Цветы сквозь бетон

Вечер по приезду прошёл на удивление приподнято. Елена Витальевна хлопотала на кухне, и Рита, к собственному удивлению, ловко помогала ей — чистила картошку, резала салат. Её руки делали привычные дела, а голова была занята простыми, бытовыми мыслями, что само по себе было терапией. Стёпа путался под ногами, параллельно мучаясь с уроками. Иногда он тянул Риту за рукав: «А как это решается?». И она садилась с ним за кухонный стол, объясняя дроби с таким терпением, которого сама не ожидала. Стёпа рассказывал, как ему с математикой всегда помогал Кир. Даня был гуманитарием, Кир же всегда был, как он говорил ей в детстве «за точность и простоту». Сергей Анатольевич молча помогал накрывать на стол, и в его редких взглядах на неё читалось одобрение и поддержка. За ужином говорили о будущем. Не о глобальном, а о ближайшем: что нужно сделать до приезда Кирилла. Родители мягко, но настойчиво уговаривали Риту съездить с Даней и Максом в город — «развеяться, купить тебе одежду, подумать, чем хочешь заниматься». Они не давили, называли её дочкой, говорили, что это нужно в первую очередь ей. Это было важно. Рита согласилась, чувствуя, как эта простая, мирная перспектива — поездка по магазинам — кажется пугающей и необходимой одновременно. День закончился. И началась ночь. В его постели. Пахнущей им. Она зарылась лицом в подушку, вдыхая остатки его запаха, и половину ночи просыпалась от того, что простыня рядом была холодной и пустой, а сильные руки не прижимали к себе в моменты самых страшных снов. Но утром её разбудил не призрак одиночества, а тихий стук в дверь и просунувшаяся в щель взъерошенная мальчишеская мордашка. — Рита… — прошептал Стёпа. — А можно ты меня проводишь до школы? Я, конечно, уже взрослый, но… раньше было так прикольно, когда ходил с Киром… ну, в детстве! Рита, потягиваясь в кровати, почувствовала, как по её лицу расплывается настоящая, невымученная улыбка. «Конечно, провожу этого взрослого мужчину». Лучше так, чем валяться и предаваться тоске. Она порылась в шкафу Кирилла и вытащила тёмные джинсы и простой свитер. «Ну, сойдёт. Нужно же быть презентабельной рядом с таким джентльменом». Умылась, собрала рыжий хаос волос в небрежный хвост, вышла на кухню. Завтрак в горло не лез, но она выпила кофе, чтобы поддержать Стёпу и Елену Витальевну, которая нервно переставляла чашки и спрашивала: «Деточка, ты справишься? Довести-то, оно не сложно, но вдруг…» — Можете не переживать, — сказала Рита, подмигнув. — В секту случайно или специально заходить не планируем. Шутку оценили все. Даже Сергей Анатольевич фыркнул, пряча улыбку за газетой. Накинув на плечи его куртку, Рита проконтролировала «малого» — «Всё взял? Учебники? Сменка?» — и они вышли на улицу. Горск встретил их осенней прохладой и знакомыми, но теперь другими улицами. Рита рассказывала Стёпе, как они здесь гуляли с Киром, как он однажды закидал её снегом прямо возле школы, как смеялся потом. Она смешила Стёпу, и сама смеялась, и этот смех был лёгким, почти как исцеление. Уже у ворот школы, собираясь прощаться, она увидела его. Артёма. Приземистого, плотного, в том же удушающе-правильном костюме. Он стоял в стороне, прислонившись к дорогой иномарке, и смотрел прямо на неё. «Что этой уёбистой тумбочке тут надо?» — молнией пронеслось в голове. На деле же она просто обняла Стёпу, похлопала по спине и велела бежать в школу побыстрее. Мальчик, ничего не заметив, махнул рукой и скрылся за дверями. Рита, взвесив за и против, решила не задерживаться. Спокойно развернулась и пошла обратно, в сторону дома. Внутри зазвучал новый, твёрдый голос, похожий на внутренний монолог Кирилла: «Он ничего мне не сделает. Я не его. Я — Кира. Он знает, что Кир его, даже без ноги, одной рукой четвертует, если он тронет меня. Всё хорошо. Вдох-выдох.» И тут — рука, тяжело сжимающая её плечо. — Маргарита, постой. Нам нужно поговорить. Теперь уже не сбежать. Она замерла на секунду, потом медленно, с той самой леденящей, кирилловской неторопливостью, повернулась. Её лицо было абсолютно спокойным, глаза — пустыми. — Мне с тобой говорить не о чем. Артём, ободрённый её якобы пассивностью, начал. Голос его звучал надменно, но с подспудной истеричкой: — Зачем тебе этот калека, а? Ну посуди сама! Он больной! Ненормальный! Я видел, как он орал, как он бил твоего отца! С ним у тебя не будет семьи, не будет будущего! Он тебя не защитит, он сам — инвалид! А я… — он выпрямился, и в его глазах загорелся блеклый огонёк самомнения, — я обеспечу тебя. У меня всё есть. Дом, положение в Общине, деньги. Ты будешь под защитой. Забудь этого ущербного нищего психа. Он тебя недостоин. Рита слушала. Не перебивая. Её холод был абсолютным. А внутри бушевала мысль, точная, как прицел: «Ну давай, долбоёб, раскройся. Я жду», — прорычал в её сознании знакомый хрип. Она молчала, давая ему наговориться, как Кир давал наговориться её отцу, собирая «карт-бланш». Тварь. Тварь, что вложилась в его смерть. Теперь один на один с ней. Когда Артём закончил и замер в ожидании — вот сейчас она расплачется, упадёт в его объятья, поймёт свою ошибку — на лице Риты появилась идеально сыгранная трещина. Она отвела взгляд, будто в сомнении, стиснула зубы. — Ты… ты прав в чём-то, — прошептала она так, чтобы он наклонился. Искусственная дрожь в её голосе была такой сладкой ложью. Она впервые почувствовала власть — не ту, что даёт вера или статус, а грязную, человеческую власть над тем, кто считает себя умнее. Ту самую, от которой глаза Кирилла становились щелочками. — С ним… сложно. Страшно иногда… Это была ложь, выданная с таким мастерством, что Артём проглотил наживку целиком. Налёт страха и неуверенности спал с него, как шелуха. Он расправил плечи, его лицо озарилось победной, глупой улыбкой. Орёл расправил крылья. И тут Рита заправила их обратно, возможно даже вырвала. Одним взглядом. Тем самым, ледяным, оценивающим, полным немого презрения, которому неосознанно научил её Кир. Её губы тронула улыбка. Не добрая. Хищная, знающая, абсолютно кирилловская. Чужая и до невозможности своя. Она списала её с его лица в тот миг, когда он смотрел в глаза своему убийце. Это была не улыбка радости, нет, такое он дарил только ей. Это была ухмылка системы прицеливания, подтверждающей захват цели. — Довыебывался? — тихо спросила она. — Поиграем? И нанесла удар. Ловкий, резкий, точный. Туда, куда бить больнее всего. Удар коленом вышел не просто сильным. Он вышел правильным. Точка опоры, рывок тазом — её тело вспомнило, как он, играючи, показывал ей этот приём, упираясь спиной в стену палаты. «Вот тут, жемчужинка, самое уязвимое. Никакой бронежилет не прикроет. Чур на мне не пробуешь!». «Уебище!» — мысленно рявкнула она его же интонацией, чувствуя, как удовлетворение разливается по венам тёплым, липким морфием. То самое чувство, которое она видела в его глазах, когда он бил её отца. Не ярость. Право. Она не знала, откуда в ней взялись эта сила, эта расчётливая жестокость, эта первобытная агрессия. Но они были. Они жили в её мышцах, впитались через каждый поцелуй, через каждое объятие, через каждую ночь, когда он становился для неё и спасением, и наказанием. А этот… Этот уёбок наблюдал за ней. Когда она была со Стёпой. С маленьким мальчиком. Выследил. И сам навёл на себя ту самую ярость, которую она теперь носила в себе. Артём ахнул, не криком, а странным, хриплым всхлипом. Его тело сложилось пополам. Но Рита не остановилась. Воспоминание пронеслось: Кир, бьющий её отца. Короткие, жёсткие удары костяшками. Её пальцы непроизвольно сжались в кулак — тем самым движением, которому он учил её в больнице, шутя, «на всякий случай». «Большой палец снаружи, Рит, а то костяшки сломаешь», — звучал в голове его хриплый голос. И она поправила хватку. Теперь было правильно. Её кулак, сжатый идеально, правильно, с размаху пришелся ему в щёку. Попадёт — не попадёт? Не знала. Но делала, как он — наобум, с верой в ярость. Попала. Раздался глухой звук, Артём отшатнулся, бормоча что-то скомканное, слюнявое, и побежал — нет, пополз — к своей дорогой иномарке. Она сделала шаг вперёд, и её нога, уже по собственной инициативе, метнулась в сторону его задницы. Ещё один толчок, отправляющий его в сторону открытой двери машины. Она чувствовала его. Его ярость, восторг, любовь, поддержку. «Ну, что, Ковалёв? Твоя?». — Психи! — выдохнул он, захлопывая дверь, и его бледное, перекошенное от боли и страха лицо мелькнуло за тонированным стеклом. — Вы оба психи! Машина рванула с места, оставляя запах гари и унижения. Рита стояла, глядя на исчезающую машину. Дрожь в её руках была не от адреналина. Это была дрожь узнавания. Тело ликовало. Оно наконец-то нашло применение всем тем урокам, что были вбиты в неё поцелуями, объятиями, его болью. Она подняла руку, разжала кулак. Костяшки пальцев горели. Его болью. Его яростью. Она вдохнула полной грудью, и холодный осенний воздух пах теперь не страхом, а победой. Его победой. В ней. «Спасибо, командир», — прошептала она в пустоту и, повернувшись, пошла домой. Походка была твёрже, чем когда-либо. «Спасибо, Кир. Спасибо, что ты рядом. Я чувствую. Всегда.» И тут из окна школы донёсся восторженный, детский вопль: — РИТА! ТЫ СУПЕР! Это был Стёпа. Он, видимо, наблюдал из окна. Его лицо сияло гордостью и восхищением. Рита рассмеялась, махнула ему рукой, давая понять — иди уже, уроки. Проследила, чтобы он скрылся из вида. И только тогда, когда он исчез, она выдохнула и почувствовала, как ноги слегка подрагивают. Не от страха. От ощущения его присутствия. Она повернулась и пошла домой. К нему. Не в прошлое. В будущее, которое ни он, ни она не дадут в обиду. Год назад она бы расплакалась, замкнулась, почувствовала бы грязь. А сейчас она шла, и её шаги были твёрдыми, а в душе вместо ледяной пустоты теперь горел новый, странный огонь — огонь осознания: она может не только ждать и любить. Она может защищать. Его память. Его семью. Саму себя. «Когда знаешь за что борешься - всё упрощается, Рита. Остаётся только цель и способ её достижения.» И это знание было слаще любой мести. Оно было началом её собственной, отдельной от него, но неразрывно с ним связанной, силы.