Глава 1
27 января 2026 г., 10:32
Мир умер. Не в оглушительном взрыве, не в ослепительной вспышке — он просто сгнил заживо, разлагаясь день за днём под солнцем, что скрылось за пылью. Два года борьбы за жизнь, между надеждой и отчаянием. Вакцина существовала где-то в лабораториях, которые пали одними из первых, — призрачный ключ к спасению, запертый в руинах. А здесь, внизу, остались только мы. Заражённые, которые уже не люди. Мародёры, которые людьми, пожалуй, никогда и не были. И горстка таких же отчаявшихся, как я.
Гражданских и отрядов по спасению с каждым месяцем становилось всё меньше. Одни погибали, другие теряли веру, третьи сами срывались в ту пропасть, с которой боролись. В начале апокалипсиса многих — самых отчаянных, неуправляемых отправляли в спасательные группы. Вроде моей.
У меня не было автомата. Только два охотничьих ножа, которые я точила каждую ночь, и острый слух, обострившийся до боли. Я слышала шаги заражённых за сто метров, слышала, как мародёры перезаряжают оружие, слышала ложь в голосах тех, кто пытался нас предать. Это было моим оружием. Этого хватало.
В один день всё разрушилось.
Наш договор с «Ужами» был расторгнут в тот момент, когда первая пуля пробила грудную клетку моего командира – Кан Ханёля. Я видела, как он падает. Как его глаза, всегда такие спокойные, уверенные, на мгновение расширяются от страха. Как кровь быстро — заливает его грудь, форму, сухие камни под ним. Он не успел сказать ни слова. Просто рухнул, и вместе с ним рухнул наш мир в нашем и без того маленьком отряде.
Я дралась.
Не знаю, откуда взялись силы. Я никогда не была бойцом, не в открытую. Я была тенью, наблюдателем, тем, кто бьёт со спины и исчезает. Но в тот момент что-то сломалось во мне, и наружу выплеснулась вся ярость, вся боль, всё отчаяние двух лет, за которые я успела полюбить этих людей. Я сражалась не на жизнь, а на смерть — так, как не думала, что способна.
Ножи мелькали в руках, находя щели между рёбер, разрезая сухожилия, вскрывая артерии. Я не видела лиц, не слышала криков. Было только движение, только инстинкт, только желание убивать, пока сама не упаду.
А потом я увидела. Юнсок, наш связист, лежал лицом вниз, и его пальцы всё ещё сжимали разбитую рацию. Хери, та, что умела находить продовольствие там, где его не могло быть, застыла с распахнутыми глазами. Санхёк, наш великан, который таскал на себе припасы за двоих, рухнул на колени, утыкаясь лицом в собственный автомат.
Один за другим они погибали.
Я поняла, что не выживу. Не потому, что была слабее, а потому что не хотела без них. Но инстинкт, тот самый животный, первобытный инстинкт выживания, оказался сильнее отчаяния. Когда последний «Уж» прошёл мимо меня, добивая раненых, я сделала единственное, что могла. Я упала рядом с товарищами. Притворилась мёртвой. Затаила дыхание, закрыла глаза, позволив своей крови смешаться с их кровью на холодных камнях. Я чувствовала, как его ботинки останавливаются рядом, как на меня ложится его тень, как медленно проходит время. Он смотрит. Я чувствую, как мой затылок горит под его тяжёлым взглядом. Удар тяжёлым солдатским ботинком пришёлся по рёбрам, там, где «Уж» оставил мне на память ножевое ранение. Я не дёрнулась, не пискнула, хоть это было и практически не выполнимо.
Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен услышать. Тишина была оглушающе звонкой. Шаги «Ужа» затихли, и я осталась одна среди мёртвых.
И лишь по прошествии долгих минут, я выдохнула и начала ползти. Долго. Бесконечно долго. Не зная куда, не зная зачем. Теперь всё потеряло смысл. Отряда нет, командира нет. Одной выжить среди обломков разрушенного города и заражённых, что чуяли запах человеческой плоти за версту, непосильная задача. А попасть в другой отряд не так уж и просто. Люди настолько зачерствели и стали бездушными, что убивали даже тех, кто просто хотел выжить и примкнуть к новому отряду, надеясь скоротать дни среди таких же отчаявшихся.
Я двигалась вперёд, прочь от этого места, прочь от запаха смерти, въевшегося в ноздри, под кожу. В боку горело, пульсировало болью, высасывая последние остатки сил. Но я ползла. Я хотела жить. Вернее, я должна жить, на зло всем обстоятельствам и самой себе.
Не знаю, сколько прошло времени. Я потеряла счёт, когда солнце сменилось луной, а луна — снова солнцем. Я доползла до укромного места — под крышей одноэтажного здания, среди обломков, пахнущих плесенью и разлагающимися телами. Забилась в угол, сжалась в комок и позволила темноте забрать меня.
Спустя может сутки, без еды и воды, сознание возвращалось обрывками, уступая место тупой, всепоглощающей боли в боку. Первое, что я увидела, сквозь пелену в глазах — длинную, искаженную предзакатным солнцем тень. Она накрыла меня целиком, холодная и безжалостная. Мне пришлось заставить себя поднять голову. Он стоял надо мной, скрестив руки на груди, и смотрел свысока. Высокий, прямой, как клинок, с морщинами у глаз. Его лицо было каменной маской, на которой читалось лишь ледяное презрение. Вот то о чём я и говорила. Никто не будет мил с тем, кто остался без защиты своего отряда.
Они называли себя «Стрела». Я называла их кровопийцами. Его имя произносили шёпотом и подчинялись беспрекословно. «Ужас роты». Или в простонародье - командир Ким Тэхён. Знаменитый своей беспощадной требовательностью и железной дисциплиной. Его методы были легендой — беспощадные, отточенные, бездушные. А рядом с ним всегда вились его два верных пса. Чон Чонгук и Пак Чимин. Первый был асом в рукопашном бою и владении многими видами оружия. Второй же был искусным картографом и «невидимкой». Его способности здорово помогали отряду.
Думала ли я о том, что мне придётся столкнуться с ними? Нет.
— Очень трогательно. «Ястребы»... Значит, бродячая птица. — Его губы тронула холодная усмешка, не достигшая глаз. — Тень, осмотри её. Если есть следы укуса — пристрелишь.
Справа от него беззвучно возникла другая фигура. Молодой парень с острым, невыразительным лицом. Чимин. Он молча опустился на колени, его движения были отточенными, механическими, лишенными всякой эмпатии. Холодные пальцы надавили на шею, проверяя пульс, затем скользнули к горящей ране на моем боку.
— Пульс слабый. Ранение в бок, похоже на ножевое, не от заражённых. — Он поднял на своего лидера бесстрастный взгляд. — Без инфекции. Истощена.
— Голден, обыщи её. — Командир даже бровью не повел.
С другой стороны, ко мне подошёл еще один, помоложе — Чонгук. Он двигался быстро, энергично, но его обыск был тщательным. Каждое движение было точным. Из моих потрепанных карманов и потайных ножен он извлек два затупившихся ножа и помятую, изрисованную пометками карту.
— Только это, командир. Карта... отмечена не нашими знаками.
И вот тогда Тэхён пошевелился. Он медленно, не спуская с меня колючего взгляда, присел на корточки. Теперь наши глаза были на одном уровне, но от этого не стало легче. Его взгляд был острее и опаснее любого из моих ножей.
— «Ужи» уничтожили твою «стаю». Почему ты жива? Говори. Или твоя усталость станет вечной.
Меня не удивили его слова о знание произошедшей ситуации с моим отрядом. Ведь «Стрелы» находятся под крылом военных нашей страны. Голос сорвался с моих с губ, хриплый и слабый, с единственным словом:
— Хитрость.
Его глаза сужаются, уголок губ приподнимается в холодной, не лишённой интереса усмешке.
— Хитрость? — Он медленно выпрямился во весь рост, и его тень снова поглотила меня. — Продолжай. Какая хитрость заставила «Ужей» выпустить тебя из пасти?
Я закрыла глаза, снова увидев вспышки выстрелов, падающих товарищей, довольную ухмылку «Ужа», занесшего надо мной нож.
— Из-за моего ранения… я была в крови, упала рядом с товарищами и затаила дыхание, истекая кровью… они не стали проверять меня… — Каждое слово давалось с трудом. В ответ прозвучал короткий, сухой смешок.
— Притвориться мёртвым - примитивно, но эффективно. — Он повернулся к Чонгуку, отдавая приказ, который звучал как приговор «Ужам» в их будущих столкновениях. — Похоже, у «Ужей» не хватает дисциплины.
Новая волна боли скрутила меня, и я невольно скривилась, одной рукой зажав рану, второй вцепившись пальцами в землю.
— Боль — это слабость. Если хочешь выжить, научись её игнорировать. — Кивнул Чимину. — Дай ей стимулятор, ровно половину дозы.
Мир плыл перед глазами. Жар лихорадки сжигал изнутри. Я думала, что умру от заражения быстрее, чем от пули. Его взгляд — тяжелый, оценивающий — задержался на моей ране, а затем перешел к Чимину.
— Антибиотики. — И снова — на меня. Голос не дрогнул ни на секунду, в нем не было ни капли жалости, только холодная, деловая констатация. — Если выживешь, поговорим. Покажешь, на что способна твоя «хитрость».
Дальше моё сознание поглотил туман. Были лишь прерывистые вспышки сознания: холодные руки, потолок какого-то помещения, жгучий укол в плечо, горький вкус таблеток на языке. В бреду я слышала смех своих «Ястребов», голос командира Кана, крики в бою. Мне было невыносимо больно, а значит – я жива. Сквозь этот кошмар иногда пробивался низкий, четкий голос: «Слабые умирают, а сильные продолжают жить... это закон».
Я чувствовала на себе его взгляд. Такой же бездушный, холодящий кровь.
Позже, в момент редкой ясности, я увидела его. Стоя у постели и глядя вниз на моё бледное лицо, он говорит Чимину тоном, не терпящим возражений.
— Наблюдай. Если температура не спадет к утру — выбрось её. База не место для чужих.
Потом он ушел. А я, стиснув зубы, погрузилась в борьбу. Не просто за жизнь. За право утром снова увидеть этот ледяной, безжалостный взгляд. Мой инстинкт выжившего ястреба встретился с его законом силы. И битва только начиналась.
***
Тишина. Не та, мирная, что бывает перед рассветом, а густая, давящая тишина заброшенного помещения. Воздух пах пылью, сыростью и сладковатым, тошнотворным запахом старой крови и антисептика. И в этой тишине — он. Стоял у моей койки, скрестив руки, погруженный в тень, которую отбрасывал рассвет, пробивавшийся сквозь разбитое окно в дальнем конце бывшей казармы. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моему лицу. Я не слышала, как он вошёл. — Проснулась. Голос был ровным, без интонации, просто констатация факта. На подушку рядом с моей головой с легким, сухим шуршанием упал сухой паёк в серебристой герметичной упаковке. — Ты прожила три дня, значит, в тебе есть хоть какая-то ценность. Сил не было вообще. Тело было ватным, тяжелым и чужим, будто прикованным к скрипучей армейской койке грузом. Под кожей стучала головная боль, а рана в боку — глубокая, затянутая грубыми стежками, — ныла тупым, неумолимым огнём. Я заставила дрожащие, не слушающиеся пальцы сгрести паёк к себе. Процесс был мучительно медленным и успешным. Он следил за этим жалким усилием, не двигаясь, не предлагая помочь. А я и не ждала помощи, зная кто стоит передо мной. — Жуй медленно, — сказал он, и это прозвучало как приказ. — Если вырвешь — следующий паёк будет через сутки. Повернулся к двери, отбрасывая на потрескавшейся стене длинную, искажённую тень. Он произнёс слова, которые я не хотела слышать. — «Ястреб» мёртв. С сегодняшнего дня ты часть «Стрелы». Забудь своё прошлое. В горле стоял ком. От боли, от потерь, от ледяной, беспощадной сухости его слов. Я ничего не сказала. Просто коротко, медленно кивнула, чувствуя, как этот кивок отдаётся новой волной боли в висках. Он остановился в дверном проёме, но не обернулся. Его голос прозвучал чётко, как приказ, вбиваемый гвоздями в моё сознание. — Твоё кодовое имя — Феникс. Встанешь на ноги — найди Голдена для оценки навыков. Тяжёлая, металлическая дверь, закрылась за ним с глухим стуком, оставив меня одну, наедине со своими мыслями, с пайком, с тишиной и с новым позывным, которое обжигало, как клеймо, что он оставил раскалённым металлом на моей коже. Я ела мучительно медленно. Отламывала крошечные кусочки безвкусного батончика, давая им растаять во рту, прежде чем сделать крошечный глоток ржавой воды из оставленной кем-то в металлической кружке. Растянула этот процесс на целый день, превратив его в ритуал, в доказательство самой себе, что я ещё могу что-то контролировать. Каждый глоток, каждый кусочек были сражением с подступающей тошнотой и слабостью. К ночи жар, наконец, начал отступать, сменившись слабостью, от которой звенело в ушах. Но это была слабость живого человека. На следующее утро дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Чонгук — Голден. В руках он держал пластиковую бутылку с относительно чистой водой и сверток чистой, серой, выцветшей ткани. Поставил у койки с негромким стуком. — Завтра в пять утра, учебный плац. Командир сказал, что если сможешь продержаться час, твоё место в «Стрелах» будет официально закреплено. Его голос был ровным, без колебаний, с презрением. Но в карих глазах, когда он на мгновение встретился со мной взглядом, мелькнула искра — то ли предупреждения о предстоящем аде, то ли молчаливого вызова. — Советую тебе не позорить позывной Феникс. Я чуть усмехнулась. Бледность никуда не делась, но губы и щёки, кажется, чуть порозовели. Я медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, подняла правую руку и отдала ему честь двумя пальцами, сложенными у виска, — старый жест «Ястребов», означавший «понял и принял к исполнению». — Экономить силы. Тебе они понадобятся. — Взгляд Чонгука на секунду смягчился, стал почти человеческим, но голос остался строгим. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался, бросив через плечо слова, которые повисли в затхлом воздухе комнаты. — И ещё... У «Стрел» есть правило: никогда не оставлять своих позади. Запомни это. Дверь закрылась. Его слова эхом отдались во мне. Я выдохнула осознавая новую реальность и то, что сегодня мне повезло остаться в живых, больше не борясь за жизнь в одиночку.***
Ещё до рассвета, меня вновь посетил пёс командира, всё тот же безмолвный, ловкий Чимин. Он, не говоря ни слова, приложил ко лбу холодный датчик термометра, быстрыми и умелыми движениями сменил повязку на ране. Его прикосновения были безболезненными, профессиональными. Закончив, он кивнул в сторону двери. — Командир ждёт на плацу. — Он встретился со мной взглядом, и в его обычно пустых, наблюдающих глазах я на сей раз прочитала что-то вроде... предостережения. — Он... приготовил для тебя «особый» тест на выживаемость. — Разве с такой раной можно уже тренироваться? — Я сжала зубы, пытаясь подавить стон. Боль при каждом движении была острой и ясной, как удар током. Ответ пришёл не от Чимина. Голос прозвучал из дверного проёма, ледяной и намертво закалённый сталью, пронизывая утреннюю прохладу и пуская табун мурашек по моей коже. — Тренировка уже началась. Первое испытание — умение игнорировать боль. В проёме, затмевая слабый свет из коридора, возник Ким Тэхён. Он не вошёл в комнату, просто стоял там, заполняя собой всё пространство. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по свежей, чистой повязке на моём боку, будто рентгеном просвечивая слабость и страх под ней. — Пойдёшь сейчас или предпочтёшь вернуться к заражённым? Выбора не было. Никогда не было, с тех пор как этот мир сошёл с ума. Я сползла с постели, стиснув зубы, когда пронзительная боль в боку ударила с новой силой. На мне были лишь грязные, рваные штаны и майка, оставшиеся от прошлой жизни, от «Ястреба». Ни обуви, ни куртки. — Иду. Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержавшись на непроизвольно дрожащих от слабости ногах. Уголок его строгого рта дрогнул на миллиметр — не улыбка, а скорее отмеченный факт. Он резко развернулся, бросив через плечо приказ Чонгуку, который появился за его спиной как по волшебству. — Голден, веди её. И я пошла. Шаг за шагом, преодолевая волны головокружения и ноющую, раскалённую рану, я шла за широкой, надёжной спиной Чонгука по холодным, полутемным коридорам базы босыми ногами. Каждый звук наших шагов отдавался в висках. Плац оказался не парадной площадью, а голой бетонной плитой, окружённой ржавыми конструкциями и грудой металлолома. Воздух здесь был ещё холоднее, влажным и пронизывающим. Тэхён стоял в самом центре, спиной к нам, неподвижный, как памятник, глядя на занимающуюся на востоке багровую зарю. Он не обернулся, когда мы, запыхавшись, подошли и остановились в нескольких метрах. Его голос был спокоен, но разнёсся по пустому плацу с металлическим отзвуком. Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как предгрозовая тишина. Потом он медленно, с невероятной, хищной плавностью обернулся. Его глаза встретились с моими, и в них не было ни жалости, ни ожидания — только холодный расчёт. — Покажи мне, как «Ястреб» владеет ножом. Он коротко кивнул Чонгуку. Тот шагнул вперёд, и в его руке появился тренировочный нож — тупой, но тяжёлый, точно имитирующий вес и баланс настоящего боевого. Он протянул его рукоятью вперёд. Я взяла нож. Пластиковая рукоять была холодной. Испытание началось. Не здесь, на этом холодном бетоне под внимательными взглядами. Оно началось где-то глубоко внутри, в тёмном уголке души, где последние остатки страха и сокрушительная боль боролись с тем, что он назвал Фениксом. Я не пошла в лобовую атаку. Вместо этого я резко присела, сделав низкий, скользящий выпад, и проскочила у него между ног, как тень. В движении я провела тупым лезвием учебного ножа по внутренней части его бедра — по уязвимой артерии. Инстинктивно, используя инерцию, я запрыгнула ему на спину, обвила ногами талию и со всей силы ударила локтем между лопаток, в область солнечного сплетения. Он среагировал мгновенно. Его тело, казалось, предугадало движение ещё до его завершения. Он не упал, а лишь резко отклонился, блокируя мой локоть жёстким предплечьем. Но тренировочное лезвие уже оставило светлую, смазанную полосу на его тёмных тактических штанах — отметку потенциального смертельного удара. Он не рассердился. На его всегда каменном лице впервые появилось нечто, похожее на живой интерес. Я спрыгнула с него и он отступил на шаг, оценивающе оглядев меня. — Нестандартно, — произнёс он, и в голосе прозвучало некое подобие одобрения. — Ещё раз. Без жалости. Представь, что я — тот, кто уничтожил твоих. Боль забылась, её поглотил адреналин. Я действовала быстро, яростно, используя свою скорость и неожиданные углы атаки, которые не вписывались в стандартные армейские уставы. Он парировал мои атаки с возрастающей, пугающей скоростью, но теперь в его движениях читалась не просто отработка приёма, а анализ. На его лице промелькнула едва заметная усмешка. — Лучше, — бросил он. — Но ты забываешь защищать рану. Внезапно он сделал ложный выпад в голову, заставив меня инстинктивно поднять руки для защиты, открыв левый бок. Его палец тут же ткнул точно в то место, где под повязкой пульсировала боль. — Настоящий противник уже воспользовался бы этим. Ты бы истекла кровью за минуту. Я остановилась, переводя дух. Пот стекал по спине, смешиваясь с холодным потом от боли. Я посмотрела ему прямо в глаза. — Спасибо. Учту. Он внезапно прекратил атаку, отступив на шаг, и его лицо снова стало непроницаемым. — Достаточно, — сказал он и кивнул Чимину, наблюдающему с края плаца. — Отведи её в санчасть, пусть обработают рану. Потянула швы. — Его взгляд проводил меня. — Завтра — огневая подготовка. Не опаздывай. Я снова отдала ему свой двухпальцевый салют и, придерживая бок, пошла за Чимином. Я сидела на холодной кушетке в санчасти, пока молчаливый санитар с невозмутимым лицом обрабатывал потянутые швы. Боль была острой и чистой. — Извините. А эта база… она ведь военная? — осторожно спросила я. — Просто… у других отрядов, с которыми я сталкивалась, ничего подобного не было. Санитар — господин Ли, не поднимая головы, пробормотал что-то невнятное. — Это не обычная база. Здесь свои правила. — Внезапно он замолчал, услышав чёткие шаги за дверью. На его лице мелькнуло напряжение. — Командир лично отбирал каждого, кто здесь находится. Не задавай лишних вопросов. Таков порядок. Дверь приоткрылась, и появился Чимин. В руках он держал аккуратно сложенный комплект формы — тёмную, матовую, тактическую, с нашивкой «Стрела» на плече. — Вот твоё, — сказал он, положив её на табурет. — Завтра в шесть утра на стрельбище. Командир не терпит опоздания. Я взглянула на него, и на губы сама собой наползла улыбка. — О. Красавчик. Как дела? Чимин моргнул, и уголки его губ слегка, почти невидимо дрогнули, борясь с улыбкой. — Отдыхай, — выдавил он наконец и быстро повернулся, чтобы уйти. Но за дверью я отчётливо услышала, как он слегка подавился кашлем — или смехом. Я расплылась в улыбке. — Извините. Когда следующая перевязка? Мне бы в душ перед этим сходить. Санитар, не отрываясь от заполнения медицинской карты, буркнул. — Через два часа. — Он кивком указал на дальнюю дверь. — Душ в конце коридора. Вода по расписанию — десять минут. — Спасибо. А… куда мне идти? В дверном проёме, словно возникая из воздуха, снова появился Чимин. Он не смотрел на меня. — За мной. — Он повёл меня по пустынному коридору в дальний конец здания. — Твоя койка рядом со складом, — сказал он, открывая неприметную дверь. Я вошла и огляделась. Небольшая комната, больше похожая на каморку. Чисто, аскетично. На тумбочке у кровати стояла фотография в рамке — улыбающийся парень в камуфляже. Чимин остался на пороге. Его голос стал непривычно тихим. — Это… была комната наводчика до того, как он погиб. — Пауза затянулась. — Командир приказал оставить его вещи. Не трогать. — Спасибо. — Тихо сказала я, садясь на край постели. — Спи. Завтра будет тяжело. — Он быстро вышел, прикрыв за собой дверь без звука. Я взяла блокнот и карандаш, которые мне тоже выдали. Год. Целый год я не держала в руках ничего, кроме оружия, ножа и консервных банок. Пальцы дрожали, но не от слабости, а от чего-то другого. Я открыла первую страницу и провела линию. Потом ещё одну. Это были не просто каракули. Это были зарисовки. Лица. Точнее, тени лиц, силуэты. Я пыталась запечатлеть каждого, с кем стояла плечом к плечу до конца. С кем делила последний паёк. Чью спину прикрывала. Кого не смогла спасти. До того, как мир рухнул, я была педагогом рисования в школе искусств. Навыки, казалось, ушли вместе с прошлой жизнью. Но нет. Они просто дремали, закопанные под слоем грязи, страха и боли, ожидая своего часа. Потом я взяла вещи и пошла в душ. В душевой, кроме вездесущей плесени и ржавчины, я заметила кое-что необычное. На скамейке аккуратно, квадратиком, было сложено чистое, хоть и поношенное полотенце. Рядом лежал маленький, драгоценный в этом мире кусочек мыла. А на стене, над крючком, чьей-то рукой было выведено мелом: «Добро пожаловать, Феникс». Я усмехнулась. Быстро помылась, стараясь не мочить повязку, надела новую форму — она сидела удивительно хорошо — и пошла на перевязку. Дверь в санчасть была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев. — Тук-тук. Можно? Внутри, спиной к двери, стоял Тэхён. Он перевязывал собственную руку. Он не обернулся, лишь холодно кивнул в отражении в шкафчике с медикаментами. — Входи. Рана чистая? Я кивнула, хотя вопрос был скорее санитару. Тот, получив кивок командира, приступил к делу, сняв старую повязку. — Привыкай к боли, — сказал Тэхён, глядя прямо перед собой. — Она станет твоим постоянным спутником. — У меня складывается ощущение, — начала я, и в голосе прозвучала знакомая дерзость, — что ты не веришь в мои способности к выживанию. — Следующее «ты» — и ты останешься драить унитазы до конца апокалипсиса, — прошипел он. Его рука с невероятной силой сжала моё запястье — именно там, где под кожей отчаянно стучал пульс. — Я не верю никому, — произнёс он низко, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Выживешь — докажешь фактами. Нет — станешь полезным предостережением для других. Ярким примером. — Он отпустил мою руку. На коже остались белые отпечатки пальцев. — А теперь — на выход. — До встречи, командир Ким Тэхён. — Я ухмыльнулась, пряча дрожь в пальцах. Я была не единственной женщиной в отряде. Кроме вездесущей Юны, дочери генерала, которая крутилась вокруг командира, как спутник, была ещё одна — Ли Сана, женщина лет сорока двух с лицом, высеченным из гранита, и взглядом, способным сверлить бетон. Никто из них не горел желанием общаться. Всё было понятно без слов: я — потенциальная угроза, чужак. Меня изучали, оценивали. Ждали, когда я допущу ошибку. В назначенное время я вышла из санчасти на плац. Со стрельбищем я была не знакома. Чонгук уже ждал. Оружие было разложено на столе, как на прилавке. Увидев меня, он просто кивнул в сторону восточных ворот. — Там. Командир уже на месте. — Заметив мою неуверенную походку, он понизил голос. — Иди прямо по главной дороге, не сворачивай. Я подошла ближе и, поймав его строгий взгляд, не удержалась. — Мне нравится твоя холодность. Это… заводит. Услышав это, уголки губ Чонгука слегка дрогнули, но он промолчал. Только кончики его ушей заметно, предательски покраснели. Я усмехнулась и пошла к воротам, оставив его стоять. На стрельбище Тэхён, услышав мои шаги по гравию, не поворачиваясь, протянул назад пистолет. — Двадцать метров, три выстрела. Покажи мне, чему учили «Ястребов» в обращении с огнестрелом. — В нашем отряде роли были распределены, — честно сказала я взяв тяжёлый холодный пистолет в руку. — Я с оружием не близко «общалась». — Я приняла стойку, как помнила, прицелилась. Выстрел. Отдача всколыхнула всё тело. Пуля едва зацепила край мишени. Тэхён хмуро смотрел в бинокль. — Ужасно, — констатировал он. — Медленно, неточно, стойка неустойчивая. — Он подошёл сзади, поправил положение моих рук, локтей, наклонил голову. — Твоя жизнь теперь зависит от того, насколько быстро ты научишься этому. Ещё раз. — Командир. Не так близко, пожалуйста, — снова шутка сорвалась с губ. Я выдохнула, пытаясь убрать его из головы, и выстрелила снова. Он не отходил. Его дыхание по-прежнему ощущалось на моём затылке. — На поле боя противник не будет спрашивать, комфортно тебе от его близости или нет. Сосредоточься на мишени, а не на мне. Второй выстрел был лучше. Пуля попала во внешнее кольцо мишени. Он, наконец, отступил на шаг. — Приемлемо. Для первого дня. — Он взял со стола автомат. — Но если ты хочешь отомстить «Ужам» за своих, тебе понадобится нечто большее, чем просто удача и один удачный выстрел. — Знаю, — сказала я, и в голосе не было ни шутки, ни дерзости. Только плоская, холодная правда. Внезапно он положил мне в свободную руку холодный, ребристый цилиндр. Учебную гранату. Его глаза пристально следили за моей реакцией — не застыну ли в ужасе. — «Ужи» любят плотные засады в замкнутых пространствах, — пояснил он. — Выдерни чеку, досчитай до трёх, брось в отмеченный круг. Покажи, что страх тебе не хозяин. Я была ведома одной целью. Выполнила приказ. Выдернула чеку, с характерным металлическим щелчком. Раз. Два. Три. Бросок. Граната описала дугу и упала точно в центр нарисованного на земле круга. Взрыва, конечно, не последовало. Тэхён кивнул. Впервые за всё время в его взгляде, направленном на меня, промелькнул не просто анализ, а оттенок чистого, незамутнённого одобрения. — Неплохо. Инстинкты не врут. — Он повернулся, чтобы уйти, — С сегодняшнего дня, в четыре утра, дополнительная огневая подготовка. С Голденом. После всего я ушла в самый тихий, заброшенный угол базы, где валялись ржавые бочки, чтобы потренироваться с ножом. Именно этот вид оружия был моим, родным. Продолжением руки. Я отрабатывала удары, блоки, переходы, пока мышцы не горели огнём, а рана не напоминала о себе тупым напоминанием. Я не видела его, но за углом, в глубокой тени, Чимин молча наблюдал за моими движениями. Затем он так же бесшумно положил на ближайший ящик пластиковую бутылку с водой и исчез, не выдав своего присутствия ни звуком. Я тренировалась до полного изнеможения, пока ноги не подкосились сами. Рухнув на землю, я и заметила бутылку. Мгновенное напряжение пробежало по спине. Кто? Зачем? — Подозрительность — хорошее, выживательное качество, — раздался голос из темноты. — Но здесь не все враги. Возьми воду. Из тени от стены отделился командир Ким. Он курил, красная точка сигареты мерцала в темноте. Я посмотрела в его сторону, кивнула, взяла бутылку, открутила крышку и осушила половину залпом. Он подошёл ближе и бросил к моим ногам маленькую, жёсткую коробочку. — Витамины. Из старого запаса, — сказал он коротко. — Умереть от истощения или авитаминоза сейчас — верх глупости. Ты нам ещё пригодишься. — Теперь ты так говоришь, командир? — усмехнулась я, вытирая рот. Он тушил сигарету о подошву сапога, смотря на меня сверху вниз. — Я говорю факты. — Он развернулся, чтобы уйти. — В восемь вечера общее собрание в штабе. Не опаздывай. Пройдя все стандартные процедуры — ужин (тот же паёк), проверку оружия — я наконец пошла в свою комнату. Усталость валила с ног. На моей койке, поверх одеяла, лежали две вещи. Первая — новая, качественная точилка для ножей, острый камень в прочном пластиковом корпусе. Вторая — небольшой листок бумаги, сложенный вдвое. Чёткий, аккуратный почерк, выводивший: «Тупое оружие убивает только хозяина. — Чонгук». Я не смогла сдержать улыбку. Она расплылась по лицу сама, широкая и настоящая. Я села, взяла свой боевой нож и провела им по камню. Лёгкий, ровный звук скольжения металла был невероятно успокаивающим. Заточив лезвие до бритвенной остроты, я положила нож под подушку, взяла блокнот и карандаш. На чистом листе я начала рисовать. По памяти. Высокие скулы, строгий разрез глаз, упрямый подбородок, всегда собранные в тугой узел волосы… Портрет получался. Возможно, были неточности, но он был узнаваем. Очень даже узнаваем. Чонгук.
