Похищение во благо.

В вязкой темноте кареты воцарилась обманчивая тишина. В ушах ещё стоял гул от церемонии — отзвуки голосов, торжественных гимнов и грома аплодисментов. Но именно эта звенящая, густая тишина пугала меня сейчас больше всего. Я всем сердцем хотела доехать до поместья в благородном молчании, укрывшись за бронёй равнодушия, однако едва экипаж тронулся, как в воздухе повис тот самый вопрос, который терзал меня с момента у алтаря. Я упорно смотрела в окно. Сначала — на отражение своих рук, скованных золотом и тяжёлым рубином, потом — на белоснежное облако платья и слегка растрепавшиеся локоны. Стоило мне чуть сдвинуть взгляд, как стекло предательски выдало Каэля. Он не притворялся, что любуется ночным пейзажем. Он смотрел прямо на меня. Внутри вспыхнула жаркая искра возмущения. Что за вопиющая несправедливость! Почему я, даже находясь на равных в этой опасной игре, вечно обязана душить в себе слова, соблюдать каноны этикета и следовать правилам, в то время как ему дозволено абсолютно всё? Ну уж нет. Сегодня я не стану послушной тенью. Не для того я вырывалась из адского пламени дома Ванстенов, чтобы теперь покорно сносить любое самоуправство. У нас был чёткий уговор, который он сам одобрил с пугающей готовностью. Я резко обернулась и наткнулась на его алый, невыносимо пристальный взгляд. — Зачем вы это сделали? — слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать. — Зачем поцеловали меня по-настоящему? Вы же сами сказали, что это будет лишь иллюзия… морок для толпы! Каэль ответил пугающе спокойно, без единой трещины в голосе: — Насколько я помню, ты обмолвилась, что была бы не прочь, если бы твой первый поцелуй принадлежал мне. Я лишь исполнил твою волю. Вот же чешуйчатый ящер! Мои мысли на мгновение спутались от такой наглости. Да, я говорила нечто подобное, но смысл… смысл был совершенно иным! Он что, издевается надо мной? — Вы намеренно искажаете мои слова, — я постаралась вернуть голосу ледяную твёрдость, хотя сердце предательски частило. — Да, это было сказано, но это не значило, что обряд требует исполнения в такой… форме. Между нами был договор. Я не отводила глаз, отчаянно ища в его лице хотя бы намёк на раскаяние. Но наткнулась лишь на непроницаемую тьму. — Да и ко всему прочему… я ведь не Вивьен, — мой пыл внезапно угас, стоило лишь представить, что с такой же легкостью этот мужчина однажды коснется и губ сестры. Горечь обожгла горло, напоминая о моём истинном месте в этой пьесе. — Для вас это, должно быть, было… неприятно. Коснуться простого бастарда. Я потупила взор, бессильно опуская руки на пышные юбки. — Простите… — За что именно ты просишь прощения? — Его голос в полумраке кареты прозвучал глухо, и я не могла разобрать выражения его лица, скрытого тенями. — За то, что так неосторожно разбрасываюсь словами, которые можно истолковать превратно… — я замялась, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. — И за то, что вам пришлось поступиться собственными желаниями. За то, что, пересилив себя, вы коснулись моих губ… Лишь бы оказать мне эту высокую честь перед лицом всего света. Я на мгновение замолчала, горько осознавая простую истину: я лишь инструмент в его руках, а он — мастер, виртуозно им управляющий. Этим жестом, сколь бы избыточным он ни был, Каэль, вероятно, просто «поощрил» меня за успехи в нашей общей игре. А я… я вцепилась в него с неуместной дерзостью, забыв, что у «вещи» в этой истории не должно быть права голоса. — Я помню, как категорично вы отзывались об этом в кабинете… — тихо добавила я. — Прошу, забудьте мою резкость. — Я бы не стал тебя целовать, если бы сам этого не желал, — отрывисто бросил он. Я резко вскинула на него взгляд, окончательно потеряв почву под ногами. Желал? Неужели он так глубоко вжился в роль идеального супруга, что даже наедине не снимает маску? Или это какая-то жестокая игра? — Но зачем?.. — едва слышно выдохнула я. — Зачем вам вообще этого захотелось? Каэль замолчал. Тишина в карете сгустилась, стала почти осязаемой. Затем он заговорил — низко, с явным раздражением, словно защищаясь от самого себя: — Потому что ты — моя жена. Он чеканил каждое слово холодно, почти враждебно, выстраивая вокруг своего решения железную стену. — И я буду целовать тебя столько, сколько сочту нужным. И тогда, когда сам того пожелаю. Воздух в карете стал тяжёлым, удушающим. Пространство между нами внезапно показалось слишком тесным. — И если ты уже успела забыть, — продолжил он, не давая мне опомниться, — то второй пункт нашего договора гласит: ты обязана беспрекословно выполнять любой мой приказ. — Я помню, — кивнула я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Но я всё равно не понимаю… К чему эти жесты, если они не приносят вам радости? Я осознаю, — я заставила свой голос звучать ровно, хотя внутри всё трепетало, — что на церемонии это было продиктовано приличиями. Ради публики, ради безупречного кадра в этой хронике обмана. Это… логично. И, пожалуйста, если вам угодно, давайте на этом и остановимся. На глазах у света — сколько пожелаете. Но, прошу вас… не делайте этого больше так. Неожиданно. По-настоящему. Мужчина в ответ лишь опасно прищурился, и в алых омутах его глаз плеснуло нечто хищное, первобытное. — Я могу приказать тебе прямо сейчас, — его голос понизился до опасного, бархатного шёпота, в котором вибрировала сдерживаемая угроза. — Приказать поцеловать меня. И ты не посмеешь ослушаться, Элиара. — Да что вы заладили со своими приказами? — устало выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Но, вопреки здравому смыслу, я вновь набралась дерзости и встретила его жгучий взгляд в упор. — Разумеется, я подчинюсь. Если такова будет ваша воля — я даже встану на колени и расстегну ваши штаны прямо здесь, в этой карете. Но сейчас речь не о контракте. Я просто… перестаю вас понимать. Ваши действия лишены всякой логики, а всё, что не поддаётся объяснению, невыносимо меня злит. Если уж быть до конца откровенной… ваш поступок у алтаря окончательно выбил меня из колеи. Я подалась вперёд, сокращая и без того опасную дистанцию между нами. — Так, может, вы наконец снизойдёте до объяснений? Что именно сподвигло вас на это? Я смертельно устала выстраивать в голове тысячи ложных теорий, пытаясь разгадать ваши мотивы. Каэль поморщился, словно мои слова задели какую-то открытую, болезненную рану глубоко внутри него. — Почему ты не можешь просто принять очевидное? — голос его сорвался, стал резким, почти грубым. — Я поцеловал тебя, потому что в ту секунду сам этого захотел. — Но вы же сами не раз твердили, как сильно я вас раздражаю! — мой голос сорвался на крик, отразившись от стенок кареты. — Чёрт побери, Эли! — вспыхнул он, и я буквально ощутила волну жара, исходящую от его тела. — Да, раздражаешь! До белого каления! Твоё бесконечное упрямство, твоя дерзость, твои нескончаемые вопросы и привычка спорить на пустом месте… — он тяжело, со свистом выдохнул, пытаясь обуздать ярость. — Считай, что мне просто стало лень тратить силы на иллюзию. Я замерла, переваривая этот внезапный всплеск искренности. А потом на моих губах появилась лёгкая, горькая усмешка. — Вот это уже больше похоже на правду. Каэль коротко фыркнул и резко отвернулся к окну, обрывая разговор. Тишина снова заполнила тесное пространство кареты, но на этот раз я не позволила ей затянуться. Меня терзал ещё один вопрос, который следовало прояснить немедленно — я не собиралась снова оказываться единственной дурой в этом доме, которую не посвящают в планы. Подобные «сюрпризы», вроде того, что случился у алтаря, мне были более не нужны. — Насчёт… — начала я. Каэль резко повернул голову, обжигая меня взглядом, в котором ясно читалось: «Ну что ещё?» — …нашей брачной ночи, — закончила я, не удержавшись от лёгкой, почти вызывающей улыбки. Я заметила, как в его глазах вспыхнуло новое раздражение. — Чтобы пресечь любые слухи в зародыше, нам стоит провести её в одной спальне. Для видимости. Последнее слово я подчеркнула особенно отчетливо. — Знаю, — отрывисто бросил он, снова уставившись в окно, где мелькали тёмные силуэты деревьев. — Жду тебя в своих покоях. Я кивнула, но коварный вопрос уже сорвался с языка: — Только вы ведь не собираетесь всерьёз исполнять… супружеский долг? Верно? Каэль медленно, с пугающей неспешностью повернул голову. В его глазах сверкнуло нечто настолько опасное и первобытное, что по моей спине пробежал ощутимый холодок. — Элиара… если ты сейчас же не замолчишь… — Молчу, — быстро перебила я, вскидывая руки в шутливом жесте покорности. — Я — сама кротость. Как и подобает послушной жене. Ящер снова отвернулся к окну, но я готова была поклясться: уголок его губ едва заметно дрогнул. Это была усмешка — мимолётная, скрытая, почти неуловимая. Но она была.

***

Карета наконец мягко затормозила у парадного входа. Я едва заметно вздрогнула: в голове всё еще путались обрывки фраз, а слова Каэля отдавались гулким эхом. Я не знала, чего ждать от этой ночи, но интуиция подсказывала — спокойной она не будет. Каэль вышел первым. Его силуэт на фоне магического фонаря казался выточенным из самой первозданной тьмы — высокий, прямой, пугающе отстранённый. Он подал мне руку, и я, стараясь сохранить остатки барочного достоинства, оперлась на его ладонь. Кожу обожгло привычным жаром его тепла. Мы вошли в холл поместья. Здание, казалось, выдохнуло скопившееся напряжение: слуги бесшумно задвигались, обмениваясь приглушенным шёпотом, свечи в канделябрах уютно потрескивали, а воздух был пропитан ароматом сушёной лаванды и тающего воска. Каэль бросил на меня короткий, пронзительный взгляд. — У тебя есть час, — бросил он напоследок и скрылся в глубине коридоров, ведущих к его крылу. Я тяжело, всем телом выдохнула, словно только сейчас позволила себе отпустить напряжение, которое держало меня весь день. И в ту же секунду ко мне подлетела Мари — лёгкая, сияющая, переполненная безумным восторгом от свершившегося торжества. Ох, мне бы сейчас хоть каплю её светлой, искренней веры в счастливый финал… Не теряя ни мгновения, девушка увлекла меня вверх по лестнице в мои покои. Здесь уже всё дышало предуготовленной негой и тихим соблазном. Горячая купель клубилась паром и ароматом цветов; на поверхности воды лениво покачивались тёмно-алые лепестки роз. На изножье широкой кровати, точно насмешка над моим смятением, покоилась тончайшая сорочка и длинный, невесомый пеньюар цвета речного жемчуга — почти прозрачный, словно сотканный из лунного света и утреннего тумана. Рядом, словно терпеливые стражи, застыли изящные туфельки на тонких шёлковых лентах. У изголовья в хрустальном подсвечнике теплилась одинокая свеча, разливая по комнате мягкий, медово-золотой свет. Я окинула наряды долгим, полным тоски взглядом. И в этой… призрачной тряпочке я должна предстать перед Драконом? Они все здесь окончательно сошли с ума. Я отчаянно пыталась воззвать к рассудку Мари, умоляя найти что-нибудь более… осязаемое, более защищающее. Но она лишь лукаво улыбалась, мягко, но непреклонно пресекая все мои протесты. Единственное, что мне удалось отвоевать — длинную шаль из плотного шёлка. Хоть какая-то иллюзия брони. Девушка помогла мне освободиться от тяжёлого свадебного платья, и я наконец погрузилась в горячую воду. Купель обняла меня со всех сторон, баюкала, нежно смывая с кожи дорожную пыль, усталость и остатки дневного напряжения. Тепло проникало в каждую клеточку тела, расслабляя мышцы, но не душу. Почему я не могу остаться здесь навсегда? Просто раствориться в этом аромате, в этой воде, в этом обманчивом покое… Я знала — он не тронет меня, в нём достаточно ледяного самообладания. Но явиться к нему в таком виде, почти обнажённой, закутанной лишь в тонкий шёлк и собственный страх, было выше моих нынешних сил. После купания Мари бережно осушила мои волосы и принялась за укладку. Я завороженно наблюдала в зеркале, как её ловкие пальцы создают послушные волны: часть прядей она собрала на затылке в небрежный, но изысканный узел, позволив остальным свободным каскадом падать на плечи. На губах остался лишь едва заметный след розового бальзама. Ни капли вызова — лишь хрупкая женственность. В зеркале отражалось существо, будто созданное из лунного света и тумана, а не из плоти и крови. — Готово, госпожа, — прошептала она, сияя от гордости. — Позвольте, я провожу вас… Я лишь молча кивнула. Внутри всё кричало: «Не хочу! Не пойду!» Мы двинулись по коридору, и каждый наш шаг гулким эхом отдавался в моих ушах. Полумрак, золотистые блики свечей на стенах, холодный мрамор пола, по которому я скорее скользила, чем ступала. Сердце колотилось о рёбра, точно пойманная птица. И вот она — массивная, тяжёлая дверь его личных покоев. Я никогда прежде не переступала этот порог. Кажется, я отдала бы всё на свете, лишь бы оказаться сейчас в его строгом кабинете и просто молчать часами. Я занесла руку и коротко постучала. Секунда. Другая. Вечность. — Входи, — донесся изнутри знакомый низкий голос. Я сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в бездонный омут, и шагнула в его владения. Покои встретили меня величественным и прохладным спокойствием. Интерьер, выдержанный в строгой гамме алебастрового, графитового и глубокого антрацитового цветов, дышал сдержанной гармонией, словно эта комната была не частью живого замка, а отдельным миром, затерянным во вне времени. Здесь всё подчинялось негласному закону тишины и безупречной дисциплины: холодный камень, благородное тёмное дерево, матовый металл. Ни одной лишней детали, ни единого намека на хаос. И, разумеется, он. Хозяин этой обители застыл на своем излюбленном посту — у окна. Каэль стоял ко мне спиной, прямой и непоколебимый, точно страж на вершине дозорной башни. Его руки были властно сцеплены за поясницей — поза вечного часового, привыкшего к одиночеству и власти. — Ложись спать, — негромко бросил он, не оборачиваясь. — Мне нужно завершить кое-какие дела с документами. Я коротко кивнула, ощущая колоссальное, почти физическое облегчение, и поспешила к широкой, безупречно заправленной кровати. Внутри теплилась робкая радость: по крайней мере, мне не пришлось выносить его прямой взгляд, будучи облачённой в этот постыдный, едва весомый наряд. Впрочем, я тут же осеклась — в тёмном стекле окна моё отражение в жемчужном шёлке было видно как на ладони. Наверняка он уже всё заметил. «Да и плевать», — огрызнулась я про себя, забираясь под тяжёлое, пахнущее свежестью одеяло и стараясь укрыться им до самого подбородка. Тело наконец расслабилось, блаженно впитывая мягкость матраса. Я чувствовала себя выжатой до предела, опустошенной этим бесконечным днём, но сон… проклятый сон обходил меня стороной. Раньше я могла провалиться в забытье где угодно: на жесткой скамье, на холодном полу кухни, под ударами судьбы и усталости. Но здесь, в этих покоях, что-то удерживало меня на грани бодрствования. Быть может, эта непривычная, звенящая тишина? Или сам факт того, что я делила личное пространство с Ним? Я долго лежала, заворожённо гипнотизируя высокий потолок, пока наконец не решилась осторожно повернуть голову. Каэль сидел за массивным столом, низко склонившись над бумагами. Мягкий свет магической лампы золотил его профиль, выхватывая из полумрака резкие скулы и белые пряди волос, падающие на лоб. Без церемонного костюма и ледяной маски безупречного графа он выглядел… иначе. Почти человечным. Свободная чёрная футболка обтягивала широкие плечи и открывала сильные предплечья с выступающими венами. Тёмные домашние брюки, босые ступни на прохладном полу. Ни единой детали, напоминающей о его высоком статусе. Только усталый мужчина, сосредоточенно ведущий пером по бумаге. Даже привычная колючесть в его взгляде смягчилась, уступив место простой утомлённости. Прошёл час, а может, и больше. В комнате царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким, прерывистым дыханием ночи за окном. Внезапно его низкий голос, чуть охрипший от долгого молчания, разрезал полумрак: — Почему ты до сих пор не спишь? Я медленно повернулась на бок, встречаясь с ним глазами, и тихо, почти беззвучно вздохнула: — Не знаю… — честно призналась я. — Сон не идёт, хотя я чувствую себя совершенно разбитой. — Непривычное место? — предположил он, не отрывая взгляда от документов и продолжая писать. — Нет… дело не в этом, — я замялась, тщательно подбирая слова, чтобы они не прозвучали слишком откровенно. — Вероятно… всё дело в том, что я здесь не одна. Я подсознательно приготовилась к колкой усмешке, очередной порции ледяной иронии или короткому приказу вернуться в свои покои. Но Каэль промолчал. Он принял моё признание спокойно, как неоспоримый факт, не требующий ни комментариев, ни насмешек. И это молчание оказалось красноречивее любых слов. Удивительно, но его близость в этой полумрачной спальне вовсе не внушала ужаса. Напротив — от него разливалась странная, почти гипнотическая аура спокойствия. Рядом с Драконом я чувствовала себя в абсолютной, почти пугающей безопасности. И именно эта безопасность, глубокая и всеобъемлющая, начинала тревожить меня больше всего. Спустя десять минут Каэль наконец поднялся из-за стола. Он медленно потянулся всем телом, разминая затёкшие плечи, методично закрыл кожаную папку и сложил бумаги в аккуратную стопку. Затем, не спеша, подошёл к кровати. Я затаила дыхание. Привычным, почти будничным движением он стянул чёрную футболку через голову и отбросил её в сторону. Мой взгляд, вопреки всякой воле, мгновенно приковался к его обнажённому торсу. Он был великолепен. Мощный разворот плеч, безупречно очерченная грудная клетка, стальной рельеф пресса — всё это казалось изваянием, высеченным из мрамора рукой великого мастера древности. Мне доводилось видеть мужские тела и раньше: Джимми во время изнурительных тренировок часто оставался в одних штанах. Но это было совсем иным. От Каэля невозможно было отвести глаз. Внутри меня проснулось запретное, жгучее, почти болезненное желание — не просто смотреть, а коснуться этой совершенной, выточенной формы, ощутить её тепло под пальцами. — И как долго ты намерена сверлить меня взглядом? — негромко хмыкнул он, опускаясь на край матраса. Кровать едва заметно просела под его весом, и я почувствовала, как тепло его тела сразу приблизилось. Жар мгновенно залил моё лицо, но я не отвела глаз. В полумраке спальни честность казалась единственным достойным оружием. — Простите… — тихо выдохнула я, встречаясь с его алыми глазами. — У вас… ожидаемо безупречное тело. Столь же пугающе прекрасное, как и лицо. Я не могла заставить себя отвернуться. Прошу прощения, если моё любопытство доставило вам дискомфорт. Каэль коротко усмехнулся. В глубине алых глаз промелькнула искра азарта, смешанная с чем-то более тёплым. — Мне не жалко, — ответил он низким голосом. — Смотри, сколько душе угодно. Можешь даже потрогать… если уж тебе так нестерпимо интересно. — Последнюю фразу он произнес с явной насмешкой, но в его тоне слышалась неожиданная мягкость. Я понимала, что это риторическая провокация, ироничная проверка моей смелости. Однако привычное любопытство, то самое, что всегда подводило меня в самых неподходящих моментах, внезапно взяло верх. Забыв и об одеяле, стянутом до подбородка, и о прозрачности своего пеньюара, я слегка подалась вперёд. Моя рука медленно поднялась. Кончики пальцев коснулись его груди — осторожно, почти невесомо, словно боясь обжечься. Кожа оказалась обжигающе горячей, плотной и удивительно живой. Под ладонью я ощутила несколько неглубоких шрамов — безмолвные свидетельства давних сражений и беспощадных тренировок. Я провела пальцами ниже, следуя за чётким, безупречным рельефом пресса. Ощущение было странным, волнующим и совершенно новым. Моё собственное тело было крепким благодаря годам тайных упражнений, но эта мощь, выточенная до совершенства, находилась далеко за гранью человеческих возможностей. Я заворожённо скользнула взглядом по его рукам: даже в покое мышцы перекатывались под кожей, а вены проступали на предплечьях, точно застывшие серебряные молнии. Это было впечатляюще. Это было красиво. И это было опасно. Особенно теперь, когда я чувствовала жар, исходящий от его кожи, и слышала ровный, сильный ритм его сердца — так близко, что он отдавался эхом где-то внутри меня. — Напрягите руку, — едва слышно попросила я, повторяя жест, который должен был побудить его к действию. Каэль подчинился молча. Под моей ладонью мгновенно ожили и перекатнулись тугие, мощные жгуты мышц, словно живые стальные канаты. — Ого… — выдохнула я в суеверном, почти благоговейном восторге. — А теперь… здесь. Кончики моих пальцев скользнули ниже, к рельефу под рёбрами. В ответ на безмолвный приказ его пресс напрягся, превращаясь в безупречно очерченные, твёрдые кубики. Моё дыхание окончательно сбилось, превратившись в прерывистый, трепетный шёпот. Я продолжала водить ладонями по его телу, точно в сладком трансе, ведомая жадным, исследовательским любопытством, которое уже давно вышло из-под контроля. Я не сразу заметила, в какой именно момент это невинное изучение переросло в нечто глубоко интимное, почти запретное. Внезапно его горячие пальцы сомкнулись вокруг моего запястья — не грубо, но с той сокрушительной, невозмутимой решительностью, которая не оставляет места для возражений. Наши взгляды столкнулись. В алых омутах его глаз я увидела нечто новое, лежащее гораздо глубже привычной ледяной брони. Это было живое, пульсирующее марево — тёмное и тёплое одновременно, словно тлеющие угли в сердце ночного костра, готовые в любой момент вспыхнуть ярким пламенем. — Ой… — сорвалось с моих губ. Только теперь до меня дошло, насколько я увлеклась. Как жадно, почти бесстыдно мои ладони запоминали каждый изгиб его совершенного тела, каждую линию, каждый шрам. — Простите… — пролепетала я, отчаянно пытаясь вернуть себе хотя бы видимость достоинства. — Просто вы… вы действительно впечатляете. Сложно устоять. Каэль не моргнул. Его взгляд был намертво пригвождён к моему лицу. — Когда я сказал, что ты можешь касаться меня… — произнёс он низко и спокойно, — это была шутка. Я знала. Знала с самой первой секунды. Просто на одно короткое, головокружительное мгновение предпочла притвориться глухой к очевидному подтексту и отдаться искушению. — Ах, вот как? — я вызывающе изогнула бровь, пряча смущение за маской наигранного удивления. — И что же помешало вам пресечь мою дерзость раньше? Я бы немедленно подчинилась. В его низком голосе промелькнула опасная, бархатная тень усмешки: — С твоей стороны было бы несправедливо оставлять право на любование исключительно за собой. Полагаю, настало моё время… рассмотреть тебя. Он лукаво, почти хищно улыбнулся, и под этим взглядом я почувствовала себя совершенно беззащитной. — Что ж… — я с трудом сглотнула вязкую слюну, ощущая, как горло внезапно пересохло. — Наверное, вы правы. Справедливость — священное право. В голове мелькнула горькая, колючая мысль: смотреть-то там особо не на что. Он уже видел моё истерзанное тело в тот первый вечер, когда я в отчаянии сбросила платье, выставив напоказ все свои шрамы. Тогда мне было всё равно. Сейчас же… сейчас всё было иначе. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы слегка дрожали. Медленным, тягучим движением я скинула с плеч тяжёлое одеяло. Оно бесшумно соскользнуло на постель, оставив меня в одном лишь пеньюаре. Полупрозрачная ткань едва прикрывала очертания фигуры, позволяя бледной коже просвечивать сквозь тонкий шёлк. — Не знаю, на какую эстетику вы рассчитываете, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза с наигранной смелостью. — Но если таково ваше желание — я не стану препятствовать. Мужчина замер. На краткий миг мне почудилось, что в его взгляде смешалось всё: и искреннее изумление, и глухое раздражение, и… нечто неуловимо тёплое. Я медленно, почти вызывающе, потянула за тонкую бретельку, освобождая одно плечо из нежного плена шёлка. Ткань едва заметно скользнула вниз, обнажая кожу. Но прежде чем я успела освободить вторую бретельку, Каэль резким, почти грубым движением перехватил мою руку, не позволяя продолжить. — Скажи мне, — его голос прозвучал обманчиво тихо, с той пугающей хрипотцой, что предвещала бурю, — обнажаться передо мной уже вошло у тебя в привычку? Не слишком ли беспечно ты распоряжаешься своей наготой? — Вы — мой законный супруг, — отозвалась я ровно, хотя сердце в груди выбивало неистовую, оглушительную дробь. — И вы уже видели меня… без прикрас. К чему это внезапное ханжество? К тому же, я прекрасно сознаю своё место. Я — не Вивьен. Зачем вам посягать на то, что не представляет для вас никакой ценности? Он шумно, со свистом выдохнул, явно сдерживая закипающие внутри эмоции. — Твоё безрассудство когда-нибудь тебя погубит, — пророкотал он низко, сокращая дистанцию до опасного, почти невыносимого предела. Теперь между нами не осталось даже глотка воздуха. Его тепло обволакивало меня, проникало сквозь тонкий шёлк. — Если ты возомнила, что раз финал этой пьесы прописан для Вивьен, то ты для меня — пустое место… ты глубоко заблуждаешься. Прежде всего я мужчина. И мне… не чужды желания. Последние слова он выдохнул у самого моего уха, и по коже мгновенно рассыпались колючие мурашки. Но это не был ледяной ужас и не тошнотворное омерзение, которое когда-то сковывало меня при приближении Люциана. Нет. Это было нечто совсем иное — жгучее, щемящее чувство, похожее на внезапный огонь, вспыхнувший глубоко под кожей. Искристый, опасный жар, зародившийся где-то в самой глубине грудной клетки и медленно разливающийся по венам. — Формально в этот час я — ваша жена, — произнесла я, заставив себя встретить его алый взгляд прямо, без малейшей тени страха. — Если вы вознамеритесь провести со мной эту ночь — это ваше неоспоримое право. Согласно договору, я не вправе ослушаться вашего приказа. Я чуть склонила голову набок, и на губах заиграла горькая, почти прозрачная улыбка — улыбка, которая должна была защитить меня от боли, но лишь сильнее обнажила её. — Но вы ведь этого не захотите. Верно? Какой мужчина в здравом уме пожелает делить ложе с девушкой, чьё тело испещрено уродливыми шрамами? Разве что безумец, лишённый всякого эстетического чувства. — О боги, как же у меня чешутся руки вырвать твой несносный, болтливый язык, — почти прорычал Каэль, и в его глазах полыхнуло настоящее пламя — яркое, первозданное, готовое испепелить всё вокруг. — Ну зачем же так грубо? — мягко возразила я, упиваясь его замешательством, словно это было единственным оружием, которое у меня оставалось. — Я всего лишь озвучила истину. Вы сами говорили о несправедливости — так вот, извольте: баланс восстановлен. Смотрите. Касайтесь. Так же, как это делала я. Я вновь потянулась к бретельке, намеренно позволяя тонкой ткани соскользнуть с плеча. Но Каэль среагировал мгновенно. Его горячие, сильные пальцы подхватили жемчужный шёлк и решительно вернули его на место, тщательно укрывая обнажённую кожу. Мужчина стиснул челюсть так, что заходили желваки. Его взгляд потемнел, обретая глубину грозового ночного неба, готового вот-вот разразиться бурей. — Элиара… — выдохнул он тихо, и в этом единственном слове прозвучали нотки едва ли не отчаяния. — Ты поразительно умна. Но объясни мне, ради всего святого: как тебе при всём твоём блестящем разуме удаётся быть временами до такой степени, невыносимо глупой? — Я вас не понимаю, — прошептала я, чувствуя, как мир вокруг окончательно теряет устойчивость, словно пол под ногами превратился в зыбучий песок. В голове пульсировал немой, отчаянный протест: что на этот раз пошло не так? Он сам заговорил о честности, сам изъявил желание рассмотреть меня. Так в чём же теперь причина этого внезапного холода? — Укройся и немедленно ложись спать, — произнёс он негромко, но с той стальной твёрдостью, которая не терпит ни возражений, ни промедления. — А как же ваше право на… — начала я, но осеклась на полуслове. — Элиара, — в его голосе прорезался опасно сдержанный гнев, похожий на рокот просыпающегося вулкана, готового в любой момент вырваться наружу. — Делай, что я велю. Пока не стало слишком поздно. «Слишком поздно»? О чём он толкует? Ночь уже давно воцарилась над миром, куда уж позднее? Храня угрюмое молчание и не смея поднять глаз, я натянула на плечи шёлковый халат. Ткань неприятно липла к разгорячённой, влажной от волнения коже, словно запоздалый и совершенно бесполезный щит после проигранного сражения. Я быстро скользнула под тяжёлое одеяло и инстинктивно сжалась на самом краю матраса, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Каэль лёг рядом, на противоположной стороне кровати. Между нами пролегла необозримая бездна — холодная, наполненная невысказанными словами и тяжёлым, пульсирующим напряжением. — И на будущее… не смей поступать так безрассудно, — произнёс он наконец. Голос стал тише, утратил прежнюю резкость и наполнился горькой, усталой ноткой. — Меньше всего на свете мне хотелось бы причинить тебе боль. Я повернулась к нему, озадаченно нахмурившись, и попыталась разглядеть его черты в густом полумраке. — О чём вы говорите? При чём здесь боль? Каэль едва заметно закатил глаза и тяжело выдохнул, словно молча взывая к небесам о терпении. — Видимо, язык намёков — совершенно не твоя стихия… Что ж, изъяснюсь максимально доходчиво, как ты и любишь. Напрямую. Он приподнялся на локте, нависая надо мной, и заглянул прямо в лицо. Его алые глаза в темноте светились мягким, но пронзительным магическим пламенем. — Если ты ещё раз позволишь себе нечто подобное, я… я могу попросту не сдержаться, — сказал он низко, так близко, что его горячее дыхание обжигало мою щёку. — Я не желаю становиться в твоих глазах очередным чудовищем. Не хочу, чтобы ты когда-либо испытывала при мне страх. Но если… если между нами когда-нибудь это случится, я хочу, чтобы ты желала этого сама. Искренне. Осознанно. А не в качестве платы по контракту. Теперь, я надеюсь, ты всё уяснила? Я безмолвно смотрела в его глаза — пронзительные, полные скрытой тревоги и чего-то ещё, более глубокого и опасного. Кровь застучала в висках тяжёлыми ударами. В груди разлился едкий, жгучий стыд, словно меня облили кипятком. Вот теперь… теперь я действительно всё поняла. Щёки вспыхнули так неистово, будто меня выставили под палящее полуденное солнце, обнажив не только тело, но и саму душу. Все мои дерзкие речи, беспечные жесты, вся та бравада, с которой я сбрасывала одежду, предлагая «справедливый обмен»… Боги, какая же я была идиотка. Проклятая, слепая, невыносимо глупая идиотка. Я играла с огнём, принимая его за безобидное тёплое свечение, и лишь чудом не сгорела дотла в это мгновение. Почему я не осознала этого раньше? Ответ был болезненно прост: я свято верила, что он никогда не посмотрит на меня так. Ведь я — всего лишь досадная помеха, вечный раздражитель в его идеально выверенной жизни. Я не Вивьен. Не та сияющая, безупречная женщина, которой по праву принадлежит его сердце. — Простите… — едва слышно прошептала я, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле. — Спокойной ночи. Я резко отвернулась к стене, до боли зажмурив глаза и пряча пылающее лицо в прохладной подушке. В тишине спальни раздался едва уловимый, сдержанный смешок — в нём не было ни капли издёвки, лишь странная, почти отеческая снисходительность. — Спокойной ночи, Элиара, — мягко отозвался он. Я судорожно вцепилась пальцами в край одеяла. Он ведь произнес всё это не потому, что… что-то ко мне чувствует? Нет, конечно нет. Подобная мысль граничила с абсурдом. Он просто проявил благородство. Оберегал меня от собственных опрометчивых шагов, не желая, чтобы я в очередной раз обожглась о пламя собственной глупости. Каэль холоден — это правда, но в нём не было ни капли беспричинной жестокости. В этом и заключалась вся сокрушительная разница между ним и остальными. Он поступил как человек чести. Не потому, что я пробудила в нём симпатию или, упаси боги, желание. А потому, что не хотел, чтобы я питала пагубные иллюзии. Чтобы, если вдруг между нами когда-нибудь что-то произойдёт — по роковой случайности или минутной слабости, — я в своём неведении не приняла это за любовь. Его будущее предрешено, и в нём неизменно присутствует Вивьен. Это аксиома, не требующая доказательств. А я… я просто исчезну, когда истечёт срок контракта. Тихо, без лишних сцен и прощальных драм. Он никогда не узнает, если в моём сердце начнет прорастать нечто запретное. Так будет правильно. Так будет милосердно по отношению к нам обоим. Но… зачем тогда была эта фраза? «Если между нами когда-нибудь это случится, я хочу, чтобы ты желала этого сама». Разве в этих словах не таилась пугающая, манящая возможность? Или я всего лишь наивная девчонка, отчаянно ищущая свет там, где царит непроглядный мрак? Нет. Между нами ничего не будет. Не может и не должно быть. Я справлюсь. Я задушу это смятение в зародыше, пока оно не пустило корни. Всё будет… хорошо.