Хрустальный лед надежды

Полтора года — это тысяча триста четырнадцать дней, если считать вместе с ночами, а Майк Уиллер, как выяснилось, умел считать только важные вещи. Полтора года с того неуклюжего, полного слёз и адреналина поцелуя за кулисами в Сент-Луисе. Полтора года, в течение которых жизнь из ледяного крошева и обломков надежд превратилась в устойчивую, гладкую поверхность, по которой они теперь мчались на полной скорости, крепко держась за руки. Квартира Оди давно перестала принадлежать только ей. Теперь здесь появилась вторая пара обуви на пороге, куртка на крючке, вещи в шкафу, большая кружка с надписью «лучшему нападающему». Коляска, которую они сбросили с обрыва, так и осталась ржаветь в овраге, став частью прошлого, о котором напоминали лишь тонкие, почти незаметные шрамы на её бледных икрах да утренняя гимнастика, превратившаяся из пытки в привычный ритуал. Хоккеист по-прежнему иногда разминал ей ступни перед сном.  Утро рокового дня началось не с грохота будильника, а с тихого шипения пара на кухне. Из кухни сквозь неплотно прикрытую дверь спальни, где брюнетка сидела перед старым трюмо, доносился аромат её любимого омлета с помидорами. Майк, в одних спортивных штанах, висящих на бёдрах, колдовал у плиты с той же сосредоточенностью, с какой выходил на решающее вбрасывание. За окном занимался хмурый, но по-своему красивый декабрьский рассвет, окрашивая подоконник в серо-розовые тона. Джейн смотрела в зеркало, но видела не своё отражение. Видела огромную, гулкую арену, яркий свет софитов, блеск льда и пустующее место на трибунах. В руке дрожала кисточка для макияжа. Обычно уверенные пальцы фигуристки сейчас были влажными и холодными, как лезвия коньков перед выходом на каток. — Я успею, лапуль, успею, — раздался знакомый, чуть хрипловатый голос от дверного косяка. Майк появился в проёме спальни, держа в руках кружку с её капучино. Сделав шаг вперёд, парень наклонился и, отодвинув густые каштановые волосы в сторону, нежно поцеловал её в щёку, туда, где ещё не было косметики. Губы у него были горячими, а щека — чуть колючей от утренней щетины. — А если нет? — Оди резко развернулась на пуфике, схватив его за свободную руку. — Матч начинается в четыре, Майк. В четыре. А мой номер — в шесть тридцать. Это всего два с половиной часа. Арены на разных концах города. А если пробки? А если дополнительное время? А если ты не успеешь? Уиллер, не сводя с неё глаз, поставил кружку на столик. Затем взял её маленькую, изящную ладонь в свою огромную. Кареглазый брюнет поднёс её руку к губам и поцеловал костяшки пальцев, сначала один, потом другой. — Я вызову такси по скоростному тарифу, — проговорил хоккеист, нежно поглаживая большим пальцем тыльную сторону её кисти. В его голосе звучала та непоколебимая, каменная уверенность, которая когда-то заставила Джкйн встать с инвалидного кресла. — Успею. Все нормально будет. Я же сказал. Оди тяжело вздохнула, выпуская напряжение через сжатые зубы. Свободной рукой девушка поправила выбившуюся прядь волос, пытаясь унять дрожь в теле. — Ладно, — выдохнула Хоппер. Её взгляд упал на их переплетённые пальцы. — Прости, что не приду на матч. Мне ужасно жаль. Но мне надо готовиться к выступлению. Макияж, причёска, разминка у борта... Миссис Эмилин меня убьёт, если я опоздаю хоть на минуту. — Да это понятно, — улыбнулся Уиллер. Улыбка у него была широкая и искренняя, от чего в уголках карих глаз собрались лучики-морщинки. — Всё равно тебе хоккей не особо интересен. Два часа сидишь на трибуне и смотришь на бегающих по льду парней с клюшками, которые только и делают, что бьют друг друга о борт. Скука смертная. А я посмотрю две минуты на изящную и красивую тебя. Джейн мгновенно залилась краской. Яркий румянец пополз от шеи к щекам, делая её похожей на смущённую школьницу, а не на чемпионку. Прошло больше года, а фигуристка всё ещё не могла привыкнуть к этой его прямолинейной, грубоватой, но такой обезоруживающей нежности. К его привычке вворачивать комплименты посреди бытового разговора так, будто это само собой разумеющееся. — Майк... — только и смогла прошептать брюнетка, пряча сияющие глаза. — Всё, мне пора на арену, — хлопнул он себя по бёдрам, разряжая обстановку. — Меня Тейлор за опоздание на разминку живьём съест, даже несмотря на то, что я его любимчик. Завтрак на столе. И пожалуйста, не грызи ногти. У тебя маникюр красивый, жалко портить. Он чмокнул её в макушку и выскочил из квартиры. 18:04. Спорткомплекс «Ледовой горизонт». Оди сидела на низкой скамейке в зоне разминки, нервно постукивая носком конька по резиновому покрытию пола. Уже полностью готовая к выходу, в ослепительном, расшитом серебряными нитями платье цвета индиго, она выглядела как сказочная Снежная Королева, но внутри у этой королевы бушевала паника. Ногти, покрытые нежно-розовым лаком, были безжалостно обгрызены до мяса на указательном пальце. Губы, накрашенные стойкой помадой, Хоппер кусала с такой силой, что вкус воска уже смешался с привкусом железа. — Джейн, прекрати немедленно! — строгий, как удар хлыста, голос миссис Эмилин разорвал вязкую тишину. Тренер, одетая в безупречный чёрный брючный костюм, стояла напротив, скрестив руки на груди. — Ты ведёшь себя как дебютантка, а не как фигуристка, прошедшая международный турнир. Это обычное показательное выступление. Зрители пришли посмотреть на красоту, а не на таблицу рекордов. Расслабься. — Я знаю, миссис Эмилин, — прошептала девушка, поправляя тонкую лямку платья. — Я знаю. Просто... время. — Твой хоккеист? — понимающе, но без тени сочувствия спросила тренер. — Если он сказал, что успеет, значит успеет. Этот парень, кажется, способен пробить пробку головой, если понадобится. Соберись. У тебя три минуты. Оди судорожно выхватила телефон из кармана спортивной сумки. Экран загорелся, показывая безжалостные цифры.  Матч уже должен был закончиться. А если дополнительное время? А если серия буллитов? Дрожащим пальцем брюнетка нажала на вызов. Гудок. Второй. На третьем в трубке раздался оглушительный, многоголосый рёв, пробивающий барабанные перепонки, и на этом фоне — знакомый, запыхавшийся голос. — Да, милая?! — прокричал Уиллер. Казалось, он находится в эпицентре урагана. На заднем фоне отчётливо слышались мужские крики «Я-стре-бы! Я-стре-бы!», звон клюшек и топот десятков ног по бетонному полу раздевалки. — Ну как?! — выпалила Оди, прижимая телефон к уху обеими руками, словно это могло приблизить её к нему. — Победили! — радостный, почти звериный рык Майка перекрыл остальной шум. Дыхание кареглазого было тяжёлым, рваным — видимо, только что сошёл со льда и даже не успел отдышаться. — 4:2 в нашу пользу! Эти вообще лошары какие-то слабые! Я им такой финт показал на синей линии, вратарь до сих пор шайбу в воротах ищет! Оди невольно выдохнула, чувствуя, как стальной обруч, сжимавший грудную клетку, слегка ослаб. Губы девушки тронула слабая улыбка. — Молодцы. Я рада за вас. Поздравляю, — проговорила фигуристка, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Успеваешь? В трубке раздался шорох и звук, похожий на бряцанье пряжки ремня или коньков. — По-моему, да, — голос хоккеиста стал чуть тише, видимо, отошёл в угол. — Меня, конечно, вся команда сейчас каблуком назвала. Но я лучше на тебя посмотрю, чем с ними пиво пить и слушать их тупые шутки. — Майк! — усмехнулась Джейн, качая головой, хотя он этого видеть не мог. — Всё, всё, — перебил Уиллер, видимо тоже улыбаясь. — Я уже почти готов. Сейчас заказываю экстра-тариф. Пробки в центре, конечно, адские, не уверен, что за полчаса успею доехать до «Горизонта». Но ты жди! Слышишь? Жди меня! — Жду, — выдохнула Хоппер. Слово прозвучало как клятва. — Давай, милая! — прокричал парень, и в трубке раздались гудки отбоя. 18:27. Зона выхода на лёд. Время растянулось, превратившись в густой, вязкий кисель. Оди стояла у самого бортика, уже на коньках. Лезвия, наточенные до состояния бритвы, были надёжно спрятаны в пластиковые чехлы. Взгляд кареглазой был прикован к прозрачному пластиковому ограждению арены. Там, на ослепительно белом льду, под сводами, залитыми светом тысяч прожекторов, выступала другая участница. Звуки чужой музыки доносились до неё приглушённо, словно через толстый слой ваты. Оди не видела ни вращений, ни прыжков. Её взгляд, словно приклеенный, был направлен на массивные двойные двери главного входа для зрителей в дальнем конце арены. Там, где темнел проём, ведущий с улицы. Где Майк? Где его носит? — Джейн, ты готова? — голос миссис Эмилин прозвучал прямо над ухом. — Твой выход следующий. Снимай чехлы. — Да, мэм, — кивнула Оди, опускаясь на одно колено, чтобы расстегнуть липучки на лезвиях.  18:32. Девушка на льду, раскланявшись под аплодисменты, уехала к противоположному выходу, оставляя за собой идеально гладкую, нетронутую поверхность катка. В динамиках под потолком что-то щёлкнуло, и металлический голос диктора, усиленный эхом, разнёсся по затихшей арене: — Джейн Хоппер! Показательная программа! Оди последний раз взглянула на миссис Эмилин. Та лишь коротко, по-военному кивнула. Затем взгляд фигуристки метнулся к входу на арену. Дверь была неподвижна. За ней — пустота и темнота коридора. Майка не было. Хоппер выехала на лёд. Острый звук лезвий, вгрызающихся в замороженную воду, привычно отозвался дрожью в теле. Она проехала в центр, в круг ярчайшего света, и замерла. В огромном зале повисла абсолютная, звенящая тишина, которую нарушало только биение её собственного сердца, отдающееся в ушах. Началось интро. Первые, тревожно-прекрасные ноты полились из динамиков, наполняя пространство знакомой мелодией. Оди встала в начальную позу: руки опущены, подбородок приподнят, но взгляд... взгляд упёрся в собственное отражение на зеркальной глади льда. А куда ещё смотреть? На пустую скамейку? На незнакомые лица в первых рядах? Нет. Проще смотреть вниз. Но вдруг он зашёл? Может, стоит просто поднять голову и проверить? Вдруг Майк стоит там, в тени, боясь отвлечь? Сердце пропустило удар. Медленно, с замиранием, словно боясь спугнуть удачу, Хоппер неуверенно подняла взгляд на массивную дверь в дальнем конце зала. И в этот самый момент дверь распахнулась с такой силой, что ударилась ручкой о стену. На арену влетел вихрь. Это был Майк Уиллер. Весь красный, взмокший, с прилипшими ко лбу мокрыми кудрями. На нём всё ещё была хоккейная форма «Ястребов» — громоздкая защита на плечах, широкие шорты и гетры, спущенные на щиколотки поверх ботинок. В одной руке парень сжимал огромную спортивную сумку, из которой торчали лезвия его собственных коньков. Кареглазый замер на секунду, сканируя взглядом лёд. И как только его глаза встретились с её глазами, его лицо, искажённое бегом и напряжением, озарила широченная, безумная, счастливая улыбка. Хоккеист вскинул вверх свободную руку, сжатую в кулак, и бегом бросился к свободному месту у самого бортика, прямо напротив неё. Оди смотрела на него, как заворожённая, и мир вокруг перестал существовать. Не было ни судей, ни зрителей, ни страха. Был только Майк — растрёпанный, красный, в дурацкой хоккейной амуниции. И в этот момент музыка сделала резкий переход, которого она едва не пропустила. Вздрогнув, фигуристка отвела взгляд и рванула с места. Лезвия коньков взрезали лёд с властным хрустом. И Джейн откатала программу идеально. Без единого падения, без единой запинки, без малейшего покачивания на вращениях. Её тело двигалось само, ведомое мышечной памятью и тем огнём, что горел теперь в груди. Каждое движение было плавным, изящным и хрустально-чистым. Но взгляд кареглазой брюнетки то и дело ускользал к бортику. Туда, где стоял очень довольный, сияющий кудрявый парень. Уиллер не садился. Хоккеист стоял, опираясь локтями о пластиковое ограждение, и следил за каждым её движением с таким выражением лица, будто наблюдал величайшее чудо на Земле. Откатав полную программу, Оди замерла на том же самом месте в центре катка в эффектной финальной позе. Рука вскинута к небу, голова гордо поднята, спина прямая. Музыка затихла, растворившись под сводами. Арена взорвалась. Аплодисменты, крики «Браво!», свист и топот ног оглушили её. Но Оди, тяжело дыша, тут же подняла взгляд на то место у бортика, где только что стоял Майк. Его там не было. Сердце тут же ушло в пятки, провалившись куда-то в область желудка. Ледяная рука паники сжала внутренности. Фигуристка завертела головой, судорожно обводя взглядом трибуны, залитые светом. Где?! Где он?! Но долго искать не пришлось. Боковым зрением Джейн уловила движение на льду. К ней, слегка неловко отталкиваясь, но уверенно набирая скорость, катился Майк Уиллер. На ногах у хоккеиста были его хоккейные коньки. Он катился к ней через весь каток, огибая брошенные букеты. Джейн не успела и среагировать. Оди только и смогла, что открыть рот от изумления, когда кудрявый брюнет, затормозив в сантиметре от неё, подняв тучу ледяной крошки, крепко, по-хоккейному сильно, обнял её. — Майк... — только и смогла прошептать Оди, утыкаясь носом в жёсткий наплечник его формы и прижимаясь к нему всем телом. — Это ещё не всё! — вдруг крикнул Уиллер, отстраняясь. Его глаза горели лихорадочным, сумасшедшим огнём. Майк взял её ледяные пальцы в свои горячие ладони. Он глубоко вдохнул, и его голос, усиленный акустикой ледового дворца, разнёсся по затихшей арене. В динамиках что-то щёлкнуло — видимо, звукорежиссёр отключил фоновую музыку, оставив только их. — Оди... — начал хоккеист, и его голос дрогнул, что было совершенно на него не похоже. — Я не мастер говорить речи. Ты знаешь, я вообще косноязычный идиот, который умеет только гонять шайбу и злиться. Но с тобой... с тобой я научился не только этому. Ты научила меня, что сила — это не в том, чтобы ударить первым. Сила — в том, чтобы встать, когда упал. И не просто встать, а взлететь. Так, как летаешь ты. Кареглазый брюнет сделал паузу, сглотнув комок в горле. — Я помню тот день, когда впервые увидел тебя, — продолжал Уиллер, не сводя с неё влажных глаз. — Ты сидела в коляске и смотрела на меня так, будто я был твоим личным проклятием. И я им и был. Я был грубым, злым, эгоистичным придурком, который думал только о том, как вернуться в хоккей. А ты... ты была сломлена, но не до конца. Твоя душа осталась целой, даже когда тело отказало. И ты, сама того не зная, начала собирать по кускам меня. Каждый день, каждым своим вздохом, каждой слезой и каждой чёртовой попыткой пошевелить пальцами ног, ты лепила из меня человека. Майк перевёл дыхание. Оди стояла, не в силах вымолвить ни слова, и по её щекам уже текли слёзы, оставляя мокрые дорожки на безупречном макияже. — С тобой моя жизнь стала лучшей, — голос кудрявого парня сорвался на шёпот, но в тишине арены его было слышно каждому. — Даже в самые дерьмовые дни, когда мы проигрывали, когда у тебя сводило ноги судорогой посреди ночи, когда казалось, что весь мир против нас... Я знал, что я счастлив. Потому что ты рядом. Потому что ты смотришь на меня не как на «мазилу» и не как на «звезду», а как на Майка. Просто Майка. И это лучшее чувство на Земле. Уиллер замолчал. А потом хоккеист, не сводя с неё глаз, начал медленно опускаться вниз. Его колено, защищённое хоккейным наколенником, с глухим стуком коснулось холодного льда. Прямо посреди катка, в луже света, в окружении тысяч зрителей, Майк Уиллер встал на одно колено перед Джейн Хоппер. Его рука нырнула в глубокий карман хоккейных шорт и достала маленькую, чёрную бархатную коробочку. — Джейн Хоппер, — сказал Майк, открывая коробочку. Внутри, на чёрном бархате, сияло кольцо — изящное, серебряное, с небольшим, но невероятно чистым бриллиантом, который играл всеми цветами радуги в лучах софитов. — Ты согласна стать моей женой? Весь зал взорвался. Такого рёва, такого единодушного восторга стены этого старого спорткомплекса не слышали никогда. Крики, визг, аплодисменты, топот ног — всё слилось в оглушительную какофонию, от которой завибрировал лёд под ногами. А Оди не смогла сдержать слёз. Они хлынули потоком, размывая перед глазами его силуэт, превращая свет софитов в дрожащее золотое марево. В этот момент не было ни страха, ни прошлого, ни боли. Была только огромная, всепоглощающая любовь к этому нелепому, грубому, лучшему в мире человеку, стоящему перед ней на коленях. Не секунды не сомневаясь, даже не взглянув на кольцо, Джейн кивнула. Быстро-быстро, словно китайский болванчик. — Согласна, — прошептала фигуристка, но в звенящей тишине, возникшей на долю секунды перед новым взрывом оваций, это слово услышали все. — Согласна! Майк выдохнул так, будто только что забил победную шайбу в овертайме финала Кубка Стэнли. Широкая, почти мальчишеская улыбка расползлась по его лицу. Дрожащими от напряжения и счастья пальцами кареглазый брюнет вынул кольцо из коробочки и, взяв её левую руку, аккуратно, с невероятной нежностью надел его на безымянный палец. Кольцо село идеально, будто всегда там и было. А потом Уиллер поднялся. Медленно, словно во сне, он притянул Оди к себе. Одна его рука легла на её талию, другая — на затылок, зарывшись в растрепавшиеся волосы. И Майк поцеловал её. Нежно, обещающе, неспешно, совершенно не так, как они целовались раньше. В нём была тихая, хрустальная уверенность в завтрашнем дне.  Вокруг них бесновался зал, сверкали вспышки телефонов. Сплетясь в объятиях, они стояли в самом центре ледяной арены, и весь мир вращался теперь только вокруг них двоих. Хрупкая фигуристка и её неотёсанный хоккеист. Две стихии, два сердца, одна судьба. И впереди у них был целый каток жизни, на котором они больше никогда не будут кататься поодиночке.