Событие неизбежно, даже невозможное

      Школа напоминала пепелище.       Пустой взгляд, широко распахнутых глаз Моры, не сходил с одного, из многих, тел, бережно уложенных в коридоре школы. Вся — измазанная сажей, со следами недавних боевых действий: рассечённой щекой, случайно задетым заклинанием, разбитой губой, от падения и разодранными коленками — Мора стояла каменным изваянием, у мертвых тел.       Разделять общий триумф, имеющий под собой устойчивую подоплеку, не хватало сил. Мора все еще крепко сжимала волшебную палочку длинными холодными пальцами, готовая бросится грудью на амбразуру, в ничтожной попытке искупиться в собственных глазах, но искупления, как и прощения — не существовало.       В груди зияла дыра. Мора, свободной рукой, потянулось туда, где бьется сердце, проверить, не пусто ли там, но наткнулась на липкую, от чужой крови, рубашку. Она сжала в руке ничтожную ткань, надавливая рядом верхних зубов на разбитую губу, силясь не пробить от горя грудную клетку, чтобы вырвать оттуда трепещущий уголек, именуемый сердцем. Отравленное болезненной тоской, с лихвой приправленным сожалением и, стремительно разраставшемуся разочарованию в самой себе, сердце, теперь превратилось в червоточину и его бы лучше вырезать, уже не излечить.       Джинни Уизли, угрюмо поджав губы, подошла ближе к давней подруге, случайно задев её: черкнув плечом о плечо, и, в поддерживающем жесте, коснулась кончиками пальцев пальцы Моры, не отпускавших волшебную палочку. Мора дернула уголком губ, не распыляясь в вежливую благодарность, но руки не одернула. Она знала, Джинни потеряла брата, и сравнивать соизмеримость потерь было бы нечестно и кощунством, но там дальше, Джинни ждала её семья, сплочённость которой поможет пережить утрату, а семья Моры — всё что от неё осталось, она сама, да и хладный труп матери, ушедшей безвозвратно.       — Она умоляла меня не сражаться, Джинни. Она просила сдаться, если попадусь. Это из-за меня она умерла.       — Мора, мы все сражались за то, что верили, за свободу.       Джинни мазнула взглядом по Фреду, лежавшим левее, на мгновение позволив себе посмотреть в его лицо. Неоспоримые факт его смерти сдавливал своей очевидностью, куда проще было бы искать его среди пропавших и душить себя гуманной надеждой на лучшее, чем смотреть в глаза очевидному, на это все так же не хватало храбрости.       Джинни попыталась взять Мору за руку, но та, резко дернув рукой, отшатнулась и, с сожалением, посмотрела на подругу. Ей не хотелось еще глубже ранить Джинни, но трагедию, такую глубокую, ей необходимо было осмыслить наедине, разложив в голове по полочкам новую, давящую действительность: теперь она осиротела полностью.       Мора не хотела смотреть на Джинни, чья нижняя губа стала подрагивать в беззвучном плаче, словно реальность, только сейчас догнала её, открываясь во всей красе: они потеряли слишком многих, чтобы можно было слепо жить дальше, без оглядки назад и болезненных воспоминаний, и, развернувшись, Мора вышла на улицу, подальше от общей скупой суеты.       Двор, где Мора, любила проводить время в теплую погоду был почти полностью разрушен, являясь каким-то нездоровым отражением её внутреннего состояния и, без сил, Мора опустилась на поврежденную, заклинанием, скамейку. Под разбитыми камнями, запачканная пылью, выглядывала хорошо знакомая старая, залатанная шляпа, явно требующего очередного волшебного вмешательства, чтобы скрыть следы повреждение и, нагнувшись, Мора вцепилась пальцами в камень, сдвигая его, игнорируя волшебную палочку — вряд ли ей сил хватило бы сейчас даже на самое простенькое заклинание.       Мора положила старую шляпу на колени и ей показалось, что та испустила вздох: она вдруг сильно сжалась, а затем разжалась, будто выплевывая из себя что-то и тонкая золотая цепочка свалилась из шляпы, повиснув.       Мора свела на переносице носа брови, любознательно протиснув руку в шляпу и, нащупав пальцами что-то круглое, вытащила наружу. Она знала, для волшебника было большой оплошностью притрагиваться к неизвестным вещам, рискуя наслать на себя проклятье, но едва ли сейчас беспокоила собственная жизнь, лишь врождённое любопытство смогло слегка сдвинуть вектор эмоций и, схватив медальон за цепочку, она вытянула его перед своим лицом, пытливо разглядывая.       Золотой локет, размером с куриное яйцо, выращиваемых кур Хагридом, имел гравировку: большую, выделяющую букву G. Мора притянула медальон ближе к себе и, неуверенно сжав губы в тонкую линию, открыла украшение, чтобы подглядеть за содержимым. Ей не хотелось вот так врываться в святую реликвию, оправдывая это приземленным любопытством, но отчего-то, оставившая тревогу, она следовала на поводу своей нетерпимости, не позволяя тревожной мысли концентрироваться в голове, ведь, в случае чего она просто умрет и, наверняка, сделает себе этим огромное одолжение.       Внутри, спрятанный, словно тайна были почти крохотные песочные часы, реконструированные в медальон, делая их частью одной конструкции, а на другой стороне была высечена каллиграфическим почерком надпись на языке слишком древнем, чтобы Мора, опираясь на свою память, могла дословно сделать перевод.       Необъятное любопытство вскружило голову, сметая все предостережение матери при жизни и, взволнованная открытием, Мора крутанула песочные часы, искренне надеясь докопаться до того, что они в себе сокрыли.       Золотое свечение залило медальон таким ослепительным светом, что Мора, испытав боль, закрыла глаза рукой и зажмурилась, надеясь, что это быстро прекратиться.       И прекратилось.