Цветы сквозь бетон

Дверь палаты распахнулась с неожиданной для больницы энергией. Первым вошёл Данила, с лицом человека, принявшего трудное, но необходимое решение. За ним буквально влетел Макс — в джинсах с потёртыми коленями, косухе и с дерзкой ухмылкой, разом наполнив стерильное помещение запахом холода, свободы и лёгкого нахальства. — Салют, страдальцы! — бросил он вместо приветствия, осматривая Кирилла и Риту оценивающим взглядом коллекционера диковин. — Как атмосфера? «Томление духа на медленном огре» или уже «предчувствие катарсиса»? Кир, только что пытавшийся задремать после изматывающих процедур, приподнялся. Его взгляд, уставший и острый, мгновенно прочитал ситуацию: брат + этот неформал + решительное выражение их лиц. Тревога смешалась с раздражением. Он знал его. И, хоть и не был гомофобом, это был самый бесивший выбор брата. «Но его выбор, возьми в рот и глотай, Кир». — Шило, — хрипло констатировал он. — Появление как всегда. Рит, знакомься, парень самого адекватного из Ковалёвых. К чему визит? — К игре! — объявил Макс, потирая руки. — Называется «Правда или стыд. Выездной формат». Правила просты: мы вас раскачиваем, вы — каетесь, а потом — ебётесь, но тут мы уже выйдем, так и быть. Ага, Дань, говори, это по твоей части, — он отстранился, жестом предоставив слово психологу. Данила вздохнул, но его голос был твёрд. — Кир, Рита. Я долго думал… Кир, Макс – посмейте пошутить, что мне это не свойственно, давайте, мудаки… Так вот, ребята. Вы застряли. В болоте «я не могу», «я не достоин», «это грех». Сидите тут, как два монаха, боитесь друг за друга и друг друга. Зато глазами успешно пожираете, будто никто не видит… Мы с Максом считаем, что вам нужен встряхнуться. Смена декораций. И пара очень прямых разговоров. По отдельности и вместе. — Я никуда не поеду, — тут же отрезал Кир, махнув рукой в сторону своей культи. — Играйте сами. Хоть в догонялки. — А если бы ты её, — Макс кивнул на Риту, которая сидела, замерши, как птица перед змеёй, всё это время вжимаясь в плечо Кирилла, — брал с таким же оскалом, с каким недавно мочил её папашу, то и разговоров этих не было. Ты бы уже всё доказал. Делом. Воздух в палате сгустился. Кир побледнел, его пальцы впились в матрас. В глазах вспыхнула знакомая, опасная искра. Сколько Даня рассказал?.. И зачем? — Макс, — голос Данилы прозвучал предостерегающе, но с долей чёрного юмора. — Шанс получить по лицу в ближайшие пять минут — 99,9%. Он на костылях, но ты знаешь, что он делает даже с костылями. — Наслышан, в восторге! — парировал Макс, не отводя взгляда от Кирилла. — Но сейчас он не дерётся. Он варится в собственном соку. И пахнет это не победой, а затхлостью. Всем нужна новая обстановка. — Он повернулся к Дане. — Готовь жопу, профессор. Мы едем кататься. Протесты Кирилла были смяты железной логикой брата - «Хочешь говорить о том, как жить дальше? Сначала научись выезжать за пределы палаты» - и шквалом действий Макса, который мигом исчез и вернулся, катя перед собой инвалидное кресло с таким видом, будто это спортивный кабриолет. Через пятнадцать минут, закутанный в куртку Данилы и свой собственный скепсис, Кир, скрипя зубами, сидел в коляске во дворе больницы. Рядом, сжавшись от неловкости в свитере и военной куртке Кира, стояла Рита. План был прост и безумен: Кир и Даня — в парк на территории больницы. Рита и Макс — короткая поездка на машине Данилы. «Чтобы посмотреть на мир с разных колёс», как объяснил Макс. Парк был пустынным, октябрьским, пропитанным влажностью и холодом. Вдалеке, за голыми ветвями, виднелся купол старой церкви — ироничный фон для исповеди, которую предстояло выдать. Данила остановил коляску на аллее, прислонился к спинке скамейки. — Ну? — просто спросил он. — Здесь нет стен. Только небо и я. Можно вывалить всё. Без прикрас. Кир сидел, сгорбившись, глядя на свои руки. Церковь маячила на горизонте, будто немой укор. «Ага, Кирилл Ковалёв, фетиш на всё религиозное». — Он прав, этот твоё шило, — прошипел Кир наконец. — Я варюсь в собственном соку и боюсь к ней прикоснуться больше дозволенного. Потому что она моя религия. Но… Я бы её взял. Прямо здесь, на этой ёбаной коляске, если бы мог. Не спрашивая. Не по-хорошему. Потому что по-хорошему — не получается. Потому что я смотрю на неё и вижу не девушку, а... свою войну. Единственную, которую я выиграл. И хочу получить трофей. Самый живой трофей. — Он закусил губу. — Я думаю о том, как бы раздвинул её ноги не ласками, а требованием. Сказал бы: «Моя. Докажи». И смотрел, как она это делает. Как она сама открывается, потому что я так сказал. Потому что мой приказ для неё — единственный закон, который она хочет исполнять. Это... это не любовь. Это власть. Грязная, животная власть. Он выпалил это одним духом, не глядя на брата, как будто слова жгли ему губы. — И ещё. Я думаю о том, чтобы связать её. Не для боли. Чтобы она не могла уйти. Чтобы даже если ей станет страшно, если она вспомнит весь свой бред про грех, она не смогла бы сбежать. Оставалась бы со мной и принимала всё, что я с ней делаю. Пока не поймёт, что этот «грех» — единственное, что в ней настоящее. Пока не начнёт просить об этом сама. А я бы сделал так, она бы начала просить. Данила молчал, давая ему выговориться. Потом спросил тихо: — А если она не захочет быть трофеем? Если захочет быть... партнёром? Сообщником? — Не знаю, — честно выдохнул Кир. — Не думал об этом. В моих мыслях... она или жертва, которую я спасаю, или добыча, которую я беру. Третьего не дано. И это меня пугает. Потому что я не хочу её ломать. Но и не знаю, как иначе. В этот момент по дороге за периметром парка с рёвом пронеслась знакомая машина Дани — потрёпанная иномарка. За рулём — Макс, рядом на пассажирском — Рита. Макс, заметив их, намеренно притормозил, высунулся из окна, широко и дерзко улыбнулся, послал Киру воздушный поцелуй и резко рванул с места. Рита, мелькнув в окне, смотрела в их сторону с выражением смущённого испуга, но уголки её губ дрогнули в ответ на выходку Макса. Кир будто окаменел. Ревность, чёрная и едкая, ударила в виски. Его девушка в машине с этим... этим клоуном. А он тут, в коляске, выворачивает душу. Прикольно, блять. Макс лихо рулил, огибая ухабы на проселочной дороге. Музыка гремела что-то бессвязное и агрессивное. — Ну, рыжая, расслабься! Твой здоровяк там с братом душу отводит, а мы тут катаемся. Так что давай, твоя очередь. Самый стыдный страх. Тот, который прячешь даже от себя. Рита, вцепившись в ручку двери, смотрела в окно. Вид промчавшегося мимо парка и двух силуэтов — одного в коляске — что-то в ней перевернул. — Я... много раз думала, — начала она, слова вырывались с трудом, будто пробивали толстый лёд. — После очередной драки, после того, как отец... оставлял синяки на мне... я думала: вот сейчас. Сейчас он не выдержит. Кир. Придёт и просто... заберёт меня. К себе. Не спросит. Просто возьмёт за руку и уведёт. В свой мир. Где смех, где даже пахнет иначе… И там... там он покажет мне, как он видит нас. Не просто «я тебя люблю, давай дружить». А... как парень и девушка. По-настоящему. С самого начала. С того, как парень смотрит на девушку, которую хочет. С того, как он её... трогает. Не для утешения. Для себя. Она замолчала, шокированная собственной откровенностью. — Но я... я тут же гнала эти мысли. Стирала их. Мой мозг... он блокировал их, как вирус. На годы. А сейчас... сейчас они возвращаются. С такой болью. От того, сколько времени потеряно. Сколько раз он мог это сделать. И не сделал. Потому что я была глупая. Потому что боялась. — А чего ты боялась-то больше? — спросил Макс, не сводя глаз с дороги. — Что он тебя возьмёт? Или что он, взяв, разочаруется? Увидит в тебе не ту пылкую грешницу из своих фантазий, а всё ту же затравленную мышь? — И того, и другого, — прошептала Рита. — Но больше... больше я боялась, что если он покажет мне эту свою, «грязную» сторону... мне это понравится. Что я окажусь не святой, не чистой, а... такой же, как он. И тогда всё, во что я верила, рухнет. И останется только он. И я. И ничего святого. — А ничего святого и нет, малышка, — резко сказал Макс, сворачивая на парковку перед больницей. — Есть жизнь. Грязная, сложная, волосатая, с синяками и вонючими ранами. И любовь — это когда ты принимаешь эту грязь в другом и разрешаешь ему видеть свою. Вот и всё святое, что есть. На парковке их уже ждали. Кир, бледный и напряжённый, сидел в коляске, которую катил Данила. Взгляды Кирилла и Риты встретились. Мгновенный, беззвучный диалог: «Всё в порядке?» «Да. А у тебя?» «Ничего. Только этот урод...» — его взгляд скользнул к Максу с немой яростью. Макс, будто не замечая этого взгляда, выпрыгнул из машины. — Ну что, красавица, прокатились. Теперь очередь твоей половинки. — Он ловко подкатил пустую коляску к Рите, как только Кир пересел в машину. — Дань, предлагаю тебе продолжить экскурсию. Пусть принцесса почувствует, каково это — быть на его месте. В прямом смысле. Рита замялась, но Данила мягко, но настойчиво жестом пригласил её сесть. Она, краснея, опустилась в кресло. Ощущение было странным — беспомощным и откровенным. Данила покатил её по той же аллее, оставив Макса и Кирилла на парковке. — Неудобно, — первое, что сказала Рита, чувствуя, как колёса мелко дрожат на гравии. — Ему — всегда неудобно, — ответил Данила. — Физически. Но сейчас речь не об этом. Речь о том, что он чувствует, глядя на тебя отсюда. Снизу вверх, в прямом смысле. Он видит не просто девушку. Он видит цель. Объект желания, который физически выше него, сильнее, хотя бы потому что может встать и уйти, недосягаемее. И его мужской инстинкт кричит: «Верни контроль! Докажи, что ты всё ещё тот, кто может взять!» Отсюда и его «грязные» фантазии. Не от испорченности. От уязвимости. Только вот есть проблемка – он ставит на себе крест ещё быстрее, чем вы, своим зашуганным темпом, стираете его. Рита слушала, и что-то щёлкало в её понимании. — А я... а я хочу, чтобы он взял, — тихо призналась она. — Но я боюсь, что если я это покажу... он увидит во мне не ту, которую нужно защищать, а ту, которую можно использовать. И разочаруется в себе ещё больше. Станет считать себя ещё большим уродом. — А если он увидит в тебе ту, которая хочет быть «использованной»? В хорошем смысле. Которая жаждет его власти, его силы, его «грязи»? Которая сама мечтала, чтобы он пришёл и всё решил? — Данила остановил коляску. — Вы не жертва и спаситель. Вы — сообщники. В побеге от всех правил. И ваш секс... он должен быть не актом жалости или завоевания. Он должен быть праздником этого побега. Грязным, шумным, пошлым праздником. Где вы наконец разрешаете себе быть теми, кем стали друг ради друга: немножко монстрами, и поэтому — абсолютно свободными. Макс не стал церемониться. Он почти втолкнул Кирилла на пассажирское сиденье, сам запрыгнул за руль, захлопнул дверь и, не дав опомниться, рванул с парковки так, что резина взвыла. — Тряхнём стариной или ты уже боишься? — крикнул он над рёвом двигателя, лихо выруливая на пустынную дорогу. Скорость росла. Деревья за окном сливались в сплошную стену. — Ну что, как ощущения? Мир мчится мимо, а ты пристёгнут и беспомощен. Знакомо? — Сука, сбавь скорость! — рявкнул Кир, впиваясь пальцами в подлокотник. — Ага, вот он, твой мир, вот он какой, когда не можешь дать в морду! — Макс не сбавлял ход. — Ты пристёгнут своим страхом, своей культей, своим «я не достоин». А жизнь, между прочим, летит к хуям. И она, твоя жемчужина, в ней. Не в твоей голове. В реальном мире, где есть другие мужики, другие возможности, другие «грязные» разговоры, которые ведут не с тобой! Твоя личина неполноценности может посыпаться прямо сейчас, понимаешь? Прямо здесь, в моей машине! Так что вываливай! Всю грязь! Последний шанс! Иначе я буду прибавлять, а аварию… Ты вряд ли переживёшь, Ковалёв! Адреналин, страх, ярость от бессилия — всё смешалось в Кире. Скорость, крики Макса, мелькающий за окном мир, где он был пассажиром, а не хозяином — всё это сорвало последние затворы. — ХОРОШО! — заревел он, перекрывая шум двигателя. — Я ХОЧУ ЕЁ ВЫЕБАТЬ! ПОНЯЛ? НЕ ПРИЛАСКАТЬ! ВЫЕБАТЬ! ЧТОБЫ ОНА КРИЧАЛА! ЧТОБЫ ОНА ЗНАЛА, КТО ХОЗЯИН! ЧТОБЫ ОТ МОЕГО ЗАПАХА НА НЕЙ НЕЛЬЗЯ БЫЛО ИЗБАВИТЬСЯ! Я ХОЧУ СВЯЗАТЬ ЕЁ И ДЕЛАТЬ ВСЁ, ЧТО ПРИДЁТ В ГОЛОВУ, А ПОТОМ ЦЕЛОВАТЬ И ГОВОРИТЬ, КАК Я ЕЁ ЛЮБЛЮ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНА ПРОСИЛА ЭТОГО САМА! ЧТОБЫ ГОВОРИЛА: «КИР, ПОЖАЛУЙСТА, СДЕЛАЙ СО МНОЙ ТО, ЧТО ТЫ НАЗЫВАЕШЬ ГРЯЗЬЮ! Я ХОЧУ БЫТЬ ТВОЕЙ ГРЯЗЬЮ!» ПОТОМУ ЧТО ТОЛЬКО ТАМ, В ЭТОЙ ГРЯЗИ, МЫ НАСТОЯЩИЕ! БЕЗ МАСОК! БЕЗ ЭТИХ ПИЗДАТЕЙШИХ КОСТЫЛЕЙ И БОЛЬНИЧНЫХ ПРОСТЫНЕЙ! ТАМ МЫ — Я И ОНА! И БОЛЬШЕ НИКТО! Он выкрикивал это, захлёбываясь, не стесняясь слов, глядя в лобовое стекло, за которым мчался мир. Макс, наконец, плавно сбросил газ, съехал на обочину и заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно только тяжёлое, срывное дыхание Кирилла. — Ну вот, — выдохнул Макс, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения. — А то «я калека, я не достоин». Теперь ты говоришь как мужчина. Который знает, чего хочет. И который имеет на это право. Он потянулся к бардачку, открыл его, достал оттуда невзрачную картонную пачку и швырнул её Киру на колени. Тот, всё ещё трясясь, посмотрел: пачка презервативов. — Подарок, — сказал Макс, заводя двигатель. — Детей пока рано делать. Хотя... с твоим-то напором, — он усмехнулся, — она и через резину залететь может. Шучу. Расслабься, герой. Первая часть миссии выполнена. Когда они вернулись, Рита и Данила уже ждали. Воздух в палате был электризованным, густым от невысказанного. Макс, войдя, хлопнул в ладоши. — Так, квартет! Краткий брифинг. Оба вывалили по полной программе. Вы, дети мои, говорите об одном и том же! О тотальном, безоговорочном захвате друг друга! Только слова разные. Пора синхронизировать словари. Данила добавил, обращаясь к обоим: — Макс груб, но прав. Ваши страхи зеркальны. Вы боитесь, что ваше самое тёмное, «грязное» желание испугает или оттолкнёт другого. А оно, оказывается, является самым сокровенным желанием этого другого. Это редкая удача. Не закапывайте её в землю. Макс подмигнул. — Мы удаляемся. У нас, кажется, своя «грязная» повестка, после которой Данила Сергеевич будет мыть машину. — Он взял Данилу под руку. — Вы... разбирайтесь. Надеюсь, к утру от этой палаты останутся только воспоминания и приятная усталость. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Воздух в палате мгновенно стал густым, звучным, наэлектризованным их совместным ожиданием. Они сидели по разные стороны комнаты, и пространство между ними трепетало, как натянутая струна. Кир, всё ещё в коляске у двери, поднял на Риту взгляд. Не умоляющий, не потерянный. Глубокий, как колодец, и острый, как лезвие. В нём бушевала та же ярость, что вырвалась в машине, та же ревность к Максу, но теперь эти чувства были подчинены одной цели — ей. В её испуганных, но горящих глазах он видел отражение своей собственной бури. Он медленно, с глухим стуком, откинул подножку. Уперся руками в подлокотники. Мышцы на его руках и плечах вздулись буграми, но движение было плавным, выверенным. С тихим, сдавленным стоном, который он тут же превратил в хриплый выдох, он поднялся. Не упал. Не закачался. Взял костыль. Опираясь на него, сделал первый шаг. Потом второй. Каждый шаг был преодолением боли, но и утверждением: «Я иду к тебе. Для тебя я всё ещё могу.» Он подошёл к ней, останавливаясь так близко, что ей пришлось запрокинуть голову. Он возвышался, даже на костыле. Его тень накрыла её. Красивый. Красивый, как дьявол во плоти. Он дышал ровно, но в этом дыхании чувствовался отзвук только что пережитой ярости и сейчас — сосредоточенной, направленной силы. — Ну и чего ты хочешь? — его голос был низким, хриплым, но в нём не было злобы. Была требовательность человека, который должен знать правила перед тем, как отдаться игре полностью. — Он с тобой говорил. Он тебя видел смеющейся. — В глазах вспыхнула ревность, но теперь она была окрашена болью, а не гневом. — Так чего? Чего ты хочешь от меня? Чтобы я был проще? Легче? Как он? Чтобы я притворялся, что со мной всё в порядке? Или... — он наклонился ближе, и его дыхание, тёплое, коснулось её губ, — ...или чтобы я был собой? Со всей своей болью, своей ебучей злостью... и с этой любовью, которая у меня только так и выходит — через зубы, через кулаки, через вот эту... вот эту немощь, помешенную с яростью. Потому что иначе я не умею. Не научен. Хочешь такого? Рита не дрогнула. Его боль, эта грубая демонстрация уязвимости как последней правды, не пугала. Раскаляла душу. В её глазах вспыхнул ответ — не испуг, а решимость. — Я не хочу, чтобы ты притворялся, — выдохнула она чётко. — Я хочу, чтобы ты был сильнее всех. Сильнее их. Сильнее моих страхов. Кир замер, в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Сильнее? Довольно странные запросы для чувака на костылях, Черных… - он не закончил. Ему не дали закончить. — Да! Да блять, Кирилл. Настолько сильным, чтобы взять то, что твоё, не спрашивая. Даже у меня. Особенно у меня. — Она встала, сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию до нуля. — Ты спрашиваешь, чего я хочу? Перестань спрашивать. Покажи мне. Докажи, что твоя любовь — это не слова. Что она сильнее моего стыда, сильнее твоей боли. Сделай так, чтобы я забыла, как бояться. Как только ты можешь. Жёстко. Без пощады. Как будто это последнее, что ты можешь для меня сделать. Он слушал, и маска суровости на его лице затрещала, обнажив под ней океан чувств — обожание, преклонение, жгучую жажду и ту самую, дикую, неконтролируемую любовь, которая искала выхода. — Я... могу не справиться, — прошептал он, и это было признание, а не угроза. — Могу сделать больно. Могу напугать тебя по-настоящему. И тогда... тогда я себя не прощу. — Я доверяю тебе, — она положила ладонь ему на грудь, над бешено бьющимся сердцем. — Больше, чем себе. Любая боль от тебя будет честной. А я хочу честности. Хочу, чтобы ты оставил на мне следы. Чтобы я помнила. Чтобы даже если станет страшно, у меня было доказательство: он был здесь. Он взял. Он любит. Это было всё. Все преграды рухнули. Кир больше не сдерживался. Его рука с костылем обвила её талию, притянула к себе, но она уже сама вжалась в него, обвивая руками его шею. Костыль с глухим стуком упал на пол, но равновесие он держал в её объятиях. Она была его опорой. Он — её смыслом. — Хорошо, — прошептал он прямо в её губы, и в этом слове была клятва, обет и бесконечная нежность, закованная в сталь. — Буду сильным. Для тебя. Буду твоей стеной и твоей бурей. И обратного пути не будет. Поняла, моя храбрая? — Поняла, мой мужчина, — выдохнула она, и её губы слились с его в поцелуе, который был и битвой, и капитуляцией, и началом всего. Потом он разорвал поцелуй, его дыхание было прерывистым, одна рука легла на стену, чтобы удержать баланс и дать её пространство. — Разденься. Для меня. Покажи мне, что ты мне доверяешь. Его тон был мягким, но не допускающим возражений. Это была просьба, окрашенная властью. Рита кивнула, её пальцы дрожали, но движения были уверенными. Она зацепила свитер дрожащими пальцами, стянула его, потом майку. Встала перед ним в одних трусах и штанах, худая, бледная, прекрасная в своей уязвимости. — Штаны, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало не приказание, а горячее одобрение. — Доверься мне до конца. Она спустила их. Он провёл рукой от её ключицы вниз, к талии, и его прикосновение было уже не холодным, а обжигающе тёплым, полным благоговения. — Боже, какая же ты... — он не закончил, просто покачал головой, и в его глазах стояли слёзы. — Вся моя. Ложись. На нашу кровать. Она легла. Он, не сводя с неё глаз, взял пояс от халата, висевший на спинке кровати. — Руки. Рита… Дай мне повод быть нежным, даже когда я груб. Дай мне помнить, что я должен быть осторожен. Иначе я не прощу себя. И твоё молчание. Она подняла руки, обхватив прутья спинки. Он обмотал пояс вокруг её запястий, затянул узел — крепко, но так, чтобы не причинить боли. Она была привязана. Отдана ему. И в этом была не беспомощность, а величайший дар доверия. Он сел на стул рядом, давая себе передышку на несколько секунд, взял костыль, чтобы опереться, и стал смотреть. Его взгляд был тяжёлым, властным, но в каждом миллиметре этого взгляда читалась любовь. — Вот ты какая, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Вся открылась мне. Ничего не скрыла. — Он наклонился, провёл пальцем по её ребру. — И дрожишь. Моя храбрая девочка дрожит. Но не от страха. От правды. — Его рука спустилась к краю её трусиков. — И здесь... здесь ты вся мокрая. Для меня. Потому что любишь. Потому что ждёшь. И я... я так тебя люблю за это так, что готов разорваться. Он встал, начал раздеваться сам. Каждое движение было борьбой с болью, но и триумфом. Он стоял перед ней — весь, со шрамами, с культей, с той самой силой, о которой она просила. — Вот я, — сказал он просто. — Весь. Со всей своей любовью, которая только так и умеет — через боль, через грязь, через эту... немощь. Принимаешь? Она смотрела на него, и в её глазах не было ничего, кроме восхищения и ответной, всепоглощающей любви. — Ты прекрасен. Я люблю тебя. Твою грязь, твою боль, твою злость. Он опустился на колени между её ног, снял с неё последнюю преграду. Его взгляд был прикован к ней, и в нём было благоговение. — Вся моя, — прошептал он, и наклонился, чтобы поцеловать её там. Нежно. Поклоняясь. А потом — со всей страстью, на которую был способен. — Люблю... вкус твой... люблю, как ты отзываешься... вся моя любовь здесь... Она застонала, её тело изогнулось. Он поднял голову, глаза его блестели. — Проси. Скажи, чего хочешь. Скажи мне. — Войди в меня... — выдохнула она. — Сделай нас одним целым. Пожалуйста. Он натянул презерватив, его руки дрожали не от слабости, а от сдерживаемого накала. Потом, не отрывая от неё взгляда, расположился между её раздвинутых ног, опираясь одной рукой о матрас возле её плеча для равновесия. Другой рукой он направил себя к её входу — влажному, горячему, пульсирующему в ожидании. — Смотри на меня, — приказал он, но в приказном тоне слышалась мольба, просьба о разделении этого священного мига. — Смотри в глаза. Я хочу видеть, как я вхожу в твою жизнь. Навсегда. И он начал входить. Медленно, миллиметр за миллиметром, преодолевая плотное, незнакомое сопротивление её тела. Он видел, как её глаза расширяются, наполняясь сначала шоком от непривычной, разрывающей полноты, а затем — глубинным, тёмным пониманием. Видел, как её губы разжимаются в беззвучном крике, как дыхание перехватывает. Видел, как по её виску скатывается первая слеза — не от боли, а от преодоления последней внутренней границы. Он вошёл полностью, до самого основания, и замер, погружённый в неё по самую границу возможного. Его собственное тело затрепетало от переизбытка ощущений — невыносимой нежности, жгучего желания и щемящей любви, которая, наконец, обрела плоть. — Моя... — прошептал он, и голос его сорвался на хриплый шёпот, полный такого благоговения, что у неё снова навернулись слёзы. — Вся внутри... Чувствуешь? Это я. Весь. Со всей своей войной... со всей своей болью... и со всей этой... безумной любовью. Она теперь здесь. В тебе. — Он наклонился, коснулся лбом её лба, их дыхание смешалось. — Больно? — Да... — выдохнула она, но её руки, освобождённые им от пояса одним ловким движением, которые она тут же обвились вокруг его шеи, прижали его сильнее. — Но это... хорошая боль. Наша боль. Не отпускай. — Никогда, — поклялся он прямо в её губы и начал двигаться. Сначала это были осторожные, покачивающие движения, давая её телу привыкнуть к его размеру, к его присутствию. Но очень скоро, подстёгиваемый её тихими, прерывистыми стонами, которые превращались в его имя, ритм изменился. Стал глубже, увереннее, более властным. Каждый толчок теперь был не просто физическим актом. Это было утверждение. Закладывание фундамента. — Вот так... — он говорил, его слова вырывались между поцелуями, которые он оставлял на её шее, плечах, губах. — Вот так я тебя люблю... Глубоко... До самых потаённых уголков твоих убеждений... Забираю себе... Каждый твой вздох... каждый стон... мои... — Его рука скользнула между их тел, найдя её клитор, и начала массировать его в такт своим толчкам. — И здесь... здесь моя... Вся эта дрожь... этот огонь... мой... Потому что я тебя так люблю, что готов сжечь дотла... себя и тебя... чтобы от нас остался только пепел... и в нём — наша правда... Рита уже не могла говорить. Она только стонала, её ноги крепко, но аккуратно обвили его бёдра, стараясь не причинить боли, её тело двигалось навстречу, полностью отдавшись этому потоку слов, этой лавине чувств, которые он, наконец, не стеснялся изливать. Его любовь была не песней. Она была молитвой, выкрикиваемой в экстазе. Заклинанием, скрепляющим их души. — Люблю... — хрипел он, ускоряясь, его тело покрылось потом, мышцы напряглись до предела. — Люблю твою хрупкость... которую сейчас держу в руках... Люблю твою силу... которая позволяет тебе принять меня таким... Люблю этот страх в твоих глазах... который тает... Люблю... Боже, как же я люблю... Этого... ни в каких книгах нет... Ты моя… Навеки… Волна нарастала в нём, неумолимая, всесокрушающая, снося собой всё, что удерживало до этого. Он впился взглядом в её лицо, залитое слезами и потом, прекрасное в своей абсолютной, отданной ему откровенности. Его ритм превратился в нечто единое, утробное, пожирающее. Он уже не мог целовать её — он захлёбывался её дыханием, её запахом, её стоном, который висел в воздухе густым, сладким туманом. Каждый толчок сопровождался низким, животным хрипом, вырывавшимся из самой глубины. — Кончай, блять, — вырвалось у него, и это было не грубость, а последняя молитва, вывернутая наизнанку. — Выжми из себя всё... всю свою чистоту, всю свою святость... Я выпью... Я вылижу до дна... Твою девственность выжгу, и это будет наша новая святость... Он говорил сквозь стиснутые зубы, он видел только её — её глаза, полные слёз и экстаза, её рот, искажённый немым криком. Это было безобразно. И прекрасно. Его мечта, его святыня — растрёпанная, залитая потом, кричащая под ним. Именно такой он её и хотел. Он хотел её. Всю. Его слова прозвучали как окончательный приговор, как нажатие на детонатор. И её тело — её послушное, дрожащее, доведённое до предела тело — немедленно повиновалось. Не было постепенного нарастания. Не было «почти». Это был взрыв. Всё её существо схлопнулось в одну точку — туда, где он был внутри неё, глубоко, узко, горячо. Мышцы живота и внутренние стенки сжались в серии сокрушительных, неконтролируемых спазмов, таких сильных, что её спину оторвало от матраса в немой, изогнутой дуге, заставляя прижиматься, впускать глубже, ближе, позволяя сжигать изнутри. Воздух вылетел из лёгких не стоном, а тихим, надрывным криком, больше похожим на предсмертный хрип. Глаза закатились, на мгновение показались белки, и мир пропал — не потемнел, а исчез, растворился в белом, беззвучном вакууме чистейшего, всепоглощающего ничто. Она кончила не после его слов. Она кончила от них. По его приказу. Его голос стал прямым проводником между его волей и её плотью, коротким замыканием, которое разрядило в ней всё, что копилось годами: страх, стыд, тоску, любовь. В этом не было ничего сладкого или томного. Это было физическое уничтожение, казнь старой себя, и он был и палачом, и спасителем. Он вогнал себя в неё в последнем, глубоком, судорожном толчке, оргазм накрыл его не волной, а обвалом. Тело выгнулось в последней, сокрушающей судороге, и из его горла вырвался не крик, а хриплый, захлёбывающийся рёв — звук, в котором смешалась вся ярость, вся боль и вся немыслимая, дикая нежность. Он рухнул на неё, придавив всей своей тяжестью, не в силах пошевелиться. Его дыхание было горячим и рваным у неё на шее. Его слёзы текли по её коже, смешиваясь с её собственными. Долгое время они просто дышали. Потом он осторожно, с тихим стоном, высвободился, снял и выбросил презерватив. Вернулся к ней, притянул к себе, прижимая так крепко, как будто хотел вобрать в себя. Тишину разорвал не вздох, а влажный, клокочущий кашель — отдышка после марафона, напоминание об убитых в этом году лёгких. Он откашлялся, вытер рот тыльной стороной ладони и, встретив её испуганный взгляд, слабо махнул рукой. — Всё... — прохрипел он, голос сорвался до хрипоты. — Просто... Отдал тебе всё. Даже то, чего уже нет. Лёгкие, ногу, рассудок... последние силы. Больше ничего не осталось. Только ты. Ты теперь мой склад боеприпасов и госпиталь. Он откинулся на подушку, и его взгляд упал смятые на простыни между её бёдер. Там было мокрое, тёмное пятно — хаотичная карта их страсти. Капли крови растворились в серебристыми дорожками её смазки и были залиты общим, солёным озером пота. Пахло металлом и ними. Красиво. Он медленно протянул руку, не к ней, а к этому пятну. Двумя пальцами он собрал с мокрой ткани густую, тёплую смесь всего, что они только что отдали друг другу. Он поднёс пальцы к своему лицу, размазал эту субстанцию по ладони, изучая текстуру, словно читая по ней свою судьбу. Потом поднял на неё взгляд. В его глазах не было отвращения. Только голодное, усталое благоговение. — Вот, — его голос прозвучал тихо, но с железной ясностью. Он прикоснулся испачканной ладонью к её нижней губе, оставив липкую, тёплую полосу. — Наша новая библия. Написана кровью, потом и правдой. Первая страница. Читать будем почаще. Он наклонился и слизал эту смесь с её губ долгим, шершавым движением языка, его глаза не отрывались от её. Потом провёл мокрой ладонью по её щеке, шее, оставив блестящий, липкий след. — Метка, — прошептал он. — Чтобы завтра, когда придёшь в себя и захочешь сбежать... ты посмотрела в зеркало и вспомнила. Здесь, на этой простыне, мы убили своих старых богов и написали новых. Теперь это наша единственная вера. Готова причаститься, моя еретичка? Он не ждал ответа. Он притянул её к себе, прижал лицом к своей потной, липкой от их общих следов груди. Его сердце билось ровно и громко. Ритм победителя. Ритм человека, который наконец-то нашёл свою святую землю и освятил её самым древним и немым из обрядов. — Всё?.. — тихо спросила она, проводя пальцами по его мокрой спине. — Всё только начинается, — прошептал он в её волосы. — Это была просто присяга на верность. Нашей, настоящей любви. Через несколько минут, когда дыхание немного успокоилось, Кир потянулся к тумбочке, к своему телефону. Одной рукой продолжая гладить Риту по волосам, он большим пальцем другой набрал короткое сообщение брату: «Передай шилу. Проставляюсь.» Он отправил его, положил телефон обратно и снова обнял её, закрыв глаза. На его губах играла усталая, бесконечно счастливая, почти мальчишеская ухмылка. Задание, которое дал Макс — «грязная разрядка» — было выполнено. Но выполнил он его не для Макса. И даже не для себя. Он сделал это для неё. Чтобы их любовь, наконец, вышла из тени страхов и зажила своей собственной, дерзкой, шумной, по-настоящему их жизнью. И первая веха на этом пути была пройдена. С боем. Со слезами. С любовью.