счастье

Погода на гранд лайн капризная до одури, переменчивая и, что самое главное, переменчивая возмутительно внезапно. То измывалась искусно над исполинским моби диком: топила, держа под водой, точно любопытствуя, долго ли тот продержится. Надоедало — подкидывала повыше к клубящимся моткам туч и наблюдала, как звонко тот плюхается обратно, кренится набок, силится не перевернуться, подталкиваемый разыгравшимися черными волнами, в которых палубы уже давно захлебнулись. То вот теперь укрывает жаркой дымкой поверхность почти спокойной воды, что едва ль не с любовной нежностью оглаживает борта судна, а кит лишь щерится довольный, будто и не помнит последней выходки, совершенной с явным намерением вытрясти из него душу забавы ради. И никто ничего не скажет, потому что в порядке вещей все происходящее, никто не удивлен, тем более зла не держит. А если и держит — без толку, ему же хуже. Быть может помычат под нос раздосадовано, мол снесло волнами сколько-то бочек со спиртным да и к дьяволу их, нехай напьется старый, в кладовых всегда найдется еще, недаром же пираты — народ жадный, а потому и запасливый: помычат, руку вскинут к небу да уронят с зычным “эх”, спасибо скажут, что он, дьявол-то, бочками взял, а не жизнью, до которой у пиратов, к слову, охоты в стократ больше, чем до выпивки. Паруса подлатают, оторванный планширь доской цветной невпопад заменят — так, дескать, даже наряднее. Кит не в обиде за немодный цвет новой детали. Покончив с делами экипаж по обыкновению соберется кто в трюме, кто на верхних палубах, кто вообще где придется, все одно куда ни плюнь — дом. Бочки, до которых дьявол ручишки не дотянул, из закромов вытащат, откупорят да и посмеются над тем, как в очередной раз едва к праотцам не отправились. Посмеются громко, с размахом, так, чтоб костлявой слышно и понятно было — ей назло смеются. Попаршивело отчего-то. До шторма не спал и в шторм не спал, было беспокойно а потом не до того. А может с хмелем перебрал? Тю, что за вздор. Виновница — штормовая качка. Портгас мысленно выносит ей приговор, выкидывая свое тело из душного захмелевшего трюма на разогретую солнцем палубу. Хочется стянуть тяжелые ботинки и ступнями в горячие доски впиться; а кто запретит. Дерево почти ощутимо жжет грубую кожу, въедается хрустящей солью в пятки. Действует это чуть ли не отрезвляюще, но все еще недостаточно. Перекинуться грудью через фальшборт, руки упираясь сложить и смотреть вперед пока ветер кудри смоляные настойчиво перебирает – вот так хорошо. Голову кружит и без всего, а солнце через облака как сквозь призмы свет рассеивает, полыхает, красит, смешивает. После шторма погода на гранд лайн вот такая — ласковая, как кошка: лижет, ластится, предварительно искусав, изодрав кожу в лоскутки. Игралась, понимаешь ли. Нечего с нее взять. Пальцем не пригрозишь, а по носу стукнуть назидательно – жалко. Он кошек-то, признаться, любит, а они его в ответ особенно жалуют. Не потому, что добрый, светлый, или еще какая сладкая чушь. Вовсе нет. Кошки тепло любят, а у него под кожей весьма удачно огонь живет; клубится там, вокруг мышц ползает и тело греет – к тому тянутся. Ему и не обидно совсем. Дайте, главное, тонкое ухо меж пальцев поласкать да мерное мурчание послушать и грейтесь, сколько хочется. Да. Вот так просто. Неужто еще что-то нужно? Быть может и нужно что-то посложнее, позаковыристее чем похожие мелочи, но то потом как-нибудь. И чего его так разморило. Глаза прикрывает, а мысли, которых, по обыкновению, рой, молчат. Что-то может постукивает, скребется еле слышно, но он разрешает себе игнорировать. Совсем на фальшборте виснет, на ноги почти не опирается и, кажется, задремал окончательно. Слышит только сквозь пелену как ветер парус треплет и как шумно корабль вперед идет. Сколько так времени прошло – пёс знает. Если не хватились его еще – значит немного. Тычка под ребра Портгас не ожидал, от того вскочил как подорванный, стопы в палубу вжал – остыла – голову вскинул, затылком приложился обо что-то, крепко так, то что-то аж хрустнуло, а затем тихое, сквозь сжатые зубы «блять» послышалось. К слову, уже стемнело. Оборачивается резко и голову в плечи вжать хочется: старпом смотрит на него ошалело, ладонью нос зажимает, из-под ладони кровь бежит. Вот те на. Сломал. Эйс к нему кидается, проезжает босыми ступнями по холодным доскам и за руки хватает, отнимает окровавленную ладонь от лица и смотрит виновато. Ну хоть плачь, чесслово. Феникс только хохотнуть и может. Почти весело, но все-равно же, сука, больно. Жжется и ноет противно, еще вздохнуть тяжело. Портгас пальцы к кривой перегородке тянет. Зачем – сам не понял, но надо. Его перехватывают, а он опять туда же. И все молча, только дыхание шумное и сбитое, у каждого по своей причине. Со стороны выглядят совсем нелепо. Так и продолжают, а потом огонь голубоватый с кровью смешивается. Глаза карие смотрят завороженно, словно не видели никогда как огонь своего хозяина врачует. Светлую кожу даже загар не берет и шрама, кажется, ни одного; надо перепроверить, как случай представится. Только татуировка, но там и так ясно – кайросеки. Пара мгновений и будто ничего не было, только кровь по ладоням размазанная настаивает, что было. Вот теперь Феникс руки чужие отпускает, позволяет к лицу приблизится и, что уж тут, схватить пальцами за переносицу. А все ради распахнутых в изумлении глаз да вскинутых выше некуда бровей. Целый. Надо же. — Ты прости, — Портгас мямлит, тыльной стороной ладоней кровь с чужого лица утереть пытается. Только аккуратно, чтобы еще чего не сломать. Горячую кожу о короткую светлую щетину оцарапывает и щурится едва заметно. — не ожидал совсем, уснул. Феникс наблюдает как меняется виноватое лицо напротив, сам подставляется под прикосновения загорелых рук. Улыбается слегка, не обращая внимания на остаточную боль в переносице. Не запачканную в крови ладонь над чужой головой заносит и опускает мягко, ерошит жесткие от соли волосы, ловит перемену в ясписовых глазах и впитывает жадно чужое замешательство. Портгас расслабляет плечи, руки замирают, прижимаясь к разгоряченной от прикосновений коже. Серые глаза ему нежно усмехаются и в очередной раз не держат зла. Даже тени от обиды никогда не прячется в чужих карманах. Все еще странно ощущается, тяжело привыкнуть, даром говорят, что к хорошему привыкаешь быстро. Смелеет, порыву неясному поддается, отнимает ладони от лица, запуская их в светлые волосы и в отместку треплет, улыбается. И нос улыбке непроизвольно морщит, глаза щурит почти хитро. Рука с его макушки исчезает и на трапецию ложится, вторую чувствует – сбоку под ребрами держит. Сам же ближе на Феникса наваливается, локти на чужие плечи укладывает, ладонями по затылку скользит. Движение ленивое, смазанное. Замирает, расслабившись. Дыхание у обоих выровнялось. Стоят молча, глаза в глаза смотрят. Говорить не хочется. Ощущать границу соприкосновения с чужой кожей – хочется; снова сбивать дыхание, играя, подстраиваясь под чужой ритм – хочется; искать что-то на дне зрачков напротив, но находить там только себя самого – хочется. Так и будут стоять, покуда их, уже обоих, не хватится еще кто-нибудь и, высунувшись из внутренностей корабля, не окликнет громко по именам. Оба вздрогнут, улыбки еще более глупые на лица натянув, друг от друга по полушагу назад сделают, прочертив напоследок пальцами по чужим рукам. Откликнувшись, вернутся к шуму, может быть даже немного нехотя. Но то будет чуть позже, не сейчас.