Какофония вечности

Светло, слишком светло стало в комнате. Полоса горячего солнца настойчиво скользила по лицу и Юра сонно заворчал, переворачиваясь. Но уже скоро он потянулся, нащупывая между делом пустое пространство на простыне рядом, лениво приоткрыв один глаз. И сразу же стало понятно почему стало так светло в спальне — Володя стоял у окна, сдвинув шторы, спиной к комнате, помешивая чай в большой кружке. Мятая от сна майка, взъерошенный, торчащие волосы, мягкая лень на чужих плечах. Юра не стал вставать, прикрыл глаз, притворяясь спящим, но не выдержал и минуты, потому что сон оставил его. Все было как всегда. Скрип половиц под ногами Володи, запах заварки, пылинки, танцующие в солнечном столбе. Но… что-то все же было иначе. Юра лежал и слушал тишину, пение птиц, едва слышное позвякивание ложечки о стенки кружки. Повернувшись на бок, подтянув под голову подушку, он беззастенчиво принялся разглядывать Володю. Он видел привычность его позы, знакомую до каждой мышцы. Видел, как свет очерчивает серебристую прядь во взъерошенных волосах — новую, вчера еще, кажется, ее не было. Юре даже стало трудно дышать от нежности, которая внезапно приливом затопила сердце. Как будто он и не взрослый человек, а все еще любитель кидаться яблоками в симпатичных вожатых в лагере. Позвякивание ложки сменилось мягким стуком — Володя поставил кружку на подоконник. Он постоял еще мгновение, глядя в окно на просыпающийся день, а потом медленно, будто обдумывая каждое движение, повернулся. На мгновение став не просто Володей, а силуэтом, вырезанным из солнечного золота, он опять заставил бедное сердце Юры забиться непозволительно быстрым и нечетким ритмом. Юра замер, затаив дыхание, как будто боялся спугнуть это видение. В конце концов, сколько еще раз ему нужно влюбиться в этого мужчину? Уголки губ Володи дрогнули. — Ну что, — тихо сказал он, и голос его был низким, бархатистым от сна, — смотришь? — Смотрю, — выдохнул Юра. Володя заулыбался, кивнул, как будто этот ответ был единственно возможным и правильным. Он прошел через комнату, и солнечные лучи, цепляясь за его плечи, тянулись за ним, как золотые нити. Матрас прогнулся под его весом и Юру овеял сонный, домашний, родной запах. Их пальцы сплелись без суеты, как корни двух старых деревьев, выросших слишком близко. Юра закрыл глаза, позволив ощущениям говорить вместо слов. Тепло от ладони Володи текло по его руке, растекалось по плечу, достигало самого сердца, успокаивая его бешеный, восторженный ритм. Шероховатость кожи на подушечках пальцев Володи — след от случайного пореза. Вдруг это тепло оторвалось, и Юра почти возмутился от потери, но в следующее мгновение ладонь Володи легла ему на щеку. — Ты опять где-то далеко, — тихо сказал Володя. Его большой палец провел по скуле Юры, под глазом. — Вернись. — Я никуда и не уходил, — прошептал Юра, прижимаясь щекой к его ладони. — Я всегда здесь. Юра подтянулся, опираясь на локоть, и их лица оказались совсем близко. Он видел каждую пору на коже Володи, каждую крошечную сединку в бровях, золотистые искорки в глазах. Он видел свой дом. И тишину внутри этого дома, которая была громче любой музыки, которую Юра когда-либо слышал или писал. Их лица были так близко, что границы начинали теряться. Дыхание смешалось в единый, теплый поток, но поцелуй, которого, казалось, ждало все вокруг — солнце, пылинки, затихшие птицы за окном — так и не случился. — Я тоже всегда здесь, — прошептал Володя, и слова его были едва слышны, больше вибрация в воздухе, чем звук. — Просто иногда забываю об этом. Пока не увижу тебя, — Володя наклонил голову и прижался губами к его лбу, где прежде завязывался тугой узел тревоги по утрам. Юра вздохнул, и этот вздох вырвался сам, освобожденный и легкий. — Мне снилось… знаешь, все, что с нами творилось. Как будто увидел все со стороны — и пионерский лагерь, и мою жизнь в Германии, и мое возвращение с гастролями, и «Ласточка». И, знаешь, странное чувство, Володь, — хватаясь за оставшееся после сна чувства нахмурился Юра, на мгновение замолчал, чувствуя, как слова путаются, набегая комом в горле. Сон был слишком ярок, слишком правдив в своей жестокой аллегории. — Мне снилось, что я дирижирую оркестром в огромном, пустом зале, — наконец выдавил он, не отрывая взгляда от Володиных глаз, ища в них спасения от этого наваждения. — А партитура… партитура была нашей жизнью. Каждая страница — год, каждая нота — событие. И я махал палочкой, пытаясь сделать из этого симфонию, но выходила только какофония. Скрипки визжали, валторны хрипели, барабаны били вразнобой. Ужас! А потом появился ты и… стало по-другому, Володь. — Юрочка, мой хороший, мой родной. Володя обрушился на Юру всем своим весом и теплом, не нежно, не осторожно. Большие, твердые руки обхватили с такой силой, что у Юры на секунду перехватило дух. Щека прижалась к виску Юры, грубая щетина колола кожу, и это было самое настоящее, самое осязаемое ощущение в мире. Юра обмер, а потом медленно, с внезапным облегчением, обвил руками в ответ, вцепившись пальцами в мятый хлопок на спине. Он зарылся лицом в шею, в этот знакомый, родной запах пота, сна и кожи. И весь тот выдуманный ужас, весь этот кошмарный оркестр, захлебнулся и умер, растворяясь. И вот, когда казалось, что весь мир снова сузился до размера этой комнаты, до этого крепкого объятия, Юра прошептал прямо в кожу на шее Володи, туда, где пульсировала жилка: — Знаешь что? Я готов слушать эту какофонию ещё тысячу раз. Пусть скрипки визжат, а барабаны рвут барабанные перепонки. — Он оторвался ровно настолько, чтобы посмотреть Володе в глаза. И в его взгляде горела неистовая, почти безумная преданность. — Лишь бы ты… Лишь бы ты всегда приходил, Володя. — Приду. Всегда приду, Юрочка. Куда же я без тебя, м? — Мм, никуда? — он потянулся и поймал прядь волос Володи, ту самую, серебристую, завернул её вокруг пальца, — Новая, — констатировал он вслух. — Старею, — пожал плечами Володя. — Красивая, — довольно протянул Юра. За окном день набирал силу. Солнечная полоса окончательно покинула кровать и перебралась на стену, где принялась медленно ползти вверх, к потолку. Пылинки в её луче теперь кружили вальсом, размеренно и грациозно.