Хрустальный лед надежды

Неделя рухнула на Майка чередой одинаковых дней: девять утра — стук в дверь, кофе (он теперь запомнил, что она пьёт капучино с корицей, без зефира), упражнения, которые становились чуть менее неловкими, короткие разговоры, больше молчания. Он научился переносить её по лестнице, не чувствуя, что вот-вот уронит или сломает. Майк даже начал замечать, как она, стараясь не привлекать внимания, пытается делать лишнее движение во время «пассивной» гимнастики — микроскопическое напряжение мышцы бедра, попытка приподнять пятку. Парень не комментировал это, но в его внутренней бухгалтерии, где велся счет «шансы на возвращение в хоккей», появлялись крошечные плюсики. Но всё это было прелюдией к главному — визиту к врачу, доктору Уилсону. Майк наивно надеялся, что он, увидев их «прогресс», скажет что-то обнадеживающее. Что-то вроде «ещё месяц такого усердия, и мы попробуем встать». Эта надежда была тонкой плёнкой льда над пропастью его отчаяния. Кабинет Уилсона оказался стерильным и тосклым. На стенах — схемы мышц и позвоночника. Оди сидела в коляске рядом с кушеткой, Майк стоял у стены, скрестив руки, стараясь выглядеть как можно более неангажированно. Он просто «сопровождающий». Врач, седовласый мужчина с усталыми, но добрыми глазами, изучал свежие снимки, потом внимательно осмотрел Оди, проверяя рефлексы молоточком, прося напрячь те или иные мышцы. Он делал это профессионально, без излишней сентиментальности, и Майку это даже нравилось. — Ну что ж, Джейн, — наконец произнес Уилсон, откладывая молоточек. — Пассивная подвижность улучшилась. Спастичность в икрах чуть снизилась. Это хороший знак. Вы делаете упражнения? — Да, — тихо сказала Оди. — Каждый день. Доктор кивнул, его взгляд скользнул к Майку. — И вам спасибо за помощь. Поддержка крайне важна. Майк лишь кивнул, не разжимая губ. — Однако, — продолжил тот, и в его голосе появилась та самая профессиональная, смягчённая, но беспощадная нота, — Мы не наблюдаем активных движений. Ни малейшего сигнала от мозга к мышцам стоп и голеней. Работа, которую вы проделываете, — это профилактика атрофии, контрактур, поддержание кровообращения. Это необходимо и полезно для общего состояния. Но… — он вздохнул. — Шансы на то, что нейронные пути восстановятся в достаточной мере для самостоятельного передвижения, остаются крайне низкими. Единичные случаи. Чудеса, если хотите. Лёд под ногами Майка треснул и разверзся. — Что значит «низкими»? — его голос прозвучал резко, нарушив тишину кабинета. — В процентах. Уилсон посмотрел на него с лёгким удивлением. — Проценты в таких случаях — лукавство, молодой человек. Но если настаиваете… При таком характере и давности травмы? Менее пяти. А если говорить о полноценном возвращении к прежней физической активности, вроде спорта… — Он мягко, но однозначно покачал головой. — Будем реалистами. Цель сейчас — максимальная независимость в рамках коляски. Возможно, с помощью ортезов и костылей когда-нибудь удастся встать и сделать несколько шагов. Но ходить, как раньше… На это рассчитывать не стоит. В кабинете повисла тяжёлая, густая тишина. Уиллер видел, как спина Оди стала идеально прямой, как она сжала ручки коляски. Она не плакала. Она просто замерла, будто её снова окатили ледяной водой. Джейн это уже слышала. А Майк — нет. Для него это был приговор. Не ей. Ему. Его хоккею. Его будущему. — Так что… это всё? — прошипел Майк. Всё его тело напряглось. — Двадцать минут в день массажа, и на этом всё заканчивается? А зачем тогда вообще всё это?! — Майк… — тихо начала Оди. — Нет! — он повернулся к врачу. — Есть же методы! Операции, стимуляторы, что угодно! Что нужно сделать? — Майк, успокойтесь, — строго сказал доктор. — Мы делаем всё, что возможно. Реабилитация — это марафон, а не спринт. И её цель — качество жизни Джейн, а не исполнение чьих-то… спортивных амбиций. Эти слова попали прямо в самое больное. Майк почувствовал, как по щекам пылает краска стыда и ярости. Врач видел его насквозь. — Я понимаю, что это тяжело принять, — тише добавил Уилсон, обращаясь уже к обоим. — Но важно ставить достижимые цели. Следующий этап — попробовать вертикализатор. Чтобы тело вспомнило, что такое положение стоя. И продолжаем стимуляцию и ЛФК. Раз в месяц будем встречаться. Он вручил Оди новый список упражнений и записал дату следующего приёма. Процедура была закончена. Обратная дорога в такси была ледяной. Майк сидел на переднем сиденье, уставившись в окно, но не видя города. В ушах гудело: «Менее пяти процентов. Не стоит рассчитывать». Весь его план, весь этот унизительный месяц — всё было насмарку. Он в ловушке. Его заставили нянчиться с безнадёжным случаем, а теперь спокойно сказали, что чуда не будет. Он помог ей подняться в квартиру, действуя на автомате. В прихожей Уиллер, наконец, взорвался. — Ты слышала? Слышала, что он сказал? — он не кричал, его голос был низким и ядовитым. — Менее пяти! Это ноль! Ноль, Оди! Нас просто водят за нос! Тейлор и этот врач… они просто решили меня наказать, задвинув в тупик! Они знали это с самого начала! Оди медленно откатилась в гостиную. Лицо её было мрачнее некуда. — Он не говорит неправду, Майк. Я же говорила тебе. Я чувствую. Там… там ничего нет. Пустота. — А зачем тогда все эти потуги?! — кареглазый схватился за свои волосы. — Я трачу время, силы… на что? Чтобы ты научилась ползать?! — Ты тратишь их, чтобы вернуться в хоккей! — в её голосе впервые зазвучала острая, режущая нота. Джейн повернула коляску, чтобы смотреть на него. Её глаза горели. — И это единственная причина, по которой ты здесь! Так что не притворяйся, будто тебе больно за меня! Тебе больно за себя! Они смотрели друг на друга, как два загнанных зверя, окружённые со всех сторон стеной безысходности. Майк хотел кричать, спорить, но слова застряли в горле. Потому что она была права. Абсолютно права. Уиллер резко развернулся и вышел на кухню, не в силах смотреть на неё. Увидел на столе солонку. Просто обычную солонку. И какая-то дикая, иррациональная ярость поднялась в нём. Парень схватил её и швырнул об пол. Фарфор разлетелся с сухим, ядовитым хрустом, и мелкая белая крупа рассыпалась по линолеуму, как ядовитый снег. Он стоял, тяжело дыша, глядя на этот беспорядок. Слышал, как за его спиной колеса коляски подкатили к дверному проёму. Оди смотрела на рассыпанную соль, потом на его взъерошенную спину. — Хорошо, — тихо сказала девушка. Голос её снова был ровным, усталым. — Выпустил пар? Теперь будешь убирать. Веник и совок в шкафу под раковиной. Её спокойствие было как пощёчина. Майк обернулся. — Ты вообще что-нибудь чувствуешь? — спросил Уиллер с горьким изумлением. — Или ты уже настолько смирилась? — Я чувствую, — ответила она. — Я чувствую каждый день. И я научилась с этим жить. А ты — нет. Ты всё ещё дерёшься с ветряными мельницами. Оди развернулась и откатилась в гостиную, оставив его одного среди осколков и соли. Майк опустился на корточки. Он начал сметать соль. Мелкие кристаллы впивались в кожу под ногтями. Глупая, детская вспышка. Ненавидел себя в этот момент почти так же сильно, как в день драки. Когда хоккеист выбросил осколки и вытер пол, в гостиной было тихо. Оди сидела у окна, спиной к нему, глядя на серое небо. — Извини, — выдавил Майк. Слово было шершавым и непривычным. — Не за что. Я понимаю. — Нет, не понимаешь! — парень снова сорвался, но уже без злости, с отчаянием. — Ты не понимаешь, что для меня… хоккей это не просто спорт. Это единственное место, где я… где я хоть что-то значу. Без него я — никто. Пустота. Как твои ноги. Он сказал это и ужаснулся собственной жестокости. Но Оди никак не отреагировала: медленно повернула коляску. — А кто ты со своим хоккеем, Майк? — спросила она. — Тот, кто бьёт товарищей? Кто бьёт тренеров? Кто кричит на калеку? Это тот, кто «что-то значит»? Он не смог ответить. Горло сжалось. — Я не пустота, — продолжила Джейн тихо, но твёрдо. — Я — Оди. Которая любила лёд. Которая любила свою бабушку. Которая сейчас учится жить заново. Да, с пустотой в ногах. Но не с пустотой внутри. А ты… — девушка посмотрела на него, и в её взгляде было не осуждение, а что-то вроде жалкости. — Ты, кажется, пуст внутри полностью. И хоккей лишь заглушает звук этой пустоты. Оди откатилась в спальню и тихо прикрыла дверь. Майк остался один в тихой квартире. Запах ванили, пыли и теперь ещё — рассыпанной соли. Онтподошёл к окну, на которое она только что смотрела. На подоконнике лежала её варежка. Взял её. Шерсть была мягкой, немного влажной от снега с прошлой прогулки. Уиллер стоял так долго, пока за окном не стали зажигаться фонари. Думал о её словах. «Пуст внутри». И с ужасом понимал, что она снова права. Все его амбиции, вся его бравада — это был просто громкий рёв, чтобы не слышать, как внутри гудит ветер в пустоте. Хоккеист осторожно положил варежку на место. Потом подошёл к двери её спальни. Не стал открывать. Просто сказал в щель, тихо, так, что вряд ли она услышала: — Завтра в девять. Я приду. И ушёл. На улице он шёл, не разбирая дороги. В кармане пальто его руки нащупали смятый листок — тот самый новый список упражнений от доктора Уилсона. Он вытащил его, собираясь разорвать и выбросить. Но не сделал этого. Просто сжал в кулаке. Чудо было невозможно. Но что, если… что, если попробовать сделать невозможное не для хоккея? А просто чтобы доказать ей? Или… чтобы доказать себе, что он не совсем пустота? Мысль была новой, странной и пугающей. Как первый шаг в кромешной темноте.