Хюгге

Бывает так, прощупываешь аккуратно, дрожащими пальцами границы дозволенного, вроде и не позволяешь себе лишнего, а вроде… Секунда - ты вусмерть бухой, часто-часто вбираешь воздух лёгкими, стараешься не задохнуться в потоке окончательно. Лежишь на чужом продавленном диване, размышляешь о сущем. Думаешь. О том, что всё плохо. Мужики, блять, не плачут. А хочется. Хочется не то, чтобы плакать, хочется взять и обнять свое сердце. Оно болит и тупо ноет, вот когда людям плохо, их обнимают. Или просто ощутить невесомость, в самой отвратительной интерпретации подобных фраз. Не оборвать жизнь, просто помучить тело, чтобы разум отдохнул от мыслей хоть на пару минуток. Чимин с обреченным стоном заваливается совсем рядом, пиная близ лежащую бутылку. Стекляшка с противным звоном покатилась по кафелю. Даже сквозь пьяную пелену расслышать можно. – Пиздец… – возмущенно. Громко. Слишком громко. Парень тянется к нетронутому пиву, но цепкий взгляд так не вовремя натыкается на ещё включенный телефон. Определенно, без любви жить легче. Легче и жить, и дышать. Но без неё жить незачем. Семьдесят. Проморгался. Не показалось. Семьдесят девять пропущенных! – Пиздец! – Завали уже ебало! – через окно орут ещё и соседи. Орёт Чимин, орут дети на разваленной площадке, орут соседи. Сладкая песнь для больной головы. Несостоявшийся алкаш беспомощно морщится, сильнее прижимаясь щекой к подлокотнику. Чимин раздраженно поджимает губы, машет рукой, мол, «не до вас». И вправду, не до них, тут атмосферой траура уже не пахнет, больше воняет. Скатывается на пол, осторожно подползает к убитому лицу Тэхена, вглядывается. Там разглядывать нечего. Труп трупом, Господи… – Че ты сделал? – уже шепчет юноша, обеспокоенно заламывая бровки. Ну не доводит он себя до такого состояния, если никакой причины веской нет. Сброшенные звонки от Мелиссы говорят обо всём. Ну, почти обо всём. – Я? Я че сделал? – хрипло отзывается Ким, нервно хохотнув, – да я умолял её не уходить, блять. Вот она. Точка, на которую нужно лишь слегка надавить, и плотину по-настоящему прорвёт. Обстановка определённо накаляется, теперь они оба напряжены практически в равной степени. Блондин щурится, в показательном непонимании слегка наклоняет голову в сторону, молчит, взглядом пронизывающим чётких объяснений требует. Тэхен устал. Он правда ужасно устал. Устал любить по-настоящему и терпеть чужое притворство на публике, устал врать пацанам, что они всё ещё вместе. Она не могла вечно пользоваться его репутацией, выставлять себя святой, нет. Теперь на районе она блядь опущенная, не больше. Её шпынять да и только… Но вот от этого не легче ни на йоту. Потому что любовь — это страдание, как ни крути. Не болит? Значит, это не любовь вовсе. Привычка. – К тёмному небу тянется клён, – выдыхает, болезненно прикрывая веки, – в городе глухо, горят фонари. Ну конечно. – Был я однажды дико влюблен… Кап. Кап. Кап. Маленькие капельки дождя проникли через открытое окно. – В какую-то тварь, чёрт побери. Кап. Кап… – Так, всё, нахуй! – Чимин взмахнул руками, вскакивая с корточек, – Ким, ебучий Тэхен, очнись и объясни человеческим языком, что случилось?! А Ким-ебучий-Тэхен в себе силы не может найти, чтобы ответить хоть словом. Почему люди не умеют читать мысли, а? Но ведь любовь — это тайна! Её противопоказано раскрывать, упаси Боже. – Ты сказал пацанам, что вы с Мелиссой порвали? Сухой кивок. Почти. В целом, почти всё так и было. Блондин вымученно стонет, качает головой, разводит руками: – И че? И… Правда. И че? Тэхен откровенно теряется, а его другу всё равно всегда есть, что добавить. – До сих пор не отпустил эту шлюху, ты, уёбок? … – Тэхен? Тэхену хуёво. Очень-очень плохо. Люди от такой боли в сердце сдыхают. Корчатся, мученически падают плашмя, дерут горло от дикого ощущения. Сдыхают. – Тоха, алло! Нет, не умер, его просто алкоголь разморил.

***

Под светом диодов кажется, будто ты абсолютно свободен, оковы как-то плавятся, отпускают. Парень с веселым смехом прыгает в толпу, чувствует, как его расслабленную тушку поднимают. Над головой не небо, неоновое солнце слепит счастливые глаза, громкие басы успокаивают нервы, не чириканье маленьких птичек. Тэхен чувствует под спортивками мягкие, женские руки, ощущает острые ноготочки, оглаживающие кубики пресса и кайфует. Плавится от двусмысленных касаний, подается головой к ладони, что нежно зарылась в его волосы. Невесомость поглотила юное тело, и, кажется, его собирались раздеть и изнасиловать прямо на танцполе, если бы вовремя не подтянулась его компашка. Оттаскивали Философа всей толпой, громко матерясь и рыча на всполошившихся охранников. А у Кима душу рвёт, прошли целые сутки, как его бывшая тёлка без стеснения заигрывала с их другом общим, выставляя районную легенду за посмешище. Философ? Нет, ебучий куколд. А никто и не знает, что они уже бывшие. Что она ему изменила, а дохуя бессердечный гопник не смог опустить Мелиссу в грязь, смолчал. Стерпел, схавал, как угодно. Потому что любит. Решил не говорить, что они расстались, чтобы её не затюкали в какой-нибудь подворотне. И проебался. Потому что любит. А любовь — страдание. – Поясни щас за поведение своё, ёбнутый! – через музыку до него достучаться хотят. «Мы не вместе». – Очнись, братух, это мерзость… «Изменила». – Тебе че, прям совсем сказать нечего? «Она меня предала. Дважды.» – Да бля, Тоха, ты упоролся?! – Мы расстались. Бам, что ли? О, нет, это трещит по швам не репутация Мелиссы, это его ебучее сердце. Донылось? Братаны, окружившие его, непонимающие палят друг на друга, слишком резко замолкнув. – Давалка она, слышите? – с каким-то необъяснимым отчаянием говорит, надеется на поддержку. Устал скрывать и бояться за свое сердце, он тоже чувствует, он тоже хочет искренности, настоящей любви. Тэхен же такой романтик по сути своей. Чуть позже он пожалеет, да, обязательно пожалеет. Налакается в квартире у того, кто знал всё с самого начала, пустит скупую мужскую слезу, после встанет и продолжит бороться, конечно. Будет много-много повторять себе под нос что-то вроде: «я не хотел», но никому уже не будет дела, так? Ему жаль Мелиссу, жаль свои проёбанные годы, жаль друзей, которым лапшу на уши вешал, жаль соседей Чимина, которые будут всю ночь терпеть его нечеловеческий вой. Ему, блять, жаль всех, но эти «все» его самого не жалеют. Череда говна не прекращается, растет в геометрической прогрессии, топит парня все глубже. У него пуще пролегли синяки под глазами, у него тремор рук усилился, у него запутались ноги. Тэхен бежать не может. Мир, кстати, не изменился после этого. У прокуренного подъезда все так же дохнут цветы, в круглосуточном магазине работает вся та же бабуля, дети, как обычно, подходят и просят купить им бухло. Солнце светит точно так же, как и за неделю до этого. Всё живо, это у Тэхена внутри что-то подохло и не хочет разлагаться. Наверное, всё-таки жизнь – это неплохо. Но сердце… Сердце же всегда требует мягкого отклика, терпеливо его ждет, бережно хранит тепло, чтобы после безвозмездно греть. Безответная любовь больше не светлая муза для проз, она – стальная цепь. Кнут. Удары приходятся в одно и то же место, с каждым разом всё безжалостнее. Не существует механизма, способного справиться с подобной болезнью, нет волшебной таблетки, нет источника иных позитивных эмоций. Безответная любовь – вредная привычка, от которой возможно избавиться, если приложить достаточно радикальных усилий. Наверное, жизнь – это здорово. По крайней мере, если ты от неё не устал, если она не заставила тебя чувствовать эту усталость за собой всегда. Она хороша только когда даёт ответные объятия, дарит такой же нежный взгляд, желаемую ласку. Пока Тэхен только отдаёт, цена эта не окупается. Жить, может, весело, пока ты тоже чувствуешь любовь. Чимин, едва не рыча, исподлобья озирается на трещащий телефон. Это она? Это она. Это она! Осознание отрезвляет, парень бросается к мобиле, игнорируя обезоруживающий взгляд с дивана, дрожащими от раздражения руками хватается за предмет, которым прямо сейчас можно было пытать. Звонок. Одно имя, четыре буквы. «Лисс» - черт бы её побрал. Блондин истерически давит нервный хохот. К ужасу Кима, трубку поднимает. Пиздец… Тэхен закрывает уши руками, не желая делать себе ещё хуже. Спасибо, дружок. – Вечер добрый, проституток не вызывали, по такому низкому прайсу не нуждаемся, блять! – рявкнул Пак, яростно сжимая кулаки. Дать бы ей пизды… И вдруг… Тут… это.. Тихо-тихо… Нет-нет-нет-нет… Это.. Она.. Что она? Блядство… – Что это значит? – задушенный всхлип с динамика дошел и до Философа. Финита ля комедия. Парень отчаянно мотает головой, собирается вскочить, успокоить её, но Чимин одним своим взглядом пригвождает обратно. – Лисс, у дешевых швабр самые дорогие букетики, – усмехнулся, смакуя слова. О, как давно он хранил эту фразу. Припас для лучшего момента, – ты не переживай, у Тэхена теперь всё будет хорошо. Происходит то, что должно было случится в любом случае, – и это. Сколько же времени он хотел это сказать. Валун с души! – Верни ему телефон! – Да иди нахуй! Собаки лают, караван идёт, да? Мелисса плачет, Чимин упивается этими слезами. Поразительная идиллия. В каждом из нас живет свое зёрнышко эгоизма. Иногда, пока ты прощупываешь границы дозволенного, другие тебя ломают в угоду себе и не сомневаются в своей правоте ни на секунду. И мыслят они, кстати, примерно таким же образом, примерно так же считают остальных эгоистами. Всех, кроме себя. Переживать за себя – нормально. Все трое сейчас этим и занимаются, есть ли право осуждать хоть кого-то? Ким перестает слышать, стеклянным взглядом утыкается в трещины на потолке. У него пулевые раны в душе, пару ножевых в сердце, отравлен разум. Лечится придётся долго, плата – самый ценный ресурс. Время. – Ты не имеешь права так со мной разговаривать, – странно, у неё даже голос не дрожит. Сипит слегка только. Плакала. Пак окончательно раздраконился, прожигая взглядом экран, едва держа себя в руках. – Ты не имела права впутывать в свою ахуенную историю моего братана! – рычит, игнорируя тот факт, что всё ещё общается с девушкой в первую очередь, – мне неинтересна биография шалавы до тех пор, пока туда не вляпается родной мне человек, усекла? – Не называй меня так! – истерика только усилилась. Чимин усмехнулся, удивленно приподнимая брови от такой наглости. – Из тебя эту дурь на районе быстро вытравят, вот трясись и жди, че. Выключил трубку, не в силах более слушать её писк. И так тошно. Блондин рвано вздыхает, в глазах уже не плескается громкая ярость, там только сочувствие прекрасному другу, к которому отнеслись незаслуженно, не по достоинству. – Бро, я щас… Потерпи чуток. Чимин быстренько накидывает на себя первую попавшуюся спортивку, запирает после себя двери, ну, мало ли. И бежит. Быстро минуя лестничные пролёты, замедляется, судорожно вбирая воздух. Несладка жизнь курильщика. Самое хорошее лекарство для Кима сейчас – крепкий вискарь и крепкое братское плечо, в которое можно хоть часами сопли сморкать. Круглосуточный магазин радует горящей вывеской, заставляет блондина облегченно опустить плечи. Ленивая продавщица ещё не отрубилась! Пак слегка морщится от яркого света, уже собираясь нырять в отдел с алкоголем, как его робко хватают за рукав. И прямо сейчас ему явно пропишут в табло за лишний базар. Раздраженно сжав челюсть, парень медленно разворачивается, уже готовый драться. Ну, кто там? Кучка амбалов? Сутенёры? Полиаморное войско Мелиссы? На Чимина уставились две пары глаз, явно не настроенных враждебно. Тот недоуменно обвёл взглядом очевидно подростковые лица. – Извините, если побеспокоили! Просто поздно уже, тут вообще люди не ходят, ну, вы видите, да? – мальчик неловко сцепил перед собой руки в замок. – И че? – нетерпеливо перебивает Чимин, подгоняя. Времени выслушивать интеллигентные триады нет. Тот, что повыше, цокает, закатывая глаза. Ого-го! Мелочь с характером. – Вы ж по-любому за водярой завалились? Нам тоже купите, угостим, – и посмелее друга будет. Чимин молчал. Глядел то на одного, то на другого нечитаемым взглядом. А потом фыркнул. – Водяру пьют ваши папашки, а я припахал за вискарем. Хлебните водичку из лужи, школяры, разморит похлеще, чем ожидаете, – хохотнул парень, махнув рукой, заставляя тех отойти в сторону. Но его, видимо, так просто отпускать не собирались. – Пожа-а-алуйста! У меня день рождения сегодня! – проныл низкий, сильнее вцепляясь в чужую спортивку. – На халяву бухнёте, дядя… – Какой я тебе, нахуй, дядя?! – огрызнулся блондин, отпихивая маленького человечка от себя, – завалитесь и ждите, блять, сосунки. Обычно он редко так делал, тем более настолько поздно, но… Обещал же быстрее прибежать, а тут эти. Приклеились. Пробив товар под подозрительный взгляд продавщицы, Пак невозмутимо вышел из магазина, чтобы после буквально впихнуть подросткам эти несчастные бутылки. – Спасибо Вам! – Доброй ночи. – Ребятня, не балуйтесь, до рассвета чтоб дома были, сильно не нажирайтесь, че там ещё… Улыбнулся, услышав расслабленный смех, и, отсалютовав, быстрым шагом направился к парадной, в ожидании ахуеть, какой длинной ночи.