Похищение во благо.

15 октября

Я очнулась от сна задолго до того, как Мари успела бы войти в спальню и развеять остатки ночи своим мягким голосом и неизменным ароматом лаванды. Сон больше не шёл — внутри, в самой глубине груди, билось странное, неуловимое волнение, похожее на робкое дыхание ветра перед большой бурей. Босиком я вышла на балкон. Осень встретила меня колкой прохладой, мгновенно обвив плечи свежим, щекочущим дыханием. Над горизонтом лениво потягивалось солнце, окрашивая небо в акварельные оттенки розы и густого янтаря. — Неужели уже выспалась? — раздался сверху голос, неожиданно тёплый и чуть хриплый от недавнего сна. Я вскинула голову. На балконе этажом выше, небрежно облокотившись на каменные перила, замер Каэль. В утреннем полумраке его глаза тлели, точно два неугасающих уголька. Я лишь безмолвно кивнула, завороженная этим зрелищем. — Спущусь к тебе? — Да, конечно… — сорвалось с моих губ, но я не успела договорить. Одним движением он перемахнул через ограждение и бесшумно приземлился на мои плиты. Я невольно отшатнулась — настолько стремительным и властным было его появление. — А я наивно полагала, что вы, как истинный джентльмен, воспользуетесь дверью и лестницей, — я постаралась придать голосу ироничный тон, хотя сердце пропустило удар. — Так быстрее, — просто бросил он, сокращая расстояние между нами. Его взгляд, внимательный и изучающий, скользнул по моей фигуре, и в рубиновой глубине зрачков промелькнуло недовольство. — Не боишься слечь с лихорадкой? Погода больше не располагает к прогулкам в одной ночной сорочке. — Можешь не беспокоиться, я не из болезненных, — ответила я, заставив себя улыбнуться. — Лишним не будет, — отрезал он, снимая свою кофту. Тяжёлая ткань, сохранившая жар его тела и едва уловимый терпкий аромат, легла мне на плечи, мгновенно согревая искусанную холодом кожу. Каэль не отстранился — он замер в опасной близости, вглядываясь в моё лицо так, словно искал в нём ответы на свои невысказанные вопросы. — И позволь полюбопытствовать, дорогая жена… Когда же ты, наконец, перестанешь мне «выкать»? Ты ведь сама согласилась стать моим другом, но всё ещё путаешься в словах, словно боишься переступить невидимую черту. Я отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает жар, вовсе не связанный с его кофтой. — Прости… — выдохнула я в рассветную тишину. — Это оказалось сложнее, чем я думала. Я правда стараюсь. Просто дай мне немного времени… и я привыкну. — Буду ждать, — кивнул он, и в его голосе проскользнула мягкость. — Спустимся в столовую? Выпьем чаю? — С удовольствием. Только пообещай: мы воспользуемся лестницей, а не станем испытывать судьбу, перелетая через перила. — Как пожелаешь, — усмехнулся Аркаэль, но в глубине его глаз на мгновение вспыхнуло озорное, почти мальчишеское пламя. Мы направились вниз по широким ступеням, туда, где дом ещё хранил ночную прохладу и полумрак. В столовой он сам взялся за дело. Его движения были выверенными и точными, почти медитативными: то, как он согревал чайник, как тонкой струйкой лилась вода, заставляя сухие листья раскрываться и отдавать аромат, завораживало. Какое-то время мы оставались вдвоём. В этой уютной, звенящей тишине рассвета, наполненной лишь паром от чашек и теплом его кофты, наброшенной на мои плечи. Но магия одиночества была недолгой. Один за другим просыпались слуги, где-то в глубине коридоров хлопнула дверь, послышались приглушенные голоса, а воздух наполнился аппетитными запахами готовящегося завтрака. Дом окончательно ожил, сбрасывая оцепенение. Но, несмотря на суету пробуждающегося поместья, мне все равно казалось, что это утро — хрупкое, прозрачное и честное — до сих пор принадлежит только нам двоим.

***

После завтрака я вернулась в свои покои. Мари неспешно, с присущей ей тщательностью, заканчивала сборы, укладывая последние мелочи в дорожные сундуки, а затем принялась и за мой облик. Когда багаж был вынесен, на пороге наконец возник Джимми. Он всё ещё не мог постоянно находиться подле меня — Каэль до сих пор медлил с официальным назначением его моим личным рыцарем. И всё же дракон сдержал слово: он позволил Джимми сопровождать меня повсюду за пределами поместья. Осознание того, что на фестивале Джимми будет рядом, приносило мне долгожданное успокоение. Мари приветствовала его легким поклоном, на который он ответил коротким, уважительным кивком. Мне искренне нравилось, как быстро они поладили. Поначалу Мари сторонилась его, почти боялась — зная, через какой ад я прошла в доме отца, она видела в каждом выходце из того поместья лишь шпиона. Но моя честная исповедь о нашей многолетней дружбе растопила лёд, и теперь между ними царило молчаливое принятие. Мы вышли на крыльцо, вполголоса переговариваясь о предстоящей дороге. Колючий осенний ветер бесцеремонно жалил лицо, заставляя меня то и дело ёжиться и плотнее кутаться в меховой воротник. Но даже эта серая хмурая непогода казалась мне упоительной — до тех пор, пока у угольно-чёрной кареты, украшенной гербом Варнов, я не различила статную фигуру мужа. Каэль стоял неподвижно, буквально прожигая нашу троицу непроницаемым взглядом. Расстояние не позволяло разглядеть выражение его лица, но сама его поза источала властное давление. Было ли это недовольство моей медлительностью или нечто иное, более глубокое и опасное? Впрочем, сейчас меня терзало другое. Я прикрыла лицо изящным веером, делая вид, что прячу губы от резких порывов ветра, а сама в это время отчаянно шептала Джимми, заклиная его не идти за мной до самой подножки кареты, а сразу направиться к своей лошади. Уговор с Каэлем оставался в силе, но перспектива играть роль «влюблённой дурочки» под пристальным взглядом единственного близкого человека вызывала у меня почти физическое отторжение. До сих пор мне удавалось лавировать: на светских раутах, пока Каэль был занят делами, я оставалась под защитой Джимми. Но теперь муж ждал лично, и спрятаться от его пронзительного взора было некуда. Джимми медлил. Сначала он просто молчал, вперев ответный взгляд в пламенные глаза дракона, словно и вовсе не слышал моей просьбы. Казалось, он взвешивает шансы и решает, можно ли оставить меня наедине с этим «ящером». Наконец, он едва заметно кивнул, уступая моей настойчивости, и, оставив нас с Мари, направился к сопровождающему отряду. Остановившись у подножия кареты, Каэль молча протянул мне руку. Его ладонь была горячей, а само прикосновение — хоть и мимолетным, подчёркнуто вежливым — отозвалось под моей кожей коротким электрическим разрядом. Пока я поднималась в салон, Мари, коротко поклонившись, направилась вслед за Джимми к другому экипажу, предназначенному для свиты. Я поднялась в салон и опустилась на мягкое сиденье напротив мужа. Чтобы скрыть невольное смятение, я тут же прильнула к окну, сосредоточенно разглядывая унылые осенние пейзажи. Серые пятна голых деревьев и пожухлой травы сливались в бесконечную ленту, но я почти не видела их. Я кожей чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, выжидающий. Не было сомнений: он заметил нашу заминку у крыльца и не упустит случая об этом заговорить. Я оказалась права. Стоило колесам глухо застучать по гравию, как тягучую тишину кареты разрезал его голос: — Ты ведь не забыла, на каких условиях я позволил Джимми стать твоим рыцарем? — спросил этот белобрысый, не сводя с меня своего пылающего взора. «Забыть такое трудно. Особенно учитывая, что официально ты его так и не назначил», — едко подумала я, но вслух этот порыв не пустила, благоразумно придержав язык. — Помню. Разумеется, — отозвалась я, продолжая изучать дорогу за стеклом. — Напомни-ка мне. — Если я нахожусь в компании Джимми, а рядом появляетесь… — я запнулась, едва заметно поморщившись, — появляешься ты, я обязана вести себя как безумно влюблённая глупышка. Так, словно ты — единственное светило в моём мире. На последнем слове я всё же заставила себя обернуться и встретилась с ним взглядом. — Именно так, — Каэль чуть подался вперёд, сокращая и без того тесное пространство между нами. В глубине его глаз заплясали опасные искры. — Но почему же мне кажется, что ты не слишком ревностно исполняешь свою часть договора? — Отчего же? — я позволила себе лёгкую, почти невесомую улыбку. — Как я могу исполнять её в полной мере, если он до сих пор не признан моим рыцарем официально? Да, ты приставляешь его ко мне, когда я покидаю поместье, но это лишь полумеры. Рыцарь должен быть неотступной тенью своей леди, а не случайным попутчиком. — Полагаю, нынешнего положения дел вполне достаточно, — отрезал он, и его голос обрел ту вкрадчивую, опасную мягкость, от которой по спине пробегает холодок. — К тому же, неужели ты всерьез думаешь, будто мне не известно, как часто вы проводите время вместе втайне от меня? Ну ещё бы. Казалось, этот дракон наделён каким-то сверхъестественным чутьем: он видел всё и всех насквозь. — Не более чем череда совпадений, — парировала я, стараясь сохранить голос ровным, несмотря на предательское ускорение пульса. — У нас старые общие привычки, и порой, чтобы увидеться, нам не нужны тайные знаки. Мы просто сталкиваемся в саду или в тишине библиотеки. А иногда я совершенно случайно прохожу мимо плаца. Полагаю, тебе известно и то, что мне порой любопытно взглянуть на тренировки рыцарей и их мастерство. Это даже не было ложью в чистом виде. Мы с Джимми не сговаривались — мы просто слишком хорошо знали, где искать друг друга, когда тишина дома становилась невыносимой. — О, о твоих визитах на плац я наслышан в избытке, — протянул Каэль, и в его голосе послышались вкрадчивые, опасные нотки. — Мои рыцари только о тебе и шепчутся. То их прекрасная госпожа одарит их холодным сладким чаем в разгар зноя, то принесёт корзину свежих пирожных, то с явным, нескрываемым восторгом наблюдает за их спаррингами. Я невольно хмыкнула. Что правда, то правда — скрывать мою симпатию к гвардейцам было бессмысленно. — Но речь сейчас вовсе не о твоём милосердии к солдатам, — отрезал он, и его взгляд стал ещё острее. — А о том, что ты с поразительным упорством нашёптывала своему рыцарю, требуя, чтобы он исчез с глаз долой ещё до того, как вы поравняетесь со мной. «Вот же несносный ящер, — пронеслось в голове, — всё-то он видит, всё-то он слышит». Впрочем, сдаваться без боя я не собиралась. — Глупости, — бросила я, стараясь придать лицу выражение самого невинного недоумения. — Я лишь напомнила ему, что мой дражайший супруг вполне способен самостоятельно обеспечить мою безопасность как у кареты, так и внутри неё. Он ведь рыцарь, ему положено беспокоиться о таких вещах. — А как по мне, ты просто искала лазейку, чтобы не выполнять наш уговор, — красные глаза Каэля сверкнули ответным напором, словно в них отразилось пламя. Он подался вперед, заставляя меня невольно вжаться в мягкую спинку сиденья. — Я выполняю его! — фыркнула я, гордо вскинув подбородок. — Но делаю это по-своему. Так, чтобы это выглядело правдоподобно. Я ведь не обязана, едва завидев тебя, бросаться в твои объятия с восторженным криком «любимый!» и падать в картинный обморок от сияния твоего совершенного лица? — Разве? — он издевательски приподнял бровь, и на его губах заиграла дерзкая усмешка. — По-моему, именно так и ведут себя безумно влюбленные леди, которые места себе не находят от кружащих голову чувств. — Только не в моем случае, — я демонстративно закатила глаза. — Джимми слишком хорошо меня знает. Если я вдруг начну кидаться тебе на шею, он в ту же секунду поймет, что это лишь дешевый спектакль. Каэль прищурился, вглядываясь в меня так, словно пытался прочитать мысли между строк. — Значит, ты решила, что холодное игнорирование — это тоже высшее проявление любви? — В каком-то смысле — да, — я уверенно кивнула, закрепляя свою позицию. — Мне кажется логичным, что робость, лёгкое избегание и смущение от одного твоего взгляда выглядят куда естественнее. В моём духе. Он изящно изогнул бровь, и в этом жесте сквозило опасное превосходство. — В теории — возможно, так и есть. Но в твоём ли это духе, дорогая супруга? Сбросить с себя платье, лишь бы показать шрамы и избежать пыток; вести себя подчёркнуто дерзко; без тени смущения касаться моего тела и неотрывно, вызывающе смотреть прямо в глаза… Вот твой истинный почерк, Элиара. Я более чем уверен: ты бы скорее решилась на дерзкое признание, чем стала бы прятаться от собственных чувств. И друг твой, не сомневаюсь, понимает это не хуже меня. Я сидела, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска от этих честных, бьющих точно в цель слов. Возразить было нечего. Его проницательность пугала, ведь он описал меня настоящую — ту, которой я становилась рядом с ним. — У меня… свои методы. Новые, — упрямо пробормотала я, стараясь вернуть себе хотя бы крупицу самообладания. — И я не собираюсь о них распространяться. Пусть это останется моим маленьким секретом. С этими словами я демонстративно отвернулась к окну, надеясь, что прохлада стекла утихомирит пылающий жар на моих щеках. — Никаких секретов у тебя нет. Ты просто увиливаешь от условий договора, — его голос стал тише, приобретя ту вкрадчивую глубину, за которой всегда следовало предупреждение. — Продолжишь в том же духе — и я изменю правила игры. Ты меня поняла, Элиара? Я вновь вскинула подбородок. Дерзость… Опять она. Боги, это происходило само собой: он словно умело дёргал за невидимые ниточки, пробуждая во мне дремавший азарт и это несносное желание идти наперекор. — И на какие же? — вызов в моём голосе был отчётливым. — Узнаешь, если не начнешь играть честно, — воздух в карете внезапно стал густым и плотным, будто прямо здесь, в замкнутом пространстве, собиралась настоящая гроза. — Могу гарантировать: новые условия тебе едва ли понравятся. Так что будь хорошей девочкой. Мне не показалось — он действительно с трудом сдерживал раздражение, смешанное с чем-то более тёмным и властным. Я лишь коротко хмыкнула; уголки моих губ дрогнули в подобии победной улыбки, и я вновь позволила своему взгляду заскользить по унылым, охваченным осенью пейзажам. Эти странные, почти запретные игры начинали меня забавлять. В них пульсировало что-то… подлинное. Слишком живое. И оттого — смертельно опасное. Признаться, мне даже льстило, с какой лёгкостью я вывожу этого ледяного графа из равновесия: стоило мне лишь разомкнуть губы, как его безупречная выдержка давала трещину. Однако не стоило забывать вовремя умолкать. Я отчётливо осознавала: Каэль — не тот, с кем можно безнаказанно играть в кошки-мышки. Одно неверное движение, и его тяжёлая ладонь могла бы вновь сомкнуться на моей шее, выбивая всю спесь. До сих пор он ни разу по настоящему не поднял на меня руку, но упиваться его долготерпением и мнимой мягкостью было бы верхом безрассудства. Я слишком быстро привыкла к тому, что за дерзкое слово меня больше не бьют указкой по губам и не превращают кожу в кровавое месиво. Я позволила себе поверить, что высшая мера наказания теперь — лишь опаляющий взгляд, полный раздражения и мимолётного желания придушить. Но память о том, кто он на самом деле и на что способен, должна была служить мне якорем. Но почему-то, глядя на него — такого… «слишком». Слишком красивого, слишком внимательного, спокойного — я раз за разом пыталась разглядеть в его лице нечто иное. И, к своему тайному утешению, находила. Порой в глубине его зрачков, помимо привычной досады, мелькало что-то ещё — незнакомое, щемяще-теплое, отчего моё сердце на мгновение замирало. А его глаза, способные, казалось, пронзить саму душу, заставляли его биться в рваном, лихорадочном ритме. Я не стану отрицать очевидного: моя израненная душа изголодалась по защите и вниманию. Безопасность он мне обеспечил — сполна и без лишних слов. Теперь же глупое, не знающее меры сердце упрямо требовало большего: оно выискивало нежность там, где её, возможно, никогда не существовало. Я прекрасно понимала, что лишь дорисовываю реальность. Его «теплые» взгляды — не более чем часть безупречно сыгранной роли или плод моего воспалённого воображения. Я привязалась к нему, и эта привязанность заставляла меня искать взаимности. Но это были лишь прихоти изломанного сердца. Ему давно нет веры — оно лживо и не раз предавало меня в доме Ванстенов. Там, в тени отцовской тирании, мне тоже порой чудилось, будто на меня смотрят с тенью жалости или любви. Сердце тогда заходилось в восторге, веря в перемены, но неизменно ошибалось, разбиваясь вдребезги снова и снова. Сейчас история повторялась. И осознание этого приносило горькую очевидность: ещё немного, и этот никчемный орган примет его притворную мягкость за истину, чтобы в финале нещадно расколоться на ещё один острый осколок. Но я была бессильна. Моё сердце сломано, оно не подчиняется холодным доводам разума. А значит, остаётся лишь смириться и упиваться этой дерзкой радостью — сознанием того, что мне подвластно менять выражение его лица. И неважно, что пока в моей власти лишь его гнев.