное раздражение. — Анхея, дорогая, ты не заболела? — уточнил Грэй. — Что за Исоонна? Это еще, блядь, кто? — Хватит прикидываться, Рен, это и в первый раз было не смешно, — сухо проговорила ангелесса. — Хочешь спать со всеми подряд, спи. Но тогда не срывайся потом на остальных. Потому что в последнее время у тебя два режима: похоть или злость. — У ангелов своеобразное чувство юмора… — ворчливо протянул Рен. — Исоонна — это какая-то болезнь у бессмертных, что ты так беспокоишься о том, с кем я сплю? Давид неодобрительно и с напряжением свел брови. Слова Рена явно ему не понравились. — Что-то я не понял, — он повернулся к Грэю. — Рен… Во-первых, посдержаннее, пожалуйста. Во-вторых, насколько я помню, Исоонна появилась через несколько лет после того, как вы расстались с Анной. Вы вместе около года. Что происходит? Грэй вытаращил глаза, уставился оторопело на Давида. — Я понял… вы оба сговорились, — словно прозрел он, делая глубокий вдох. — Смешно. — Он сегодня переспал с Мерулой, — отозвалась Анхея, игнорируя Рена. — Как чая выпил. — Да, переспал. Я свободный мужчина и имею право спать, с кем мне хочется, — откровенно начиная злиться, заметил тот. — И обсуждать это я вообще не хочу и не должен. Ни с кем. Выражение лица Давида стало еще более сосредоточенным и обеспокоенным. Он неторопливо прошелся по комнате из угла в угол и спросил после продолжительного молчания: — Подожди, Грэй, ты хочешь сказать, что в самом деле не помнишь, кто такая Исоонна? Со сколькими демоницами ты спишь разом, мне все равно. А вот твои провалы в памяти меня беспокоят. — Ты серьезно думаешь, что я бы забыл, что встречался с кем-то целый год? — раздраженно уточнил Рен. От ярости кожа на его лице пошла темными пятнами, радужка вспыхнула красным, вздулись на шее жилы. Анхея уставилась на Давида, терзаемая неожиданно возникшими подозрениями. — Проклятье? — уточнила она, уже остывая. — Откуда же я знаю, — развел он руками. — Есть разные варианты. Но он не придуривается. Не похоже. Давид постучал пальцами по столу, что-то прикидывая про себя. — Рен, как ты смотришь на то, чтобы я взглянул на твою память? В целом. Интимные детали меня не интересуют. Анхея поморщилась, представляя себе, что он там увидит. — Да можешь и интимные детали смотреть, мне не жалко, — хрюкнул от смеха Рен, сменив гнев на милость. — Воздержусь, — усмехнулся Давид. — Все же. Я чту личное пространство. В большинстве случаев… Он подошел к Рену, поднял голову, заглядывая ему в глаза. Раскрывая легким ветерком книгу его воспоминаний, ища искажения и неточности, дефекты. Читая, перелистывая… А потом вдруг отшатнулся с выдохом потрясения: — Екай.       ― Кто? ― не сразу понял Рен. ― Екай, ― повторил Давид. И кратко поведал о том, что увидел: ― Я спустился до воспоминаний об Анне. Хм… не об этом… ладно. Пошел дальше. Вообще, у тебя интересная структура памяти ― корни ее уходят крепкими такими тяжами в смертную жизнь. И увидел в какой-то момент… Пустоту. С редкими обрывками. И там промелькнула женщина ― маленькая, изящная, с длинными черными волосами, красными глазами и удивительно белой кожей. А несколько дней назад от этого образа не осталось ничего. Твои воспоминания вырваны, подчищены ― тонко и деликатно. Как… не знаю… Своеобразная у них энергия… Похожа на морские брызги, разбивающиеся о скалу. Это след екай. Она забрала твою память — то, что связано непосредственно с ней. Остались лишь мелкие точечные детали. — Филигранно, — пробормотала Анхея, не сумев сдержать восхищения. — Это разве возможно? Даже если и да, то зачем? — А главное нахуя, — ворчливо добавил Рен, потирая переносицу. Заболела голова. Давид пожал плечами. — Кто ж поймет. Екай — странные сути. У них свои… тайны и воззрения. К сожалению, мы этого не узнаем, скорее всего. Я не могу восстановить тебе память. И никто не сможет, кроме этой екай. Потому что они не выжжены, не сломаны. Они именно вырваны. Очень аккуратно и прицельно точно. — Исоонна всегда была странной, но, кажется, я понимаю, зачем ей это, — проговорила Анхея задумчиво. — Чтобы не испытывать неловкости и грусти, когда они снова увидятся. — Я ничего не понимаю, — пророкотал Грэй, пытаясь осознать услышанное. Видимо, силясь вспомнить хоть что-то. — Это какая-то бессмыслица… — В чем именно бессмыслица? — спросил Давид. — Ты год встречался с демоницей-екай. Пару недель назад вы по некой причине, похоже, расстались. При этом она решила не просто уйти, но и прихватить с собой все твои воспоминания о ней. Вопрос возникает лишь один. Ты помнишь, что именно произошло две недели назад такого особенного? Давид выразительно посмотрел на Грэя. — Э-э… — неуверенно протянул он. Запнулся и закашлялся. — Я виделся с Анной. — И после этого завалился ко мне в кабинет пьяный. Еще и после хорошей драки в Катакомбах. В которой ты прирезал порядка полудюжины демонов и разных местных тварей, — добавил Давид. Грэй молчал, уставившись куда-то в одну точку перед собой. — Блять, — красноречиво бросил он. — После того, как я вышел из приюта в тот день, все словно закрыто пеленой. Хорошо же я нажрался… Видимо я что-то натворил, что эта Исоонна решила просто вычеркнуть себя из моей жизни… Я ничего тебе не рассказывал? — Ты сказал, что любишь Анну. До сих пор, — ответил Давид. — И, судя по тому, что я мельком увидел сейчас… так и есть. Рен зашипел на друга и начал судорожно махать рукой. Занервничал. — Твою мать, Давид! Господи… — Ох, Шепфа, — вздохнула Анхея. Покачала головой. Грэй закатил глаза и сделал глубокий вдох, шумно грохнув руками о стол. — Ради всего Святого, только не надо говорить об этом Анне, окей? ― он обратил умоляющий взор к ангелессе. — Знаешь, что? — проговорила она. — Это очень странное проявление любви. Ты трахаешься с Исоонной, забываешь ее. Потом с Мерулой, зная ее примерно полчаса, но любишь Анну. Ничего не смущает в этом? — У нее теперь своя жизнь. Какая разница, что я чувствую к ней? Я пытаюсь ее просто забыть. Получается, конечно, откровенно плохо, но кого это должно ебать? — устало проговорил Рен. — Видимо, всех нас, ведь ты из-за этого убиваешь каждого встречного, — предположила Анхея. — Мне все равно, с кем ты спишь. Просто пора уже повзрослеть. Или же прекращай страдать, если не планируешь что-то менять. — Кто сказал, что я страдаю? — сухо уточнил демон, оскалившись. — Ты сам это сказал, Рен, — заметил Давид, решившись на вторую часть откровения. — Когда в числе прочего сказал, что по пьяни той ночью трахнул Исоонну, отчаянно представляя, что это — Анна. Если это не страдание, то… что же это? — Шепфа! — поморщилась Анхея. — И вы удивляетесь, почему она вырвала ему кусок памяти? Скажите спасибо, что не сердце. Рен стиснул зубы, помолчал несколько секунд. — Окей, я страдаю, вы довольны? — раздраженно уточнил он. — И я не собираюсь ничего менять. Анна достойна лучшего, чем такого придурка, как я. Тем более, что если я к ней до сих пор что-то чувствую, еще не значит, что это взаимно. Про Исоонну я абсолютно ничего не знал до сегодняшнего дня. А в том, что Мерула сама прыгнула ко мне на член, я вообще не виноват! С чего я должен был отказываться?! Может мне целибат начать соблюдать, потому что я люблю Анну, хоть мы и расстались с ней уж сколько времени назад? — Какой же ты мудак, — выдохнула Анхея. — Вот знаешь что… — Рен подхватил плащ со стула. — Мы, конечно, друзья, но я не обязан отчитываться о своей личной жизни и это не дает право осуждать меня. Хорошего вечера. Спасибо за ужин, княгиня. Он театрально поклонился ей и стремительно вышел из гостиной. Давид покачал головой, глядя на захлопнувшуюся дверь. — Я бы отправил его к Одри. Но он не пойдет. — А это он Анну только один раз увидел, — заметила Анхея, задумчиво отпив из бокала глифта. — Как бы после нескольких таких их встреч это нам с тобой не понадобилась бы Одри… — Скорее в очередь встанут обитатели Катакомб… — хмыкнул Давид. — У людей это как-то, вроде, даже называется. — Побег от реальности? — уныло уточнила Анхея. — Нет. Там что-то про травму психики, — ответил демон. Ангелесса рассмеялась. Она протянула руку и сжала ладонь Давида. — А что с тобой? Ты сам не свой. — Много всего, ― Давид вновь сильно помрачнел. ― Для одного вечера. — Извини, что огорошила, — проговорила Анхея виновато. — Я увидела Барбаса, и что-то внутри щелкнуло. Ты разве не чувствуешь? Давид закрыл глаза. — Чувствую. Но это безумие. Это невозможно. — У детей нестабильная энергия… может быть, просто похоже на твою. На твоего брата, — мягко проговорила ангелесса. — Анхи, — сказал Давид негромким, слегка дрожащим голосом. — Асаил тоже не мог. Он был в саркофаге. До конца. Она внимательно смотрела ему в лицо, прекрасно понимая, насколько это могло быть больно. Как отдается в памяти незаживающими ранами память о погибшей семье. — Но может быть это дар? Знаешь, найти этого ребенка из тысяч в Катакомбах. Заметить его… — Может быть, — прошептал Давид. Было видно, что ему трудно говорить. Приглушенный голос тонул в напряженной тишине комнаты. — Может быть. Я не знаю. Жизнь подбрасывает очередное жестокое испытание. Раньше можно было вопрошать к Шепфа. Теперь же… это просто жестокость судьбы. — Я расцениваю это как возможность подарить любовь ребенку, который этого заслуживает, — откровенно проговорила Анхея, гладя его руку. — Ты так полагаешь? ― в сомнении уставился на нее Давид мучительным взором, наполненным болезненной жажды получить хоть каплю надежды. ― Хочешь оставить его в доме? Насовсем? — Я не верю в случайности, — кивнула Анхея, рассматривая красивый резной узор на хрустальном бокале. Свет свечей, преломляясь, отбрасывал через него сотни маленьких зайчиков. — Ты, после того, что мы пережили, думаю, тоже. Каждый наш маленький шаг медленно вел нас сюда. — Но зачем нам этот ребенок? Напоминать каждый день о том, что потеряно навсегда? — спросил Давид. — Для чего? Если… если мы не найдем про него ничего. Не сможем понять, кто он. — Чтобы подготовить нас к тому, что ждет однажды в будущем? — рассмеялась Анхея. — Ламия напророчила мне венец моих стремлений и награду за достижение целей. — Странная она, ― глухим, полным неодобрения голосом сказал Давид. ― И этим пугает. Я понимаю, что все провидцы странные. Но она… что-то исключительное. И я не понимаю, что ей здесь нужно. Провидцы держатся особняком. Иначе рискуют сойти с ума от количества видений из-за большого числа людей вокруг. — Ее привела Саломея, — проговорила Анхея задумчиво. Медленно перевела взгляд на окно, за которым темнел горизонт. — Возможно, посулила богатство, если та убедит Люцифера ускорить свадьбу? На лице Давида мелькнула сомнение. — Видимо, посулила не только его. Золото — не та причина, за которую провидец станет рисковать своим рассудком. Что касается Люция… с ним происходит что-то странное. И уже довольно давно. Я не могу понять. Прежде ему не хватало опыта. Теперь же он порой словно спит на ходу. Порой мне кажется, что он думает о Саломее чаще, чем о еде. Собрался жениться. Заговаривает о наследнике. Анхея поднялась, обошла стол и положила руки на плечи Давида. Ее пальцы начали массировать его плечи. — О таком не говорят, но я скажу — это нехорошо, что она официально объявлена его невестой. Не хватает нам самовлюбленной ведьмы на престоле, — прошептала она, лаская его тело. — Странно, что он это не понимает… — Вопрос, почему он вообще ничего не понимает… — пробурчал демон, но уже не так недовольно. Давид медленно млел под пальцами Анхеи. Наклоняя голову так, чтобы под массаж попадали наиболее ноющие, затекшие участки шеи. И, похоже, мысли его уходили уже в несколько иное русло. — К слову, что можешь сказать об этой Меруле? — Мне она нравится, — мурчаще ответила Анхея. — Она привела меня к приюту, организовала встречу… С Реном она, конечно, зря, но это их дело. Она надавила на шею сильнее и скользнула руками ниже ― к основанию крыльев, чтобы расслабить и эти мышцы. Ее дыхание щекотало демону шею. — Тебя что-то смущает? — мягко спросила она. Однако же если Давида что-то и могло смущать до этого, то сейчас смущения оставалось совсем немного. Когда пальцы Анхеи коснулись задеревеневших за сегодня и за многие прошлые дни мышц в крыльях, Давид издал тихий стон от приятного сочетания болезненности и тепла. — Меня слегка смущает ее дядюшка. Соннелон — старый прожженный интриган. Когда-то его со скандалом лишили чина престола. Потом он пытался вернуться, воспользовавшись бесчинствами Чумы. Но его опять выставили. И вот он нарисовался снова. — Любовь моя, узнай ты мою матушку раньше меня, вряд ли согласился бы даже познакомиться со мной, — тихо рассмеялась ангелесса, пока ее пальцы постепенно перемещались на его торс. — А я вряд ли бы смогла поладить с твоим батюшкой. Давид поморщился, а потом широко улыбнулся. — Ох… Напротив. Его бы изрядно повеселил бы мой выбор. Он бы долго смеялся и сказал бы, что я выбрал самый непростой путь из всех. Но все же стоит быть повнимательнее с этой дамой. На нашего горе-героя любовника наметилась. — На него полдвора наметилось, — пожала плечами Анхея. — О нем первом спрашивают демоницы, когда я по случаю оказываюсь во дворце. Рубашка на Давиде была уже полностью расстегнута. Очертив пальцами линию мышц и кубики пресса, ангелесса нырнула ладонью ему под ремень брюк. Напряжение в белье говорило само за себя, и она сжала пальцы у основания его члена, зашипев от удовольствия ему на ухо. — Но я хотела поговорить с тобой, любовь моя, о другом, — возбужденно прошептала Анхея, лаская его рукой. Давид издал слабый стон. Провел руками по ее плечам, предплечьям. — И о чем же? Он поднес к губам ее ладонь, развернулся, заключая в объятия. Оценивающе, «ощупывающе» глядя на нее. Во взоре его снова промелькнула та самая тень мстительности и предвкушения. — Кажется, любовь моя, ты забыл, кого взял в жены, — рука ее сжала крепче его член. — Из твоей памяти, возможно, испарилось то, кем я являюсь. Давид сдавленно, с наслаждением зашипел сквозь зубы. Негромко хохотнул. — Напомнишь? — выдохнул он, наклоняясь к ее губам, шее. — Уже напоминаю, — прорычала она, сильно прижав его и продолжая ласку на грани. — Неужели ты думаешь, что я не могу укротить тебя?.. Анхея сделала еще несколько резких рывков пальцами, которые взрывались в теле Давида яркими толчками наслаждения. Демон наклонил голову вперед и глухо зарычал под ее ласками. — Я полагал, что сегодня укрощение требуется тебе. За драку. За риск. За то, что ты перетянула на свою сторону Велерию. Пальцы Давида властно сжались на ее ягодицах. Он притянул ангелессу ближе к себе, мягко прикусил губами и зубами за шею. — Неужели? — с опасным звоном в голосе спросила Анхея. — Ты, вероятно, видишь во мне теперь только княгиню. Она потянула демона на себя, заставив подняться, и толкнула его спиной к столу, так что Давид почти повалился на столешницу, и рванула его рубашку, оголяя торс полностью. Ее пальцы оставили следы на коже, но Анхея тут же приникла к ним губами, смягчая боль. Подняв на демона глаза, она опасно улыбнулась. — Неужели ты надеешься меня укротить? — серебристого рассмеялась она. — Я бы рискнул, — алчно оскалился Давид. — Люблю вызов, пламя… Он с нарастающим огнем наблюдал за ее действиями. Запустил ей пальцы в волосы, провел тыльной стороной пальцев по щеке. — Люблю тебя ненасытную. Люблю тебя нежную. Люблю тебя. — Тогда не забывай, что я все еще остаюсь опасной, — прошептала Анхея и оторвала от его рубашки широкий лоскут ткани. Ласковые пальчики вдруг резко связали руки Давида над его головой. — Ты мой… Она подняла платье до бедер и, перекинув ногу через его бедра, залезла сверху. Горячие мягкие губы невесомо прошлись по его скулам, а потом спустились к шее. — А я твоя, — выдохнула Анхея в его губы, но не прикоснулась в поцелуе. — Воу! Вот так вот, значит… — широко улыбнулся демон, и глаза его полыхнули красным огнем. — Моя… всецело… Он приподнялся, срывая с ее губ поцелуй. Выпрямился на столе и пожирая Анхею глазами. — Непокорный? — усмехнулась она. — Уверена, я смогу договориться… Анхея потянула платье вниз, высвобождая грудь. Ее пальцы принялись ласкать возбужденные ореолы, пока она жадно смотрела в глаза Давида. Губы ангелессы изогнулись в улыбке. — В тебе есть семьдесят два демона, которые слушают меня с большим удовольствием… — О, да! Я непокорный. Ты хорошо это знаешь, моя укротительница теней. Решила укротить сегодня большого недовольного демона? Семьдесят третьего? Он с голодным видом наблюдал за тем, как она ласкает себя. Как наливаются ее соски. — Договорилась со всеми, — он жаждуще облизнул губы. — Чтобы одержать верх над непокорным… — Я всегда добиваюсь своего, — шепнула Анхея. Она потерлась о его возбуждение, разжигая его желание едва ли не до последней грани. — А ты решил, что можешь управлять мной?.. Потянув выше платье, Анхея открыла ему вид на свое исходящее влагой лоно. Пальцы скользнули в разгоряченное нутро, и она застонала от удовольствия. — Возникло такое желание. В определенный момент… Очень хочешь убедить меня раскаяться? Давид тяжело дышал. А сердце отбивало частый ритм. От вида ласкающей себя и стонущей от ласк Анхеи плыла голова. Все более нестерпимым становилось желание подняться и жестко страстно взять ее на этом столе. — Тебе так идет это платье, дорогая… Неужели… неужели тебе самой не хочется, чтобы я уже был в тебе сейчас? — Только если ты начнешь просить меня об этом, — усмехнулась она, не разрывая зрительного контакта с ним. — Посмотри, любовь моя, какая я горячая и мокрая для тебя… Но ты был таким строгим сегодня. Не знаю, правда ли ты меня хочешь… — Моя строгость — из любви и страха за тебя. Мне страшно было и помыслить… Любимая… неужели я заслуживаю такого строгого взыскания? Неужели в тебе есть хоть малейшие сомнения в том, как сильно я желаю тебя? Мое тело заходится от огненной страсти. И готово сжечь все вокруг. Глядя на то, как ты течешь на мне. Давид приподнял ее на своих бедрах вверх. Замер так, держа ее над собой. Глаза Давида горели красным, а демоны бесновались в них, злясь, что не могут получить желаемого. По скулам его шла серым, с красными прожилками, кожа. Давид рычал от желания и нетерпения. — Докажи, — прошептала Анхея, усмехаясь. — Покажи, как ты хочешь меня. Рык стал громче. Кожистые крылья потянулись к Анхее в попытке притянуть ее ближе к себе. Прикоснулись к обнаженной ее спине, к ее крыльям. Давид продвинулся чуть дальше на столе, сметая на пол тарелки. — Хочешь заставить меня молить о пощаде? — Хочу, — проговорила она соблазнительно. — Ты получишь награду за это… Ее пальцы погрузилились до второй фаланги во влажное лоно. Анхея запрокинула голову назад, волосы золотой волной рассыпались по плечам и обнаженной груди, лаская прядями возбужденные соски. — Жестокая, жестокая ангелесса. Впору примерить рога демоницы, — с придыханием, с отчаянной жаждой проговорил Давид. Напряженный член подрагивал, желая войти в нее и не имея возможности. — Я… быть может был слегка неправ сегодня в некоторых своих высказываниях, — с изнывающим нетерпением уступчиво пробормотал Давид. — Правда? — со стоном проговорила Анхея. — Только в некоторых? Ее пальчики сжали сосок, и она всхлипнула от пронзившего ее удовольствия. Но ангелесса на этом не остановилась: расстегнула его ширинку, стянула брюки вместе с бельем и провела кончиками пальцев по напряженному, твердому как камень стволу от основания до головки. Давид мучительно застонал, почти не имея уже сил терпеть. С головки члена капнуло несколько мутных капель. Сладкая мука становилась поистине нестерпимой. — Ну, быть может, во многих. Да, во многих… Хотя часть и была справедливой… Эти ее пальцы… Жестокие и ласковые… Нестерпимо желанные. Доводящие до исступления и безумия. — Я признаю… Признаю всю свою неправоту сегодня. В полной мере. Признаю свою вину полностью, — простонал демон. — И молю о снисхождении! — Возьми меня, — шепнула Анхея ему в губы. Давид зарычал. Кожа на его лице и груди почернела, красные жилы пробились огнем. Запястья разорвали ничтожную ткань. Стиснув руками Анхею, он встал, уложил на стол уже ее саму и резко вошел в исходившее соками горячее нутро. Жестко, до основания, врываясь в ее тело. Начал быстро, голодно двигаться в ней рваными рывками. — Мой любимый, мой Давид, — едва не срываясь на стоны, проговорила Анхея. Возбуждение кружило голову, и так долго сдерживаемая страсть сейчас заполняла все тело, заставляя ее извиваться под демоном, едва не умоляя о большем. — Моя жестокая, моя желанная, любимая, совершеннейшая… — ревел демон, вбиваясь страстно в ее тело. — Люблю тебя… Люблю! Эмоции, собиравшиеся весь вечер, нашли выход. Исступление, накрывавшее обоих с головой. Давид выходил почти полностью — и снова вгонял член обратно, до конца. Склонился к ней, впиваясь в ее губы голодным, алчущим поцелуем. Забирая до капли и отдавая всего себя в ответ. — Ты — весь мой мир, — прошептала Анхея, чувствуя, что через мгновение уже потеряет голову от удовольствия. Пик наслаждения был настолько желанным и ярким, что она только и смогла, что глухо застонать и впиться губами в его губы. — Люблю тебя, мой нежный… — Моя Анхея. Моя жизнь. Моя вечность… — ответил горячим поцелуем Давид. С глухим рычанием он обильно излился в нее. Ловя каждое ее содрогание, каждый стон. Замерев в пике наслаждения вместе с ней. Сжимая в объятиях, погрузившись в их ставшую единой энергию сейчас. Анхея обхватила его плечи и отдалась оргазму, лишь беспорядочно целуя лицо мужа. Ее пальцы цеплялись за его волосы, губы обжигали — от нежности, переполнявшей ее, от любви, ангелесса почувствовала полное удовлетворение. — Люблю тебя, — застонала она, целуя его снова и снова. — И я тебя люблю, — ловя губами ее губы, прошептал он. — Моя нежная, моя чудесная. Горячая и страстная. Склонившись к ней, Давид тяжело дышал. Замерев и не желая тревожить этот миг. — Как насчет того, чтобы продолжить в спальне? — хитро предложил он, чуть погодя. — Мне нужно проведать наших гостей, — извиняясь за отказ, мягко потерлась носом о его щеку Анхея. — Дай мне час. Дождешься? Мне кажется, мы еще не закончили до конца наш разговор. Давид прищурился, сморщил нос. — Хорошо. Использую время для своего сюрприза. — Вот как? — улыбнулась Анхея. Глаза ее блеснули. — Какого? — Если я скажу, это уже будет не сюрприз, — уклончиво ответил Давид. — Ладно, — ангелесса напоследок поцеловала его и медленно слезла со стола. Поправляя платье, она продолжала любоваться расслабленным демоном — разморенный, полуобнаженный он выглядел чертовски привлекательно. — Жду тебя, сгорая от нетерпения, — хищно прошептал Давид. Убрав член в штаны и застегнув их, он бросил короткий взгляд на разодранную рубашку. А потом подхватил с блюда канапе с клубникой, поднес ягоду к губам Анхеи. — Не задерживайся. Я буду скучать каждую минуту… — Знаю, — шепнула она и обхватила ягоду губами.