Цветы сквозь бетон

Апрель вломился в Горск внезапной оттепелью, но в подвальном баре «Пластилин» веяло лишь сырым цементным холодом. Здесь пахло дешёвым пивом, старым деревом и дерзкой молодостью. Стены, исписанные автографами и похабными рисунками, поглощали свет красных абажуров. Кирилл шёл первым, его широкие плечи задевали дверной косяк. Макс плелся следом, скинув яркую куртку на руку. Он шёл, как шёл когда-то на задание — сжатый пружиной. Это был не «у Гнома», где каждый угол знал его историю. Здесь, в «Пластилине», пахло чужими драмами и дешёвым забвением. Протез отдавал в культю знакомым давлением — здесь оно было не якорем, а напоминанием, что он чужой. В этом вонючем, шумном подвале он чувствовал себя чужим. И именно поэтому он здесь. Чтобы быть никем. Чтобы можно было разбиться. — Бутылку водки и пиво для запивки, — бросил Кир бармену, не глядя в меню. Голос — низкий, рубленный. — И чтоб нам никто не мешал. Бармен, парень с пирсингом в брови, оценивающе скользнул взглядом по его лицу, по шрамам, и только потом кивнул. Здесь не было старого знакомства. Здесь был холодный расчёт: эти двое выглядят как проблемы, но проблемы, которые платят. «Чтоб нам никто не мешал» звучало здесь не как приказ хозяину положения, а как предупреждение одинокого волка. Они уселись в самый дальний угол, за стол, исчерченный ножами и цитатами из «Кинофильмов». Кирилл молча скинул кожаную куртку — тот самый подарок от панков на свадьбу — и остался в чёрном тонком лонгсливе. Ткань обтягивала рельеф мышц и местами, на груди и плече, просвечивала шрамы. Макс заметил, как его друг передёрнул плечом, будто сбрасывая невидимый груз. — Ну что, Кирян, начинай, — Макс разлил водку по стопкам. — Я весь во внимании. Кирилл выпил залпом, сморщился, резко выдохнул. — Она не понимает, — начал он тихо, уставившись в липкую поверхность стола. — Она думает, что я сошёл с ума. Письма в ящике, Макс. Сначала — анонимки. Потом — почерк его, Олега. «Вернёшься в лоно семьи, блудница. Или он заплатит своей второй ногой». Я сжигал. Не говорил ей. Макс молча кивнул, закурил, протянул сигарету Киру. Тот отказался жестом. — Потом — мёртвый голубь на пороге. Кровью на двери: «КАЛЕКА + ШЛЮХА = АД». На машине — то же самое. Каждый раз, как она видела… Боже, Макс, у неё в глазах был такой ужас. Детский. Тот самый. И я… я не мог не быть рядом. Встречал с работы, сидел в её студии со своим ноутом. Смотрел на каждого мужика, который заходил к ней по записи. И ревновал, да. Но больше — боялся. А вдруг не клиент? Вдруг их человек? Она кричала, что я её душу. Называла параноиком. А я… я нёс это своему психиатру. А он мне про ПТСР, про гиперопеку. Я ему — «да вы посмотрите на фотографии!», а он — «Кирилл, ваша травма заставляет вас видеть угрозы там, где их может и не быть». Кир резко потер лицо ладонями, и Макс впервые заметил, как дрожат его длинные, сильные пальцы. Он сам ловил себя на том, что сканирует не только чужих, но и её. Каждый её вздох, каждое движение брови. Он стал детектором лжи, в котором она — главный подозреваемый. В попытке защитить он начал душить. И самое страшное — он это видел. Видел, как его бдительность, выкованная на войне для выживания, теперь методично разрушала их тыл. Его главное оружие обратилось против его же крепости. — А они были, — прошипел Кирилл, и его серые глаза в полумраке вспыхнули холодным огнём. — Весь город знает. Шепчутся. В магазине, в очереди, слышу: «Смотри, это та самая, из секты… А это тот, что без ноги, он её выкрал…» Я посылаю нахуй. А она… она сжимается. Вся. Становится маленькой, хоть и так моя маленькая дурочка... И не идёт к психологу. Говорит, что я преувеличиваю. Что я… параноик. Голос его сорвался. Он налил ещё, рука не дрогнула, но в глазах стояла беспомощная ярость. — А ночью… ночью я пытаюсь её успокоить. Не так, как раньше, в ярости. А… нежно. Целую, пока она не засыпает. Бужу так же. А она… Всё откатилось. Она боится… Его. Видит во мне его. Мы не отдалились, мы… перестали понимать, что происходит внутри друг у друга. И это… это хуже, чем любая война. Это тихо. И от этого сходишь с ума. Его собственная рука, лежащая на столе, непроизвольно сжалась в кулак так, что побелели шрамы на костяшках. Не от ярости на её отца. От ярости на себя. Потому что он поклялся, что этот ужас больше никогда не появится в её глазах. А он появился. И его вина была в этом. Макс слушал, не перебивая. Его обычно насмешливый взгляд стал тёмным, сосредоточенным. Он долил Киру. — Да, братан, — выдохнул он. — Пиздец. Полный. — А ты? — вдруг перевёл дух Кир. — Ты всё про меня. А сам? Даня? Тень пробежала по лицу Макса. Он неестественно усмехнулся, потушил окурок. — Данька… — он произнёс имя с такой нежностью, что Кирилл вздрогнул. — Он… он стесняется меня. Нет, не так. Стесняется за меня. Я же пацан с района, детдом, татухи, шмотки фриковые… а он — светлый весь, умный, университет. Рядом со мной он чувствует себя… грязно. Или мне так кажется. А может, и правда грязно. Он вырос в тепле, за книгами. А я — в казённом холе и драках за еду. Моя жизнь — это клочья, яркие пятна и дыры. А его — ровный холст, книжки, диагнозы. И я боюсь, что мои краски для этого холста слишком кислотные, слишком… уличные. Что я его пачкаю. А он слишком воспитанный, чтобы сказать это вслух. Вот и молчит. И от этого молчания я с ума схожу. — Херня, — отрезал Кир. — Не херня! — вдруг взорвался Макс, ударив кулаком по столу. Стаканы звякнули. — Он выгорел, Кир. Сильнее нас всех. У него нет твоей военной хватки, нет Ритиной безумной веры. И моего похуизма ему не хватает. Он… он просто устал. От всего. От родителей, которые не всё могут понять, от работы, от этой всей… правильности. И от меня. От моей «лёгкости». И он ушёл. Просто перестал брать трубку. А я… — голос Макса предательски дрогнул, он откинул голову, глядя в закопченный потолок. — А я, блять, художник, я могу нарисовать что угодно, но не могу нарисовать себе хребет, чтобы его найти и встряхнуть! Сижу, нюни распускаю, как последняя тварь… Слёзы, гневные и быстрые, брызнули из его глаз. Он смахнул их с яростью, словно они были оскорблением. Кирилл смотрел на него. Минуту назад этот человек был его спасательным кругом. А теперь тонул сам. Что-то внутри Кирилла, старая, армейская, рубцованная часть души, щёлкнула, как предохранитель. — Встань, — тихо сказал Кир. — Что? — Встань, я сказал. Макс, недоумевая, поднялся. Кирилл схватил его за плечо, потащил на улицу. Там, не отходя далеко от входа в бар, встал напротив, пристально глядя ему в глаза под светом неоновой вывески. — Ты готов? — К чему? — Макс хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло понимание. Кирилл не ответил. Слова кончились. Остался только язык тела. Язык боли, который они оба понимали лучше любого психолога. Нужно было вывести его из оцепенения, выбить эту жалость к себе, эту хворь. Как когда-то в аду— лучшая терапия для паникера был не разговор, а жёсткая встряска. Ты либо поднимаешься, либо ломаешься. Но застывать в боли — нельзя. Короткий, жёсткий удар в солнечное сплетение. Воздух со свистом вырвался из лёгких Макса, он сложился пополам, захрипел. — Первый — за твоё нытьё, — прозвучало над ним. Потом Кир взял его за подбородок, приподнял голову. И аккуратно, почти сноровисто, ударил в скулу. Звук был глухой, влажный. — Второй — за то, что не ищешь. Макс пошатнулся, из разбитой губы потекла струйка крови. «А сам-то ищет, блять… — пронеслось в голове Макса сквозь звон. — Сам сидит, как привязанный к Ритке, а мне говорит «ищи»…» Но именно в этой боли, в этом звоне родилось озарение. Кир не просто его бил. Он брал на себя роль того самого «хребта», которого, по мнению Макса, не хватало. Он давал ему точку опоры — даже если это был его собственный кулак. Кирилл схватил его за копну волос, притянул к себе так близко, наклоняясь к нему, что их лбы почти соприкоснулись. — Ну что, легче? Если ты, по-твоему, обуза для Данилы, то представь, какая я обуза для Риты. Мы, выходит, ебанные неудачники, да? Скажи мне это в лицо — и получишь ещё. Но аккуратным уже не буду. В глазах Макса, полных слёз от боли и шока, вспыхнул огонёк. Дрожащей, испачканной в краске и крови рукой он вцепился в светлые, отросшие волосы Кирилла. — Бля… патлы отросли… уже помягче выглядишь, — выдохнул он, хрипло смеясь, и плюнул кровью на асфальт. — Кир… а можно… ответить? А то ты тоже, блять, заебал. Кирилл кивнул, медленно разжал пальцы в его волосах. Отступил на шаг, расставил ноги, расслабил плечи. Словно скала. — Валяй. Только сил не жалей. Всё равно не сломаешь. Макс выпрямился, провёл рукой по лицу, смазав кровь. И начал. Не так технично, но отчаянно. Удар в живот, ещё один в грудь. Кирилл крякнул, но не сдвинулся с места. Потом Макс, рыча от натуги, вскочил ему на грудь, тонкие, но сильные пальцы впились в горло. Не чтобы задушить, а чтобы держаться. И он прижался лбом к груди Кирилла, голос его был сдавленным, рваным: — Сука… дылда, блять… Давай нажрёмся? Только ты Дане напиши… что занят будешь… Чтоб он Ритку с работы забрал… и с ней остался… Уёбок… любимый… Кир ощутил, как спазм смеха и чего-то невероятно тёплого прошёлся по его рёбрам. Это была их клятва. Не «всё наладится», а «мы в одном дерьме, брат. И мы из него вылезем». Он хрипло рассмеялся, обхватив Макса за плечи и аккуратно стаскивая его с себя. — Ладно. Идёт. Он достал телефон, спускаясь по лестнице, отправил Дане голосовое: «Уёбан, я лечу раны, что нахуярил ты. Ты — забираешь Риту и сидишь в нашей конуре. Готовься завтра собирать ебало». Послушал запись, хмыкнул. Пусть гадает, чьё. Когда они, окровавленные, в синяках, но с каким-то очищенным блеском в глазах, вернулись в зал, разговор у барной стойки на мгновение стих. Потом двое крепких парней в спортивных кофтах оторвались от своих стаканов. — О, герои вернулись! — крикнул один, с бычьей шеей. — За кого краситесь-то? За зеков или за клоунов? Его напарник, потрогав тату на руке Макса, фыркнул: — И вправду, пестро. Ты чё, педик? Макс уже открыл рот для едкой шутки, но Кирилл опередил его. Быстро, без размаха. Прямой удар в переносицу «бычьей шее». Тот ахнул и осел на пол. Второй замер в нерешительности. Кир не стал ждать. Он медленно, почти демонстративно, приподнял край чёрного лонгслива на поясе. Ручка пистолета, матовая, холодная, легла в полосу красного света от абажура. На фоне белой кожи и шрамов она выглядела не как аксессуар, а как приговор. Пистолет был законный, с разрешением от Михеева, на случай говна «Истинного Пути». Кир ненавидел эту тяжесть на поясе, этот привкус железа и страха. Но сейчас он был благодарен ей. Она не требовала слов. Она была чистой, неоспоримой логикой в мире иррациональных угроз. Она говорила: «Моя территория. Мой друг. Наше горе. Не лезь». — Есть ещё вопросы? — спросил Кирилл ледяным, абсолютно спокойным голосом. Вопросов не нашлось. Бармен не просто кивнул. Его взгляд, встретившись с Кирилловым, выразил сложную смесь: уважение к силе, усталость от таких сцен и молчаливое соглашение. «Сидите, пейте, но больше не начинайте». Кир ответил ему едва заметным кивком: «Договорились». Это был мужской договор, скреплённый не рукопожатием, а демонстрацией оружия и последующей оплатой счёта. — Бляяяя, Кирян! — зашептал Макс, уже смеясь, когда они уселись у стойки. — Ну нихуя ты горячий! Ну хоть член не показал, на том спасибо! Весь остаток вечера пропал в дымно-алкогольном мареве. Они пили. Шутили. Ну, пытались. Макс, уже изрядно навеселе, ткнул пальцем в грудь Кириллу. — А ведь я… я ей завидую, понимаешь? Рите. Не в плохом смысле. А… она тебя имеет. Весь твой ад, всю твою хватку… она у тебя в постели, в доме, в бумажках на ипотеку. А Данька… он мой дом. И он… он как будто на ремонте. Заперт изнутри. И я не могу дверь выбить, а то сломаю. — Не выбивай. Подожди у двери. Иногда… иногда это всё, что можно. Блять... Иногда это — всё, что нужно. — ответил Кир, с трудом фокусируя взгляд. Макс долго смотрел на него, а потом просто стукнулся лбом о его плечо. Бармен, налив им в очередной раз, мрачно поинтересовался: — Парень твой что, молчун? Кир, обнимая Макса за талию, притянул его к себе. — Нет, он у меня болтун. Просто устал. — И выпил залпом, глядя в удивлённые глаза бармена. Дружба их была странной. Громкой. Со слезами, кровью и кулаками. Но в этом был свой священный смысл. Под утро они шатались по двору Кирилла, передавая из рук в руки почти пустую бутылку. Цеплялись за качели на старой детской площадке. — Не хочу разъебать протез об эту железяку, — буркнул Кир, с трудом усаживаясь на одну качель вдвоём с Максом. — А я щас не самый ловкий. Макс, уперевшись ногами, раскачал их. Холодный ветер бил в разгорячённые лица, звёзды над спальными районами казались тусклыми и близкими. Культя ныла — знакомое, почти успокаивающее ощущение, напоминавшее, что он жив. Что он выжил. И не один. — Блять, — протяжно выдохнул Макс, обнимая Кирилла за плечи и кладя свою разбитую голову ему на плечо. — А ведь почти… почти идеально. Кирилл молча смотрел на тёмные окна своей новой квартиры. Там спала его жена. Его боль. Его любовь. И её боль он не мог выбить кулаками. Её страх не отпугнёшь стволом. Её раны требовали другого ремесла — бесконечно более тонкого, терпеливого и страшного в своей беспомощности. Но хоть с этим, с дружбой, с возможностью быть слабым и сильным одновременно — тут было идеально. Рядом, воняющий кровью и дешёвой водкой, сопел его лучший друг. Его странный, шумный, необходимый кусок пазла. Он глубоко вдохнул ледяной воздух. Да. Почти. Качели скрипели, словно протестовали против веса двух взрослых мужиков. Холодное железо леденило кожу даже через джинсы. — На догонку надо, — бурчал Макс, тыча пальцем в сторону тускло светящейся вывески «круглосутки» на краю двора. — Серьёзный недопой. — Не продадут, — Кир откинул голову назад, глядя на проплывающие облака. — Морды, как у только что сбежавших зеков. Да ещё и тебе лет восемнадцать в паспорте ставят, если очень попросить. — А если пистолет показать? — Макс фыркнул, и тут же его охватил истерический смех. — Представляешь? «Две бутылки «Беленькой» и пачку «Парламента»… пожалуйста… а то вот…» — он изобразил нелепую угрозу пальцем-пистолетом. Кир рассмеялся, глубоко и хрипло, и от этого смеха что-то внутри, затянутое рубцами, наконец-то распрямилось. — Не, они ещё срач поднимут. А у меня дома Рита. Её теперь одна мысль о вызове ментов в истерику вгоняет. — Ещё и Даня… — голос Макса вдруг стал тихим, без привычной бравады. — Хотя, к черту, Даньке сейчас не до меня. Он меня ненавидит. — Не ненавидит, — автоматически сказал Кир, но сам в это не верил. Вместо этого он выдохнул струйку пара в холодный воздух. — Блять, нам только их и надо. Твою выгоревшую святую искру и мою малышку с золотыми руками. И чтобы всё было просто. — Просто не бывает, — философски заметил Макс, раскачивая качели сильнее. — Просто — это ску… Он не договорил. — КИРИЛЛ! Голос был не криком, а ледяным сколом, от которого кровь в жилах остановилась. Кир резко обернулся, и качели дёрнулись. Рита стояла в десяти метрах. В одних леггинсах и его растянутой футболке. На ногах берцы, натянутые впопыхах. Руки сжаты в кулаки, губы подрагивали. А глаза… огромные, тёмные, в них бушевала буря из ужаса, ярости и боли, которую он узнавал с первого взгляда — это был тот самый взгляд из госпиталя, из «Восхода», взгляд загнанного зверька, который уже не верит в клетку без прутьев. Рядом, чуть позади, — Данила. Бледный, как полотно, с тёмными кругами под глазами, казавшимися синяками. Он смотрел не на Риту, не на мир, а прямо на Макса. Взгляд был пустым, выжженным и от этого страшным — в нём не было даже разочарования, только ледяная усталость. — Вы… — начала Рита, но слова застряли. Она сглотнула. — Вы оба… идиоты конченые! Данила не стал тратить слова. Он рывком, с неожиданной для его хрупкой фигуры силой, подскочил к качелям, вцепился в куртку Кирилла и стащил его на землю. Инстинкт приказал Киру сгруппироваться, дать отпор, обезвредить угрозу — тело вспомнило песок, щебень и чужие руки, хватающие за броник. Но в последнее мгновение мозг, пересиливая рефлекс, выдал: «СВОЙ. ДАНЯ. БОЛЬНО. ПРИНИМАЙ». И Кир грузно шлёпнулся в талый снег, на спину, как мешок, даже не пытаясь удержать равновесие. Унизительно. Но правильное унижение. Плата за их покой. — Ты! — Данила, задыхаясь, навис над ним. Его обычно мягкие черты исказила чистая ненависть. — Я не хочу его видеть! Понимаешь? Не хочу! И тебя сейчас тоже не хочу видеть! Вы оба… вы… — он стал бить. Несильно, беспомощно, кулаками в грудь, в плечи. — Безмозглые! Эгоисты! Вы думали хоть секунду, что с нами?! Кир лежал, принимая удары. Поднял руку, чтобы защитить лицо, но не ответил. Макс спрыгнул с качелей, шатаясь, попытался встать между ними. — Дань, прекрати… — Молчи! — закричал Данила, оборачиваясь к нему. В его голосе стояли слёзы. — Ты вообще имеешь право голоса? Ты, который сбежал в запой с её мужем, когда она… когда она два часа рыдала у меня на плече, потому что её муж — параноик, а её жизнь — ад? Ты, который вместо того, чтобы прийти и сказать «давай разберёмся», просто исчез?! Макс отшатнулся, словно от удара. Его бравада рассыпалась в прах. Рита подошла к Киру, всё ещё лежащему на земле. Она смотрела на него сверху вниз, и в её глазах теперь горел только холодный, испепеляющий гнев. — Встань, — прошипела она. Он поднялся, отряхиваясь. Без слов снял кожаную куртку и накинул ей на плечи. Она дернулась, чтобы сбросить, но он просто крепче её запахнул. — Замёрзнешь, дура, — хрипло сказал он. Это обыденное, заботливое слово стало детонатором. Всё её напряжение вырвалось наружу. — А ТЕБЕ КАКОЕ ДЕЛО?! — закричала она, и её голос разнёсся по спящему двору, сорвавшись на визгливую, детскую нотку, от которой её самой передёрнуло от стыда. — Тебе дело только до твоих страхов! До твоих писем, которые ты сжигал, как будто я дура и не догадываюсь! До твоих мёртвых голубей! А до моего страха тебе дела нет! Я боюсь, Кир! Боюсь тут, внутри! — она ударила себя кулаком в грудь, прямо под ключицу. — Каждый твой взгляд на прохожего, каждая твоя проверка замка по пять раз — это не защита! Это мне напоминает, что ад реален и он по-прежнему за нами! Что я до сих пор та девочка из проклятого дома, за которой нужно следить! А ты делаешь его ещё ближе своей паранойей! Ты стал его голосом в моей голове! Она рыдала, не стесняясь слёз, трясясь всем телом. Кир стоял, как истукан, и Макс видел, как по его грязному, в синяках лицу медленно скатывается одна-единственная, предательская капля. Не от боли. От стыда. — Нам надо поговорить, — вдруг выдохнул Макс, глядя на Данилу. — Всем. Надо, Данька. — О чём?! — Данила вытер лицо рукавом. — О том, какой я зануда? О том, как я тебя тяну наверх? О том, что я не могу просто «забить» на всё, как ты?! — ДА О ТОМ, ЧТО Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, ДУРАК ЕБАНЫЙ! — заорал Макс так, что, казалось, с домов посыплется штукатурка. Голос его треснул, обнажив ту самую мальчишку из казённого коридора, который кричал в пустоту. — Люблю и нихера не понимаю, как с этой любовью быть! Я не умею! Меня не учили! Меня учили драть глотку за пайку и не светиться! Я из тех, кто ломает, а не чинит! И я дико, до тошноты, боюсь тебя сломать, понять?! Боюсь, что моё дерьмо прилипнет к тебе навсегда, и ты уже не будешь моим светлым Данькой, а станешь ещё одним обрывком в моей клочковатой жизни! Поэтому и отпустил! И не искал! К ЧЕРТУ! Тишина после его крика была оглушительной. Данила смотрел на него, широко раскрыв глаза, и вдруг его губы задрожали. Кир медленно подошёл к Рите, которая теперь плакала почти беззвучно. — Рит… — он попытался взять её за руку, но она отдернулась. — Нет. Ты всё контролируешь. Даже этот разговор. Давай, как ты хочешь? Пойдём к психологу? Я пошла бы! Я боялась, что он скажет, что я — сломанная навсегда, что я никогда не стану… нормальной женой для тебя! А ты… ты так и будешь опекать больную дуру! — Ты не дура! — наконец сорвался и Кир. — Ты сильнейшая женщина, которую я знаю! И я не опекаю! Я… я цепляюсь за тебя, как утопающий! Потому что без тебя я — просто инвалид с пистолетом и кучей бабок на счету! Ты — мой смысл! И я дико боюсь, что у меня его отнимут! Они кричали друг на друга, стоя в холодном апрельском дворе, и в их крике не было ни победителей, ни побеждённых. Была только голая, окровавленная правда. И тут случилось невероятное. Макс, глядя на плачущего, но молчащего Данилу, вдруг выпалил, обращаясь к Киру, будто Кир был стеной, в которую можно было вбить гвоздь для своего же пальто: — Он ненавидит, когда я копаюсь в своём прошлом! Считает, что я специально жую это говно, чтобы ему противно было! А я не могу его выкинуть, это моя плоть, блять! — А она боится, что я её контролирую! — почти одновременно крикнул Кир, указывая на Риту. — А я не контролирую, я ПАНИКУЮ! Потому что уже нажрался говна в аду, видел, как пули перепахивают живую плоть, и теперь каждая тень для меня — снайпер, целящийся в неё! Они замолчали, переведя дух, и в наступившей тишине, пахнущей железом крови и талым снегом, до них дошло. Они говорили не за себя. Они озвучивали страхи своих половинок, которые те, может, и не решались высказать так яростно. И это осознание — что они знают эти страхи наизусть, как свои собственные, и всё равно причиняют боль — было последней, горчайшей каплей. — Да заткнись ты! — рявкнул Кир на Макса. — Ты его не понимаешь вообще! — А ты её?! — парировал Макс. — Ты её в клетку посадил, святой Кирян-меня-все-ломают! Может тебе терновый венец на ебале набить? Или просто ебало набить? И они бросились друг на друга. На этот раз не для очищающей драки, а в слепой, братоубийственной ярости. Кир повалил Макса в грязный снег, тот, извиваясь, попытался вцепиться ему в горло. Данила и Рита, секунду простояв в ступоре, ринулись их разнимать. — Прекратите! Сукины дети, прекратите! — Данила вцепился в Макса, оттаскивая его. Рита обхватила Кирилла сзади, прижимаясь к его спине. — Кир, всё, всё, хватит… пожалуйста… Драка захлебнулась так же быстро, как и началась. Кир, тяжело дыша, осел на корточки, опустив голову. Рита тут же присела рядом, обняла его за плечи, прижалась мокрым лицом к его шее. — Я верю тебе, — шептала она, прерывисто, сквозь рыдания. — Я блять вижу угрозы. Я не слепая. Но я… я боюсь самой этой веры. Потому что если они правда есть… то он прав, мой отец… что мир — это ад. И я даже к психологу пойти боюсь… боюсь, что он подтвердит, что я навсегда… испорченная. Данила, держа Макса в объятиях, гладил его спутанные волосы. Говорил тихо, но так, чтобы слышали все: — Я тебя люблю. Идиота. Деревенщину. Я ненавижу твои самокопания не потому, что они твои. А потому, что я не могу их вынести за тебя. Я не могу починить тебя. И я боюсь… боюсь не справиться с этой твоей болью. Просто сломаюсь сам. Макс всхлипнул, уткнувшись лицом в его плечо. — Прости. Прости, Данька. Я — мудак. — Да. Самый большой, — подтвердил Данила, целуя его в грязный висок. — Мой мудак. Их губы встретились — у Кира и Риты, у Макса и Данилы. Это не были нежные поцелуи примирения. Это были поцелуи-битвы, поцелуи-клятвы, отчаянные, солёные от слёз и крови, полные гнева и облегчения. Они кусали губы, давили друг друга в объятиях, словно пытаясь вдохнуть жизнь прямо из уст другого. Потом Рита и Данила, выдохшиеся, просто сели на холодную землю, спиной к спине, как два уставших часовых. А Кир и Макс растянулись рядом, плечом к плечу, глядя в светлеющее предрассветное небо. Макс достал смятую пачку сигарет, вытащил две, закурил и сунул одну Киру в губы. — Ну что, победили? — хрипло спросил он. — Пока что — ничья, — Кир выпустил струйку дыма. — Но поле боя за нами. — Там, гляди, звёзды, — Макс ткнул пальцем в небо. — Одна даже нормальная, не мигает. — Это Венера, дурак, планета. — Ну и хуй с ней. Зато символ какой-то… Нормальности. — Через мордобой и слёзы, — усмехнулся Кир. — А по-другому и не бывает, Кирян. Не бывает. Позже, все вчетвером, они поднялись в квартиру. Тихий, ещё не обжитый коридор поглотил их. Рита, уже спокойная, с мокрыми от умывания ресницами, повела Кира в «траходром». — Ложись, — приказала она, помогая ему снять грязный лонгслив и джинсы. Её пальцы, привычные к тонкой работе, осторожно ощупали свежий синяк на его рёбрах. — Завтра будет дико болеть. — Уже болит, — пробормотал он, опускаясь на их новую, широкую кровать. Уже не просто матрас. Успех. Рита скинула его куртку, оставшись в одной футболке, и легла рядом, прижавшись к нему всем телом. — Это наше гнездо, — тихо, но очень чётко сказала она ему в губы. — И оно, блять, будет. Счастливым. Я сделаю всё. Мы сделаем. — Я знаю, — прошептал он, целуя её в лоб. — Потому что ты со мной. Из-за груды коробок с краской и гипсокартоном, донёсся приглушённый смех и ворчание Данилы. Там стоял новый диван, на котором они планировали посиделки всей семьёй. Посиделки вышли… В духе Ковалёвых. — Ты весь в грязи! На диван не ляжешь! — А я и не буду лежать, я буду сидеть! А потом усну! А ты меня не буди! — Идиот… — Твой идиот. Потом Ритин голос, обращённый к Дане: — Дань, как ты их терпишь? — Я не терплю. Я их люблю. А это, как выясняется, гораздо сложнее и болезненнее. А ты? Тишина. Потом её ответ, уже сонный: — Я тоже. Люблю. До одури. До желания убить иногда. — Нормально, — вздохнул Данила. — Значит, мы не одни такие сумасшедшие. Кир уже дремал, его дыхание выравнивалось. Рука автоматически легла на талию Риты. В «траходроме», ставшем приютом для всей компании, стихли переговоры, сменившись ровным сопением Макса, прижавшегося к Даниле на разложенном диване. Квартира погрузилась в тишину. Нарушаемую только этим хоровым, мирным посапыванием четырёх изломанных, побитых, но отчаянно цепляющихся друг за друга людей. На полу в прихожей лежала сброшенная кожанка Кирилла. На кухонном столе — пустая бутылка. На лице Макса засыхала запёкшаяся кровь. На душе у Риты всё ещё лежал холодный камень страха. А в голове у Кирилла гудели отголоски кошмаров. Но прямо сейчас, в эту секунду, в этом незаконченном ремонте, среди коробок с гипсокартоном и банок с краской, которые были их новым строительным материалом, среди боли, которая пока не знала, станет ли она цементом или трещиной… Было хорошо. Чертовски, необъяснимо, хрупко и прочно — хорошо. Почти идеально.