Апокалипсис 204

      Солнце слепило, отражаясь от идеально вычищенного плаца, превращая серый асфальт в зеркало. Ровные ряды новобранцев застыли в ожидании, их дыхание облачками пара поднималось в морозном утреннем воздухе. Кто-то дрожал — то ли от холода, то ли от страха. Ким Тэхён стоял перед строем, заложив руки за спину, и чувствовал, как внутри закипает привычное, с каждым годом всё более утомительное раздражение.       Он смотрел на эти лица. Молодые, зелёные, ещё не знающие настоящей цены слова «выжить». Они пришли сюда с горящими глазами, знающие войну только по патриотическим фильмам. Они думали, что война — это красиво, подвиги, награды и возвращение домой под звуки оркестра.       Никто не рассказал им правду, что война — это грязь, кровь и твои друзья, которых ты выносишь с поля боя по частям. Что награды вручают мёртвым, а оркестры играют на похоронах.       Он глубоко вздохнул. Морозный воздух обжёг лёгкие.       — Вы это называете стойкой? — его голос резал тишину, как лезвие ножа по стеклу. Резко, неожиданно и безжалостно. Новобранцы вздрогнули, и этот синхронный, испуганный выдох едва не сорвал с его губ горькую усмешку. — Вы здесь не в игрушки пришли играть, щенки. Через месяц вас могут отправить в точки, где от этой стойки будет зависеть, вернётесь вы домой или поедете в цинковых гробах.       Тишина стала абсолютной. Даже ветер, казалось, затаил дыхание.       Ким не спеша прошёлся вдоль шеренги, останавливаясь возле каждого, кто осмеливался дышать слишком громко. В его шагах не было суеты — тяжёлая, вальяжная походка хищника, который не торопится, потому что уверен в исходе. Он резко поправил автомат одному из новобранцев — тот, сбитый с толку прикосновением, едва не выронил оружие. Ткнул пальцем в впалый живот другого, слишком тощего, слишком хилого для формы.       — Запомните, — продолжал он, и каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь в доску. — На войне нет вторых шансов, как и права на ошибку. Есть только здесь и сейчас. И если ты здесь — расслабленный, неготовый, не понимающий, где находишься, — значит, ты уже труп. Просто ещё дышишь.       Новобранцы побелели. Не в переносном смысле, а их лица действительно приобрели землистый, сероватый оттенок, который Тэхён научился распознавать ещё в свою первую командировку. И он их не поймёт, потому что сам никогда не испытывал таких чувств, зная куда и на что идёт. Кто-то сглотнул так громко, что эхо прокатилось по плацу.       Тэхён было уже открыл рот, чтобы добавить ещё что-то, окончательно добить этих зелёных юнцов, которые через месяц, возможно, пополнят списки потерь, если не возьмутся за ум, но сзади раздался голос:       — Лейтенант Ким.       Мужчина не торопясь обернулся. Младший лейтенант Чхве — молодой, амбициозный, с идеально отутюженной формой и свежим, ещё не тронутым гарью и порохом лицом — смотрел на него с плохо скрываемым раздражением. Тэхён мысленно закатил глаза.       Ещё один выпускник военной академии, который считает, что устав важнее выживаемости. Что нормативы, написанные в кабинетах, важнее крови, льющейся на полях. Что дисциплина — это ровные строчки в рапортах, а не умение принимать решения за долю секунды, когда от твоего выбора зависят жизни.       — Младший лейтенант Чхве, — Тэхён обозначил приветствие коротким кивком. В его голосе была лишь усталая констатация неизбежного конфликта.       — Вы опять перегибаете, — младший лейтенант Чхве шагнул ближе, понижая голос, чтобы новобранцы не слышали. — У нас есть нормативы, сержант. Есть утверждённые методики обучения. А не ваши личные методы запугивания, которые больше подходят для психологических атак, чем для учебного процесса.       Тэхён посмотрел на него в упор. Тем взглядом, который он оттачивал годами службы во всех горячих точках, куда только могла закинуть его военная судьба. Взглядом человека, который видел смерть так близко, что перестал её бояться. Чхве не выдержал. Отвёл глаза первым — сначала в сторону, потом уставился куда-то за плечо Тэхёна, словно изучая строй новобранцев. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул.       — Нормативы, товарищ младший лейтенант, — Тэхён произнёс это медленно, вкладывая в каждое слово свой личный, выстраданный опыт, — написаны людьми, которые, возможно, никогда не нюхали пороха. Которые не вытаскивали осколки из своих бойцов. Которые не звонили матерям и не говорили: «Ваш сын погиб героем», хотя внутри хотелось выть от бессилия и вины.       Он сделал паузу. Нарочно долгую, чтобы младший лейтенант Чхве успел переварить, прочувствовать тяжесть этих слов.       — А я, товарищ младший лейтенант, хочу, чтобы эти щенки, — Тэхён кивнул в сторону строя, — вернулись домой. К матерям. К жёнам. К детям. С руками и ногами, а главное живыми. Поэтому позвольте мне делать мою работу так, как я считаю нужным. Если вы считаете, что лучше меня знаете, как готовить солдат к настоящему бою… пожалуйста, принимайте командование. Я с удовольствием посмотрю.       Лейтенант Чхве открыл рот, чтобы возразить — его губы уже сложились в слова, щёки пошли красными пятнами от сдерживаемой злости, но Тэхён уже отвернулся к строю, не дав сказать ни слова. Просто повернулся спиной к лейтенанту, демонстрируя, что разговор окончен.       — Сто пятьдесят отжиманий, — скомандовал он, и его голос снова зазвенел над плацем, перекрывая любой возможный протест. — Всем. И чтобы я не видел, как вы тут слюни распускаете в жалких попытках схитрить. Начали!       Новобранцы с глухим, почти синхронным стоном рухнули на замёрзший асфальт. Асфальт, который, наверное, уже через минуту окрасится кровью с разбитых ладоней. Ким прошёл мимо лейтенанта, даже не взглянув на него. Плечом к плечу, почти задев, но не коснувшись — так, чтобы тот понял, что его здесь не воспринимают всерьёз.       — Вечером будет нагоняй от командования, — бросил младший лейтенант вслед. В его голосе звенела обида и попытка вернуть утраченное чувство собственной значимости. — За такие методы, сержант, вас давно пора под трибунал.       — Обязательно, — ответил Тэхён не оборачиваясь. Его шаги были ровными, спокойными, ничем не выдавшими его истинных чувств. — Как обычно.       Вечером того же дня он сидел на крыше казармы. Это было его место — тайное, никому не известное убежище, которое он открыл для себя несколько лет назад. Сюда он приходил, когда хотел побыть один. Когда усталость и тупая, ноющая боль становилась невыносимой. Он свесил ноги в пустоту, болтая ими, как мальчишка, и смотрел на закат. Город внизу жил своей обычной, мирной, беззаботной жизнью: гудели машины, перекликаясь на перекрёстках, где-то играла музыка, такая далёкая от всего, что происходило здесь, в казарменных стенах.       Такая обычная, мирная жизнь, которая казалась ему теперь почти чужой. После всех командировок, после всего, что он видел, после тех мест, где человеческая жизнь переставала иметь цену. Он смотрел на этот город и не чувствовал себя его частью. Он был наблюдателем. Призраком, который пришёл из другого мира.       — Опять настучали на тебя начальству?       Тэхён не обернулся. Услышал шаги — лёгкие, знакомые, единственные, которые он мог различить в любом шуме. Услышал, как его сердце сделало лишний удар, когда она приблизилась. Тёплые руки легли на плечи, и она присела рядом, касаясь его бедром. Так близко, что он чувствовал тепло её тела даже сквозь плотную ткань формы.       — Хаын, — коротко ответил он. — Ещё одни щенки, которые думают, что война — это как в кино. Красиво и с музыкой.       — А ты им открываешь глаза, — она улыбнулась, и он на мгновение замер глядя на эту улыбку и то, как она чуть склонила голову, заглядывая ему в лицо. — Своим фирменным методом. «Лаской и заботой», как мы это называем.       Он фыркнул — коротко, сквозь нос, но уголки его губ дрогнули, предательски выдав ту теплоту, которую он пытался скрыть.       — Кто-то же должен, — сказал он. — Если не я, то кто? Диванные генералы из академии?       Солнце медленно тонуло за горизонтом, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, такие насыщенные, что это казалось чем-то нереальным в этих условиях. Она положила голову ему на плечо — привычно, по-домашнему, и Тэхён почувствовал, как напряжение, копившееся весь этот бесконечный день, наполненный криками, отжиманиями и спорами с тупоголовыми офицерами, начинало отпускать.       Плечи опустились, руки расслабились. Он даже не заметил, как перестал сжимать кулаки.       — Ты когда в следующий раз уезжаешь? — спросила она тихо. В её голосе не было требовательности, а наоборот только тихая, спокойная покорность судьбе, которую она выбрала сама.       — Через две недели. Учения в полевых условиях.       — Надолго?       — Месяц, — он запнулся, словно примеряя эту цифру на язык. — Может, два. Как пойдёт.       Она вздохнула — тихо, едва слышно.       Тэхён знал, что она не жалуется. Никогда не жаловалась, даже в самые тяжёлые времена, даже когда он уезжал на полгода, оставляя её одну в пустой квартире с военными сводками по телевизору и постоянным страхом за его жизнь. Знал, что она приняла эту жизнь, когда согласилась выйти за него замуж. Дочь военного, медсестра в военном госпитале — она понимала цену долга лучше многих гражданских жён. Она видела раненых, которых привозили с передовой. Она держала их за руки, когда им было страшно. Она знала, что такое война, и точно не по фильмам.       — Я буду ждать, — просто сказала она. — Как всегда.       Тэхён повернул голову и поцеловал её в макушку, вдыхая знакомый, родной запах — её шампунь, что-то цветочное, такое неуместное здесь, на крыше казармы, среди бетона и военной формы. И вдруг, в этот самый момент, когда солнце коснулось горизонта, разливаясь последним всплеском оранжевого света, ему отчаянно, до боли, до ломоты в груди захотелось, чтобы время остановилось. Чтобы этот закат длился вечно, а она всегда была рядом, и эти проклятые учения отменили, чтобы не нужно было никуда уезжать, чтобы можно было просто сидеть вот так на крыше и смотреть, как медленно заходит солнце.       — Выходи за меня, — вдруг сказал он.       Она подняла голову, и её карие глаза, в которых отражались последние лучи заходящего солнца, смотрели на него с недоумением и лёгкой тревогой. Она тепло улыбнулась и прижалась к нему, ощущая сквозь плотную ткань тепло любимого.       — Ты уже делал предложение, глупый. И я сказала да. Помнишь? У нас же кольца есть и свидетельство о браке. И моя любимая, скандальная свекровь, которая до сих пор не может простить, что ты женился на мне, а не на дочери своего командира.       — Помню, — он усмехнулся, но в его глазах, в этой странной, почти болезненной серьёзности, не было места смеху. — Просто… я хочу, чтобы ты знала. Я ни о чём не жалею. Ни об одном дне проведённым вместе. Ни об одном решении, которое привело меня к тебе. И никогда не пожалею.       Она прищурилась, всматриваясь в его лицо — в эти резкие, обветренные черты, в шрамы, которые он прятал под формой, в глаза, которые видели слишком много, чтобы оставаться по-настоящему спокойными.       — Тэхён… — протянула она осторожно. — Ты чего? Всё в порядке?       — Всё хорошо, — он улыбнулся, но улыбка вышла кривой, натянутой, как струна перед разрывом. — Просто мысли. Иногда мне кажется… что этот мир слишком хрупкий. Что всё это — закаты, смех, город внизу, даже твои дурацкие шутки, — может исчезнуть в любой момент. Просто испариться. Как не было. Может я себя накручиваю, но я правда... боюсь потерять это всё. Тебя.       — Мои шутки не дурацкие, — машинально возразила она, но тут же посерьёзнела, накрыв его ладонь своей. — Ты меня пугаешь, Ким. Наговоришь мне тут всякого, а потом уедешь на два месяца, и я буду переживать. Думать, что у тебя предчувствие какое-то. Что ты знаешь что-то, чего не говоришь. Так что давай-ка прекращай философствовать, пока я тебя с крыши не столкнула.       — Есть, товарищ старший лейтенант! — он приложил руку к виску, изображая воинское приветствие, и она рассмеялась. Звонко, искренне, так, как умела только она — запрокинув голову, обнажая тонкую шею, закрывая глаза от удовольствия.       Этот смех… Тэхён вдруг подумал, что готов убивать и умирать только за то, чтобы слышать его снова и снова.       — Пойдём ужинать, философ, — она встала, отряхивая форму, и протянула ему руку. Ладонь у неё была узкая, с длинными пальцами, которые перевязывали раны, держали скальпель, вынимали пули. Такие хрупкие и такие сильные одновременно. — Я приготовила твоё любимое.       — То, от которого у меня потом изжога до полуночи?       — То самое. — Она улыбнулась, сверкнув глазами. — Потерпишь ради меня.       Он взял её слишком крепко за руку, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в вечернем воздухе. Они спустились вниз, оставив закат догорать в одиночестве.       Где-то вдалеке, за пределами их маленького счастья, за пределами этого города, этого тепла, этого запаха ужина, уже зарождалась буря. Тихая, незаметная, как дыхание спящего зверя. Буря, которая сметёт всё. Буря, о которой никто не подозревал.       Но в этот момент — последний мирный момент в жизни Ким Тэхёна — было только тепло её ладони в его руке. Только запах жареного лука из кухни. Только глупая, наивная, невозможная вера в то, что завтра будет так же хорошо, как сегодня. Что можно проснуться в одной постели, выпить утренний кофе, поссориться из-за немытой чашки. А потом помириться и заснуть в обнимку.       Две недели спустя он уехал на учения. Уходил утром, когда она ещё спала. Не стал будить — так было легче. Оставил на тумбочке записку: «Люблю. Скоро вернусь». Она всегда знала, что эти три слова — не пустая формальность.              Через месяц мир рухнул.

***

      Тэхён проснулся за минуту до сигнала подъёма. Привычка, въевшаяся в кровь за годы службы, сработала как часовой механизм: за шестьдесят секунд до того, как динамик над входом в палатку разразится противной, рвущей барабанные перепонки трелью, его глаза уже открылись. В темноте. Бесшумно. Он лежал, вслушиваясь в размеренное дыхание сослуживцев, и чувствовал, как холодный утренний воздух пробирается под тонкое армейское одеяло.       Палатка пахла сыростью, машинным маслом и чужим потом. Густой запах мужского тела, смешанный с дешёвым стиральным порошком и землёй, которая набилась во все щели. За годы службы Тэхён привык к этому запаху — он стал для него родным, как когда-то был родным запах маминой кухни. Но сегодня почему-то он ощущался острее, почти невыносимо. Он сел, растирая лицо ладонями. Щетина за ночь отросла, колола пальцы. Он провёл ладонями по глазам, по щекам, по лбу, словно пытался стряхнуть не только остатки сна, но и что-то ещё, более липкое, более тяжёлое, что застряло под веками.       Ему снова снилась она. Хаын. В последнее время это случалось почти каждую ночь. Сны были яркими, пугающе реальными. Вплоть до запаха её духов, до тепла её ладони, до того, как она смеётся, запрокинув голову. Тот смех, который он так сильно любил. Тот вечер на крыше казармы, закат, её дурацкие шутки, её голос.       Он просыпался и долго лежал, глядя в брезентовый потолок, чувствуя, как пустота, вместе с надоедливой тоской в груди разрастается, заполняя собой всё пространство. Словно кто-то вырезал часть его души и больше не вернул на место.       — Лейтенант, кофе?       Голос рядом был сонным, хриплым, но уже привычным. Ким повернул голову, обратив внимание на соседа по палатке. Молодой сержант Ли Минхёк, уже сидел на своём спальнике, протягивая ему железную кружку с дымящейся чёрной жижей.       Тэхён кивнул, принимая. Кивок вышел коротким, резким, больше по привычке, чем из вежливости. Кофе был отвратительным. Растворимая бурда, которую они экономили как могли, разбавляя водой из фляг, чтобы растянуть запасы на подольше. Но он был горячим.       А в предгорьях, где стоял их лагерь, даже ранней осенью ночи были холодными, да такими, что зуб на зуб не попадал, а дышать становилось больно.       — Сегодня последний день, — мечтательно протянул Ли, делая глоток из своей кружки. Его глаза, молодые, ещё не видевшие настоящей войны, смотрели куда-то вдаль — туда, где, наверное, уже рисовалась картинка домашнего уюта. — Завтра домой. Жена пирог с яблоками обещала. Вы не представляете, лейтенант, как я соскучился по нормальной еде. И по ней. Она, когда радуется, носом шмыгает, такая смешная...       — Не каркай, — оборвал его Ким, но без злости. В голосе не было привычной жёсткости, лишь усталая, выстраданная мудрость человека, который знает, как легко рушатся планы. — Армия не любит, когда планируют. Поэтому никогда не загадывай наперёд. Поживём — увидим.       Ли только отмахнулся — легкомысленно, по-мальчишески. Тэхён смотрел на него и думал: хороший парень. Всего двадцать пять лет. Женат полгода и ждёт первенца — уже знают, что будет мальчик, даже выбрали имя. Ли Минхёк говорил об этом в свободные минуты — о том, как назовут сына, как будут учить его держать ложку, как будет помогать жене по уходу за маленьким.        Ли боялся высоты, мечтал купить маленький домик у реки, когда отслужит. Говорил, что хочет смотреть на воду и чтобы рядом росли яблони — такие же, как в детстве у бабушки.       Тэхён знал про него всё, как и про каждого в своём взводе. Он делал это намеренно. Ким запоминал имена жён, даты свадеб, дни рождения детей, страхи, мечты, надежды, не потому что это было нужно, а потому что они были его людьми, его ответственностью. И если случится худшее, именно эти знания будут гореть в нём раскалённым чувством вины, что не уберёг.       Он знал про них всё, потому что если человек идёт за тобой в бой, ты обязан знать, за что он готов умереть. И за что ты готов умереть вместе с ним.       За несколько часов до отбоя, когда взвод уже сворачивал лагерь и готовился к маршу, Тэхён посмотрел на часы и подумал о том, что надо позвонить. Сказать о том, как невыносимо скучает. Сказать, что всего через два дня он будет дома и они наконец пойдут вместе смотреть на экране УЗИ их малышку. А потом поедут в мини-отпуск. Туда, куда захочет Хаин. Ведь время слишком короткое, а жизнь слишком непредсказуемая, чтобы откладывать всё на потом.       — Тэхён? Что-то случилось?              Голос — сонный, чуть хриплый, но такой родной, что у него перехватило дыхание. Он зажмурился на секунду, представив её: растрёпанные волосы, тёплая пижама, рука на животе — инстинктивно, уже привычно.       — Соскучился, — выдохнул он, и это слово вместило в себя всё. Холод горных ночей, тяжесть автомата на плече, пустоту спального мешка, где так не хватало тепла её тела.       В трубке послышался тихий смех — тот самый, от которого у него внутри всё переворачивалось. Она пыталась его сдержать, прикрывая рот ладонью, но Тэхён слышал. Всегда слышал.       — Как ты? — продолжил он, и голос чуть дрогнул, на самую малость, а руки вдруг задрожали. — Как малыш? Ты хорошо ешь? — слова вылетали быстрее, чем он успевал их обдумывать. — Что-то беспокоит? Не болит? Спишь нормально?       — Лейтенант Ким, — в голосе Хаын прозвучал мягкий упрёк, но он слышал улыбку. — Вы беспокоитесь напрасно. Тошноты нет, кушаю хорошо. Только вот энергии стало меньше, и в сон клонит постоянно. Но в целом, — она сделала паузу, и Тэхён почти физически ощутил, как она кладёт свободную руку на живот, туда, где растет их маленькое счастье, — я и малыш в полном порядке, зная, что наш папа вернётся уже через два дня.       Тэхён шумно выдохнул. Тот самый выдох, который он держал в груди с самого начала разговора. Всё в порядке. Она в порядке, и ждёт его.       — Хаын, — он вдруг понял, что хочет сказать это именно сейчас, когда горы вокруг кажутся вечными, а время таким обманчиво-спокойным. — Хочешь в отпуск?       В трубке повисла тишина. Он почти услышал, как она моргает, удивлённо приоткрыв рот.       — Ого, — наконец протянула она. — Ким Тэхён в коим-то веке захотел отдохнуть? А как же твои солдаты? Как же долг? Как же «армия не терпит расслабления»?       — Младший лейтенант Чхве возьмёт командование на себя, — ответил он, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. — А мы устроим себе отдых.       Он замолчал, прислушиваясь к своему дыханию. В груди разливалось странное, давно забытое чувство — предвкушение. Не очередной командировки, не нового задания, а просто нескольких дней рядом с ней. Без формы, без автомата, без докладов и рапортов.       — Как насчёт Чеджу? — предложил он, и голос стал мягче, утратив привычную командирскую жёсткость. — Или Пусана? Море, песок, отель с видом на океан. Ты говорила, что хочешь увидеть закат над водой.       — Чеджу? — в голосе Хаын послышались нотки детского восторга, того самого, что появляется, когда сбывается давняя мечта. — О-о-о... Мне нравится. Очень нравится. Ты это серьёзно?       — Когда я шутил на такие темы? — Тэхён усмехнулся, привалившись спиной к холодному корпусу бронированной машины.       — Тогда я начинаю паковать вещи? — Она радостно хихикнула, и этот звук прошил его насквозь, разгоняя остатки усталости и тревоги.       Он уже открыл рот, чтобы ответить что-то ещё — дурацкое, нежное, то, что никогда не позволил бы себе при посторонних, — но на фоне разговора послышались голоса. Кто-то звал её. Там, в их маленькой квартире, в городе, который он почти не видел из-за вечных командировок, у неё была своя жизнь. Свои дела и заботы.       — Дорогой, — голос Хаын стал виноватым, торопливым. — Прости. Мне пора. Кажется, что-то случилось у соседей. Надо проверить.       Она замялась на секунду, и Тэхён понял, что не хочет прощаться, отпускать эту ниточку, что связала их на несколько минут.       — Целую, — сказала она, и в этом одном слове было всё: «скучаю», «береги себя», и самое долгожданное «возвращайся скорее».       — Целую, — ответил он, но она уже не слышала, связь прервалась.       Тэхён убрал телефон в карман. Постоял ещё немного, глядя на закат. И впервые за долгое время тепло, искренне улыбнулся. Представил, как они втроём сидят на пляже, как он держит на руках крошечный свёрток, как Хаын счастливо смеётся, запрокинув голову.       — Два дня, — прошептал он себе под нос. — Всего два дня.       Он не знал, что эти два дня станут последними. Что мир, который он знал с его уставами, приказами, горячими точками и возвращениями домой, рухнет раньше, чем он успеет ступить на порог их квартиры. Он не знал, что больше никогда не услышит её смех по телефону. Не увидит, как она гладит живот, разговаривая с малышкой. Не успеет сказать главное то, что всегда откладывал на потом.       Он просто улыбался закату и верил, что впереди ещё много таких вечеров.

***

      Сигнал тревоги взвыл в 14:23.       Тэхён как раз проводил занятие по тактической медицине. Он стоял в кругу бойцов, держа в руках учебный жгут, и объяснял, как правильно накладывать его на бедренную артерию — три пальца выше раны, затянуть до упора, отметить время, не перетянуть, чтобы не убить конечность.       — ...запомните, кровотечение из бедренной — это секунды, — говорил он, обводя взглядом сосредоточенные лица. — Если не остановить за минуту, можете даже не стараться. Человек умрёт у вас на руках. Поэтому тренируйтесь до автоматизма, пока руки не начнут делать это сами, без участия мозга.       Ли, сидевший ближе всех, кивнул, записывая что-то в свой потрёпанный блокнот. Хороший парень, но медлительный, слишком много думает перед тем, как совершить действие. Тэхён мысленно отметил, что с этим парнем надо работать отдельно.       Звук сирены, разорвавший горную тишину, был таким пронзительным и неожиданным, что Минхёк выронил учебный жгут.       — По машинам! — заорал он раньше, чем успел подумать. Тело сработало быстрее разума — мышцы сократились, голос сорвался на командный рык. — Это не учения, щенки! Живо! Шевелитесь, мать вашу!       Он уже бежал к штабной палатке, когда по рации заговорил штаб. Голос дежурного офицера был ровным, но в этой ровности чувствовалась неестественная, натянутая нота.       «Внимание всем подразделениям! Гражданские объекты в секторе 2 подверглись нападению. Код — неопознанные агрессоры. Повторяю: код — неопознанные агрессоры. Данных о численности и вооружении нет. Приказываю немедленно выдвинуться к месту...»       Дальше он не слушал. Неопознанные агрессоры. В секторе 2 находится посёлок. Там была школа, дети. Тэхён резко остановился. В голове щёлкнуло — как затвор перед выстрелом.       — Взвод, построение! — его голос перекрыл гул сирены, отдаваясь эхом от скал. — Полная боевая! Бронежилеты, шлемы, полный боекомплект! Через три минуты выдвигаемся! Опоздавших оставляю здесь разбираться с бумажками!       Бойцы бросились к палаткам, на ходу застёгивая форму. Младший сержант Ли стоял рядом, всё ещё бледный, но уже сжимающий автомат так, что костяшки побелели. Его глаза были большими, тёмными, в них плескался тот самый страх, который Тэхён научился распознавать с первого взгляда.       — Лейтенант, — голос Ли дрожал, хотя он пытался это скрыть. — Что происходит?       — Не знаю, — Тэхён бросил взгляд на горы. Оттуда, с другой стороны хребта, доносились приглушённые расстоянием звуки — то ли выстрелы, то ли взрывы. Или что-то ещё, чего он никогда раньше не слышал. — Но мы сейчас это выясним. Держись рядом и смотри по сторонам. Понял?       — Так точно, — Ли кивнул, и его голос чуть окреп.       Тэхён отвернулся и побежал к штабной палатке. В груди рос холод — не тот, что от утреннего воздуха, а другой, глубокий, идущий изнутри. Предчувствие. Он знал это чувство слишком хорошо. Оно никогда не обманывало.

***

      Они вошли в посёлок через час. За это время связь с местными властями была потеряна полностью. Штаб не отвечал на запросы. Спутниковые снимки, которые успели передать, показывали хаос — горящие здания, брошенную технику, тёмные пятна на улицах, которые Тэхён не хотел опознавать, но опознал сразу.       То, что он увидел, когда колонна остановилась на въезде, осталось с ним навсегда. Врезалось в память раскалённым клеймом, которое будет жечь даже сквозь годы, сквозь апокалипсис, сквозь всё, что случится потом.       Улицы были пусты.       Не просто пусты — мертвы. Это была не тишина мирного посёлка. Это была тишина братской могилы. На асфальте темнели большие, страшные, ещё влажные пятна. На стенах домов брызги, которые тянулись вниз неровными, рваными полосами. Машины стояли брошенные, с открытыми дверьми, с ключами в замках зажигания. Кто-то пытался уехать и не успел. Кто-то пытался спрятаться, но не помогло.       Где-то работало радио. Из динамиков неприступной, отвратительно бодрой попсовой мелодией лилась песня о любви, о море, о счастье. И этот звук — весёлый, беззаботный, такой обычный, в мёртвой тишине залитых кровью улиц был страшнее любых криков. Крики, по крайней мере, означали, что кто-то ещё жив.       — Господи... — выдохнул кто-то за спиной. Тэхён не обернулся.       — Рассредоточиться! — скомандовал он, и его голос прозвучал на удивление твёрдо. — Осмотреть здания. При обнаружении живых — эвакуировать в безопасную зону за северной окраиной. При обнаружении противника — докладывать мне. Без самодеятельности. Не геройствуйте, вас за это никто не наградит.       Он не договорил. Из подворотни выскочила фигура — быстро, нелепо, спотыкаясь. Ли вскинул автомат, снимая с предохранителя, но Тэхён успел перехватить ствол, отводя в сторону.       — Стой! Свои!       Это был мужчина лет сорока, в разорванной рубашке. Лицо, руки, грудь были окровавленными. Глаза безумные, бегающие, с расширенными зрачками. Он уставился на них, и его рот открывался и закрывался, не издавая звуков, как у выброшенной на берег рыбы.       — Что случилось? — Тэхён схватил его за плечи, встряхнул, пытаясь привести в чувство, пробиться сквозь пелену шока. — Кто напал на посёлок? Где они? Сколько их?       Мужчина смотрел сквозь него, сквозь саму плоть. В его глазах было то, что Тэхён видел только раз в жизни, у человека, который полгода просидел в подвале под обстрелами. А потом он заговорил. Хрипло, срываясь, захлёбываясь словами, которые вырывались из горла вместе с какой-то бурой пеной.       — Они... они не люди. Я видел... они кусали... они ели... мою жену... они кусали... мою дочь... она была ещё живая... они...       Он забился в истерике, вырываясь из рук Тэхёна, и двое бойцов подбежали, чтобы удержать его. Тэхён передал его санитарам, которые уже разворачивали полевой госпиталь на въезде.       — Лейтенант... — голос Минхёка дрожал, когда он подошёл ближе. — Вы слышали, что он сказал? Что это было? Наркотики? Психотропное оружие?       Тэхён не ответил. Он смотрел туда, откуда прибежал этот человек. Вглубь посёлка, туда, где виднелись крыши школы. Оттуда всё ещё доносились звуки. Не выстрелы и не взрывы. Крики. И что-то ещё — низкое, гортанное, нечеловеческое.       — Двигаемся дальше, — сказал он. — Осторожно. Держать дистанцию. Смотреть по сторонам. Если видите что-то подозрительное — докладывать немедленно.       Они двинулись вглубь посёлка, переходя от дома к дому. Всё было залито кровью. И эта кровь была повсюду — на стенах, на тротуарах, на стёклах разбитых витрин. Тэхён перестал считать тела, потому что их было слишком много.       Они нашли школу через два квартала. Двери были выбиты, выломаны с корнем, словно по ним били тараном. Стекла в окнах первого этажа выбиты, рамы вывернуты наружу. Крики — те самые, которые он слышал ещё на въезде, — теперь звучали отчётливо, с каждой минутой всё громче, всё отчаяннее. Человеческие крики, и нечеловеческий рык.       — Внутри свои! — рявкнул Тэхён, передёргивая затвор. — За мной! Прикрывайте!       Он влетел в здание первым, и ад встретил его распростёртыми объятиями. Коридор первого этажа был залит кровью. Сплошным, липким, хлюпающим под ногами слоем. Вдоль стен лежали детские тела. Маленькие, в школьной форме с разорванными глотками, вывернутыми конечностями, и открытыми глазами, в которых застыл невыразимый ужас.       Тэхён споткнулся. Нога заскользила в луже, и он едва удержал равновесие. Сзади кто-то выругался сквозь зубы, кто-то глухо, сдавленно, как от удара в живот застонал.       Над одним из тел склонилась фигура. Когда-то это был человек. Мужчина, судя по остаткам рваной, измазанной в крови и грязи рубашке и брюкам. Но теперь это было нечто иное. Серая кожа, натянутая на скулах. Мутные, белёсые, без зрачков глаза. Разорванный, окровавленный, с оскалом, который не мог принадлежать человеку ртом.       Существо подняло голову и зашипело, как зверь, глядя на Тэхёна этими пустыми, мёртвыми глазами.       Очередь из автомата разнесла тварь в клочья.       — Второй этаж! — заорал кто-то из учителей, прижимаясь к стене в конце коридора. Женщина, молодая, с седыми от ужаса волосами, указывала дрожащей рукой на лестницу. — Там ещё дети! Живые! Мы забаррикадировались, но они прорвались... спасите их...       Тэхён рванул вверх по лестнице, перепрыгивая через ступени, через обломки, через очередное тело на площадке. Бойцы бежали за ним, выстрелы сзади говорили о том, что первый этаж зачищают. На втором этаже звуки борьбы были громче. Кто-то ещё отчаянно сражался, но не сдавался.       Ким ворвался в класс, и картина, которую он увидел, застыла в памяти фотографией. Такой резкой, цветной, до мельчайших деталей. Молодая учительница, не старше двадцати пяти, стояла у доски с куском парты в руках. Отбивалась от троих... тварей. Они наседали, их гнилые руки тянулись к ней, к детям, которые вжались в стену за её спиной. Дети живые, целые, но с глазами, полными такого ужаса, который не должен видеть ни один ребёнок в этом мире, даже после всего, что случилось.       Один из них, мальчик лет семи, плакал беззвучно. Его рот был открыт, но звук не вырывался. Девочка рядом с ним зажимала себе рот ладошками, чтобы не кричать. Тэхён не думал, он стрелял. Короткие, точные очереди. Три выстрела в голову каждому, методично, как на учениях. Твари падали, и в тишине, наступившей после выстрелов, было слышно только, как учительница плачет, не выпуская из рук импровизированного оружия, и как дети наконец-то начинают кричать.       — Чисто, — выдохнул кто-то за спиной.       Тэхён медленно опустил автомат и подошёл к учительнице. Осторожно, чтобы не напугать ещё больше, забрал кусок парты, поставил на пол.       — Всё кончено, — сказал он. Голос звучал так, будто не он говорит, а кто-то другой, более спокойный, более собранный. — Вы в безопасности. Мы выведем вас.       Она посмотрела на него. И в её глазах, опухших от слёз, было что-то, что он никогда не забудет. Благодарность и ужас одновременно. Благодарность за то, что выжили. Ужас от того, что видела.       — Мои дети... — прошептала она. — Я не смогла спасти всех... в соседнем классе... они... их...       — Вы спасли этих, — Тэхён кивнул на детей, которые уже тянулись к ней, цепляясь за юбку, за руки, за всё, до чего могли дотянуться. — Этого достаточно. Вы сделали всё, что могли.       Она разрыдалась громко, навзрыд, всем телом, и Ким отвернулся. Потому что не мог смотреть. Потому что если бы он смотрел ещё секунду, то, возможно, тоже сломался бы.       — Ли! — заорал он, перекрывая детский плач. — Выводи людей! Группа прикрытия — за мной, проверяем остальные этажи.       Они работали до темноты. Вытаскивали выживших из подвалов, запертых классов, горящих домов. Добивали тварей — тех, кто ещё несколько часов назад были людьми, чьи имена стояли на табличках у дверей. Сжигали тела, потому что хоронить было некогда, а врачи, которые успели приехать, сказали, что мёртвые могут... возвращаться.       Тэхён не хотел в это верить, но он видел. Видел, как поднимается то, что ещё минуту назад было трупом. Видел, как твари, в недалеком прошлом люди, набрасываются на своих спасителей. И он стрелял. Снова. И снова. Пока не кончились патроны, а руки не онемели от отдачи.       К ночи посёлок был зачищен. Из трёх тысяч жителей спаслись меньше тысячи. Ким сидел на ступеньках разгромленного магазина и смотрел на луну. Огромную, жёлтую, равнодушную. Она висела над ним, над этим мёртвым посёлком, над горами, за которыми, возможно, умирали другие. Руки дрожали, как в лихорадке. Он не мог это остановить. Он, Ким Тэхён, прошедший пять горячих точек, два плена, десятки боёв, сидел на ступеньках и смотрел на свои трясущиеся руки, и внутри всё сжималось от мысли, что он бессилен. Бессилен перед этим. Перед тем, что нельзя убить обычной пулей в тело. Перед тем, что вчера ещё было человеком.       — Лейтенант, — Ли присел рядом. Он был бледен, но держался. Сжимал автомат так, будто боялся выпустить. — Что это было? Новое оружие? Какая-то зараза?       — Не знаю, — честно ответил Тэхён. Он устал врать, устал делать вид, что всё под контролем. — Но это только начало, Ли. Я чувствую. Это только начало.       Он достал спутниковый телефон, тот самый, которым пользовался только в крайних случаях. Руки всё ещё дрожали, когда он набирал номер. Пальцы скользили по кнопкам, промахивались, приходилось стирать и набирать заново.       Гудок. Ещё один. Ещё. Где-то на том конце провода, в сотнях километров отсюда, в городе, который, возможно, уже тоже не спит.       «Абонент временно недоступен...»       Тэхён набрал снова и снова. Каждый раз была надежда, что сейчас, сейчас она возьмёт трубку, скажет «алло», и он услышит её голос, её дыхание, её смех. Что всё хорошо, она жива, что этот кошмар не добрался до неё.       «Абонент временно недоступен...»       — Хаын, — прошептал он в пустоту. В холодный, равнодушный эфир, который не хотел его слушать. — Пожалуйста... возьми трубку.       Телефон молчал. И луна, огромная и жёлтая, смотрела на него сверху, не давая ответов.