Отпуск

Три года совместной жизни научили Хёнджина одному: самое важное здание — не самое высокое, не самое технологичное. Это то, что строится в тишине и тепле. Когда Феликс, его солнышко, засыпал на диване после долгого дня, раскидав вокруг себя журналы и укрывшись углом пледа. Или когда он возился на кухне, и по всей их огромной квартире разносился запах чего-то домашнего, чуть подгоревшего, но бесконечно уютного. В такие моменты Хёнджин, архитектор, чьи чертежи превращались в сталь и стекло самых амбициозных зданий в городе, чувствовал себя настоящим творцом. Он выстроил не просто бизнес-империю. Он выстроил мир. Мир, в центре которого сияло это хрупкое, светлое существо — его омега, его муж, его Феликс. «Зачем ему работать?» — думал Хёнджин, наблюдая, как тот читает, уткнувшись носом в страницы. Мысль была простой и ясной, как аксиома. Его альфийская натура требовала обеспечить, защитить, окружить заботой. Он зарабатывал достаточно, чтобы их жизнь была обитаемой тканью, а не набором фактов. А Феликс… Феликс был тем, кто наполнял этот дом дыханием. Поэтому поездка в Таиланд была не просто отпуском. Это был священный обет. Две недели, где не будет ни звонков от партнёров, ни срочных совещаний, ни тревожных мыслей о недостроенных объектах. Только они. Только море, песок и бесконечное пространство друг для друга. Самолёт стал их первой изолированной вселенной. За иллюминатором клубилась непроглядная ночь, иногда прорезаемая редкими огоньками далёких городов где-то внизу. В салоне бизнес-класса царила сонная, зыбкая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателей. Феликс, устроившись у окна, почти растворился в огромном кресле. Беспроводные наушники, последний подарок Хёнджина, тихо наигрывали меланхоличную мелодию. Он почти дремал, плывя в предвкушении: солёный бриз, тёплый песок под босыми ногами, и главное — руки своего альфы, которые будут принадлежать только ему. Наушник выскользнул из уха, как живой, и бесшумно упал на тёмный ковер. Феликс, не открывая до конца глаз, лениво потянулся за ним. Не дотянулся. Со вздохом он отстегнул ремень безопасности и наклонился ниже, поперёк сиденья Хёнджина, который, откинувшись, с закрытыми глазами, казалось, глубоко спал. Феликс потянулся дальше. Его пальцы скользнули по дорогой шерсти брюк, щека в доли миллиметра коснулась тепла мощного бедра. Он уловил запах. Знакомый до боли, до слёз, успокаивающий запах Хёнджина — чистый лён, свежая кожа, едва уловимая пряность его любимого парфюма с нотками сандала. Феликс сделал ещё одно движение, его нос почти уткнулся в ткань на внутренней стороне бедра… И мир перевернулся. Запах изменился. Резко, кардинально, животно. К привычным, родным нотам ворвался густой, тёмный, пряный аккорд. Мускус. Жар. Первобытный, неоспоримый зов альфы. Воздух вокруг стал тяжёлым, им было трудно дышать. Феликс замер, рука, сжимающая наушник, задрожала. Он инстинктивно понял, что произошло, ещё до того, как поднял глаза. Хёнджин не спал. Его глаза, широко раскрытые, смотрели прямо на него из полутьмы. В них не было ни сонливости, ни усталости от перелёта. Там бушевал лесной пожар. Его широкие ладони с белыми костяшками впились в подлокотники. Он дышал ртом, коротко и прерывисто, как зверь, поймавший долгожданный след. «О, Боже,» — промелькнуло в голове у Феликса, смесь шока и чего-то сладкого, щекочущего глубоко под ложечкой. — Солнышко… — голос Хёнджина был чужим. Низким, хриплым, натянутым как струна перед разрывом. Он звучал так, будто каждое слово выжималось из него невероятным усилием. — Ты… ты уронил не только наушник. — Его взгляд, горячий и тяжёлый, был прикован к губам Феликса, которые замерли в сантиметрах от того самого места. — Помоги. Пожалуйста. Фраза «помоги» была лишь формальностью, слабой тенью вежливости. В её интонации, в том густом, как тёплый мёд, запахе, что теперь витал между ними плотной пеленой, звучал приказ. Немой, но оттого ещё более весомый приказ альфы своему омеге. Феликс почувствовал, как все его внутренности оборвались в сладком, покорном падении. Все сомнения, мимолетный страх быть замеченным в полупустом салоне — всё испарилось, сожжённое этим взглядом. Перед ним был его альфа, его муж, тот, кого он любил до безумия, и тот, кто сейчас пылал от желания, которое вызвал он сам, своим неловким движением. Не говоря ни слова, лишь кивнув так, что заметил, наверное, только Хёнджин, Феликс отстегнул свой ремень и опустился на колени на мягкий коврик в тесном пространстве между сиденьями. Его сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Пальцы, внезапно ставшие непослушными и деревянными, потянулись к пряжке ремня Хёнджина. Металл был холодным. Он щелкнул. Пуговица расстегнулась. Молния пошла вниз с тихим, неприличным в этой всеобщей тишине шелестом. Освобождённая, мощная эрекция Хёнджина чуть не ударила его по лицу. Она была огромной, пульсирующей, идеальной в своей животной готовности. Кожа натянутая и горячая, почти обжигающая. Запах теперь бил в нос прямо, дурманяще, сводя с ума. Феликс замер на секунду, завороженный. Потом, облизнув внезапно пересохшие губы, он приник к ней. Сначала просто губами. Легкий, почти невесомый, трепетный поцелуй на самой чувствительной части головки. Хёнджин вздрогнул всем телом, и из его сжатой глотки вырвался сдавленный, глубокий стон, больше похожий на рычание. Его большая, тёплая рука опустилась на затылок Феликса, не давя, но утверждая связь, собственность, направляя. Ободренный, Феликс открыл рот. Он принял его внутрь, насколько позволяла анатомия. Ощущение было оглушительным. Горячая, живая, влажная плоть заполнила его рот, уперлась в нёбо. Вкус — солоноватый, уникальный, его — разлился по языку, въелся в слизистую. Феликс закрыл глаза, полностью отдавшись ощущениям. Он начал двигать головой, медленно, стараясь, губы плотно обхватывали скользящий ствол, язык вырисовывал настойчивые круги по напряженной коже, ласкал чувствительную уздечку. Над ним Хёнджин дышал, как паровоз после крутого подъёма. Его живот вздымался и опадал. Пальцы, вплетённые в светлые волосы Феликса, то сжимались в тщетной попытке сдержать порыв, то разжимались, лаская кожу головы. Он смотрел вниз, и вид его омеги, самоотверженно служащего ему в этом тесном пространстве, доводил его до исступления. — Да… вот так… — слова прорывались сквозь стиснутые зубы, больше похожие на шипение, полное муки и наслаждения. — О Боже, солнышко… так хорошо… Ты делаешь это так божественно хорошо… Похвала, произнесённая этим грубым, пропитанным страстью голосом, зажгла в Феликсе новую, яростную волну рвения. Он ускорился, одной рукой обхватив основание, ладонью чувствуя мощные, учащённые пульсации вен. Другой рукой он вцепился в бедро Хёнджина, ища точку опоры в этом плывущем мире. Звуки, которые он издавал, были тихими, мокрыми, абсолютно непристойными и от этого — ещё более возбуждающими. Он чувствовал, как тело альфы наливается свинцовой тяжестью, как каждый мускул на его животе и бёдрах каменеет, готовый к финальному рывку. Приближалась развязка, и Феликс жаждал её, хотел быть причиной этого падения. — Я… Феликс… сейчас… — предупредил Хёнджин, его голос сорвался на высокой, срывающейся ноте, полной отчаяния и предвкушения. Феликс в ответ только глубже взял его в горло, подавившись, слезы выступили на глазах, но он не отступал. Его взгляд, полный слёз от напряжения и какой-то невероятной нежности, встретился с горящим, почти чёрным взглядом альфы сверху. Это стало последней каплей. Хёнджин издал звук, среднее между сдавленным рыком и стоном освобождения, его бёдра дёрнулись в последнем, неконтролируемом спазме, и он извергся. Горячие, густые струи били ему в горло, одна за другой, наполняя рот характерным солоновато-горьковатым, чисто мужским вкусом. Феликс сглатывал, не отрываясь, принимая всё, чувствуя, как каждый мощный толчок отдаётся эхом во всём его собственном теле, разжигая там низкий, тлеющий огонь собственного возбуждения. Когда последние судороги прошли и пульсация утихла, он медленно, с тихим хлопком, освободил его. Подбородок и губы были влажными, он чувствовал, как капли стекают по его шее. Он вытер их тыльной стороной ладони, всё ещё стоя на коленях, глядя снизу вверх на Хёнджина, словно ожидая оценки. Альфа выглядел опустошённым и абсолютно, блаженно удовлетворённым. Его глаза были полуприкрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на скулы, губы приоткрыты в расслабленной, почти детской улыбке. Он медленно, с невероятной нежностью, протянул руку, провёл большим пальцем по мокрой, опухшей губе Феликса, смахнув каплю, а потом потянул его вверх, на сиденье, к себе. — Иди ко мне, — прошептал он, и в его голосе снова была та привычная, бархатная нежность, которую Феликс знал и обожал. Хёнджин укутал его своим большим, тёплым пледом, прижал к своему боку так крепко, что, казалось, хотел вобрать в себя, и губы его, тёплые и мягкие, прикоснулись к виску. — Спи, моё солнышко. У нас ещё вся ночь впереди. И весь отпуск. Феликс прильнул к его мощному плечу, вдыхая уже знакомый, успокоившийся, родной запах. Он чувствовал лёгкую дрожь в ногах и странную, сладкую пустоту внутри, смешанную с глубочайшим удовлетворением. Он заснул почти мгновенно, убаюканный мерным стуком сердца Хёнджина и его тяжёлой, защищающей рукой на своей спине. А Хёнджин не спал ещё долго. Он смотрел в тёмное стекло иллюминатора, где отражалось его собственное лицо и светлые волосы Феликса на его плече. На языке всё ещё жил привкус его омеги, а внизу живота, под слоем удовлетворённой усталости, уже змеилось новое, нетерпеливое, терпеливое желание. Он мысленно уже был в номере отеля, в их временном логове. Он видел, как его солнышко стоит босое на прохладном полу, залитом лунным светом. И он знал, он клялся себе, что не успокоится, пока не оставит на нём, внутри и снаружи, нестираемые знаки своего обладания. Пока не растворит его в себе полностью.

***

Дорога от аэропорта до отеля прошла в туманной, сонной дымке. Феликс, просыпаясь урывками, видел мелькающие за окном автомобиля экзотические вывески, стройные пальмы, пёстрые толпы на улицах. Его рука была намертво сцеплена с рукой Хёнджина на центральной консоли. Альфа был внешне спокоен, почти замкнут, сосредоточен на дороге, но его большие пальцы время от времени совершали медленные круговые движения по коже Феликса, будто проверяя, здесь ли он, своё ли это. Отель был именно таким, каким его, без сомнения, задумал Хёнджин: белоснежный, безупречно стильный, абсолютно приватный. Их вилла с собственным бассейном и прямым выходом к приватному пляжу тонула в буйной зелени тропического сада. Но всё это великолепие — бирюза воды, запах плюмерий, шепот океана — прошло для них как в тумане, лишь фон для того напряжения, что висело между ними. Щелчок автоматически закрывающейся за ними тяжёлой деревянной двери прозвучал в тишине громче любого слова. Это был звук падающего засова. Звук конца одного мира и начала другого, где были только они. И правила в нём диктовал альфа. Ещё эхо не успело затихнуть в просторной, прохладной прихожей с высокими потолками, как Феликс был прижат спиной к стене. Не к обоям, а к самой прохладной, гладкой штукатурке. Хёнджин навалился на него всем телом — тяжёлым, твёрдым, непреодолимым, как лавина. Глаза его горели в полумраке. — Весь рейс, — прошипел он ему прямо в губы, и его дыхание было горячим, быстрым, пахнущим мятой и чем-то тёмным, животным. — Весь рейс, солнышко, я только и думал, где и как я возьму тебя в первый раз здесь. Из какой стены ты будешь выскребать своими ногтями моё имя. И в какое зеркало будешь смотреть, когда я буду входить в тебя. Он не целовал его. Он поглощал. Это был поцелуй-захват, поцелуй-заявление прав, поцелуй-наказание и награда одновременно. Его губы были жёсткими, требовательными, язык — властным, не оставляющим выбора. Его руки не ласкали, а разоружали, сметали преграды. Пуговицы на тонкой льняной рубашке Феликса отлетели с тихим, но отчётливым треском. Шов на дорогих шортах не выдержал одного резкого, точного движения. Одежда падала на тёмный полированный пол бесшумно, как падали последние барьеры. Феликс не сопротивлялся. Он отдавался этому неумолимому потоку, растворялся в нём. Его тело, ещё не очнувшееся от перелёта, уже плавилось от нового, куда более интенсивного и осознанного жара. Он помогал, насколько мог, сбрасывая с себя остатки ткани, пока не остался стоять босиком и абсолютно голым перед своим все ещё одетым альфой, чувствуя, как мурашки бегут по коже от контраста прохладного воздуха и пылающего взгляда. Хёнджин отступил на шаг, его взгляд, тяжёлый, оценивающий, владельческий, медленно, как луч сканера, проплыл по каждому сантиметру обнажённой кожи. Феликс чувствовал, как под этим взглядом загорается каждая клеточка, как соски наливаются и твердеют, привлекая внимание. Затем, не сводя с него глаз, Хёнджин сбросил с себя одежду. И Феликс, как всегда, замер, поражённый. Не просто силой или красотой, а той совершенной, дикой мощью, что исходила от него. Он был как утёс, как скала, и Феликс был готов разбиться о него. — Видишь себя? — спросил Хёнджин, его голос был низким и бархатным, как сама тропическая ночь за огромными окнами. — Видишь в этом зеркале, как твоё тело ждёт меня? Как оно уже дрожит? Он развернул Феликса лицом к огромному, в полный рост, зеркалу в золочёной раме, что висело в прихожей. Их отражение застыло в стекле, сюрреалистичное и невероятно эротичное: хрупкий, бледный, почти сияющий Феликс и мощный, смуглый, как из бронзы, Хёнджин позади. Его руки — тёмные, сильные ленты на светлой, тонкой коже. — Смотри, — приказал альфа, и его руки скользнули вниз, обхватывая бёдра Феликса, пальцы впивались в нежную плоть. — Смотри, как ты весь горишь. Как мурашки бегут по твоей спине только от моего дыхания. Это всё реакция на меня. На твоего альфу. Это — моё. Всё это тело, каждый вздох, каждый стон — мои. Одна рука крепко, почти больно, обхватила Феликса за талию, прижимая его спиной к своей голой, горячей груди. Другая прошла между его ягодиц, нашла вход. Хёнджин не стал искать лубрикант в сумках. Он просто плюнул на пальцы, грубо, по-хозяйски, не отводя взгляда от отражения их лиц в зеркале, и без малейшего предупреждения, одним уверенным движением ввёл один толстый палец внутрь. Феликс вскрикнул, высоко и звонко, его пальцы впились в холодную поверхность зеркала, оставив влажные отпечатки. Было сухо, тесно, больно от внезапности и грубости. Но за острой болью, как всегда, тут же, без промедления, накатила знакомая, пьянящая волна подчинения. Он видел в зеркале своё искажённое наслаждением и шоком лицо, широко открытые, влажные глаза. Видел, как Хёнджин, не сводя с него чёрного, пламенеющего взгляда, работает пальцем внутри него, растягивая, готовя, его собственное лицо оставалось сосредоточенным, почти суровым, лишь лёгкая дрожь в скулах выдавала напряжение. — Мне… больно, — выдохнул Феликс, но это не была просьба остановиться. Это была констатация факта, признание, даже благодарность за эту боль. — Знаю, солнышко, — прошептал Хёнджин ему в самое ухо, и его губы, горячие и мягкие, коснулись мочки, а язык провёл по её контуру. — Знаю. Но ты примешь. Ты примешь всё, что я тебе дам. Всю боль, всё удовольствие. Всё, что есть во мне. Потому что ты создан для этого. Он добавил второй палец, растягивая, и Феликс застонал глубже, откинув голову на могучее, потное плечо альфы. Боль смешалась с пронзительным, почти невыносимым удовольствием, забравшимся куда-то глубоко в живот. Его тело, предательски и прекрасно, начало отвечать, приспосабливаться, выделять собственную смазку. Хёнджин чувствовал это, его низкое, довольное рычание вибрировало у Феликса в костях, наполняло его целиком. Пальцы убрались. На их месте, у самого входа, он почувствовал тупой, твёрдый, неумолимый нажим, от которого перехватило дыхание. Головка его огромного, пульсирующего члена упёрлась в напряжённое, податливое кольцо мышц. — Не отводи глаз, — снова прозвучал приказ, уже без тени нежности, только чистая, сконцентрированная власть. — Смотри в зеркало. Смотри, как я вхожу в тебя. Как я делаю тебя своим. И он вошёл. Не сразу, а медленно, неумолимо, миллиметр за миллиметром, раздвигая изнутри плотную, горячую, сопротивляющуюся плоть. Феликс видел, как его собственное отражение замирает в немом крике, как его рот беззвучно открывается, обнажая ровные зубы, а глаза наполняются слезами, которые скатываются по щекам. Он видел, как за его спиной Хёнджин, стиснув зубы, с сосредоточенным, почти жестоким выражением нечеловеческого наслаждения на прекрасном лице, погружается в него всё глубже и глубже, его мощные бёдра прижимаются к его ягодицам. Это было зрелище невероятной, неприкрытой интимности и абсолютной власти. Его тело, покорное, распахнутое, трепещущее, и тело альфы, захватывающее, покоряющее, заполняющее. Когда Хёнджин был в нём полностью, они оба замерли на мгновение, будто давая Феликсу осознать всю полноту этого проникновения. Он чувствовал каждую пульсацию внутри себя, каждое движение мышц того огромного члена, что теперь был частью его. Он был заполнен до предела, растянут, помечен, присвоен изнутри. — Вся моя, — прохрипел Хёнджин, и его голос был полон такого триумфа, что по коже Феликса пробежали мурашки. — Каждый сантиметр, каждая мысль. Моя. И он начал двигаться. Сначала медленно, почти нежно, вымеряя каждый долгий толчок, каждый медленный уход, заставляя Феликса чувствовать каждую бороздку, каждую прожилку. Феликс не мог оторвать глаз от зеркала. Он видел, как его собственное тело раскачивается в этом неумолимом ритме, как на его тонкой, белой шее напрягаются и выступают жилы, как его собственный, забытый член, твёрдый и отчаянный, подпрыгивает в такт этим влажным, хлюпающим ударам. Он видел лицо Хёнджина — потное, прекрасное в своей первобытной ярости обладания, глаза, прикрытые наполовину, губы, приоткрытые в тихом рычании. Но эта нежность была обманчива. Ритм стал ускоряться, нарастать, как гром. Хёнджин перестал церемониться. Он просто брал. То, что было его. Его руки крепко, до боли, держали Феликса за бёдра, помогая ему насаживаться на каждый новый мощный, вгоняющий до самой глубины, до матки, толчок. Звуки заполнили тихий, роскошный номер: громкие, хлюпающие, влажные звуки их соединения, прерывистое, свистящее дыхание, сдавленные, обрывающиеся стоны Феликса и низкие, животные, похожие на рык горного льва, звуки, вырывавшиеся из груди Хёнджина. — Кончишь для меня? — выдохнул альфа, и одна его рука соскользнула вперёд, грубо, почти оскорбительно ловко, обхватив возбуждённый, протекающий член Феликса. Он стиснул его, начал двигать в такт своим яростным толчкам. — Кончишь, пока я трахаю тебя перед этим зеркалом, чтобы ты видел, какой ты развратный? Какой жаждущий? Чтобы ты видел, как твоё лицо перекашивается от наслаждения, которое даю тебе только я? Этого сочетания было достаточно. Грубые, неловкие движения его руки, глубокие, бьющие прямо в самую чувствительную, спрятанную внутри точку толчки, и этот унизительный, возбуждающий вид их соития в зеркале — всё смешалось в ослепительный, белый взрыв где-то за глазами. Феликс закричал, его тело выгнулось в судорожной дуге, спина образовала идеальную арку, и он кончил, горячие, густые струи били с силой в зеркало, на руку Хёнджина, пачкая стекло белыми, мутными полосами их греха. Внутренние спазмы, судорожные и цепкие, сжали Хёнджина изнутри, как самые тугие тиски. С рыком чистейшего триумфа, альфа вогнал его в зеркало ещё несколько последних, самых глубоких раз, до самого упора, и замер, весь напрягшись, изливаясь внутрь него горячим, густым, бесконечным потоком. Феликс чувствовал каждый мощный выброс, каждую пульсацию, наполняющую его, метящую, заливающую его изнутри своей сущностью. Они так и стояли, пригвождённые к зеркалу и друг к другу этим последним актом обладания, пока их тяжёлое, прерывистое дыхание не перестало вырываться клубами пара на холодное, заляпанное стекло. Потом Хёнджин, с тихим, влажным звуком, вынул себя. Он развернул Феликса, уже не так резко, а с какой-то внезапной, почти ошеломляющей бережностью, и притянул к своей потной, липкой груди, не глядя на беспорядок и следы их страсти. Его руки, теперь снова нежные, ласковые, провели по взмокшей, горячей спине, по дрожащим бокам, смахнули мокрые, слипшиеся волосы со лба Феликса. — Всё хорошо, — прошептал он, его губы, потрескавшиеся от страсти, прикоснулись к макушке. — Всё как должно быть. Ты — моё солнышко. Моё сокровище. И я никому, ты слышишь, никому не отдам тебя. Никогда. Он легко, как пушинку, поднял Феликса на руки, хотя тот был вовсе не так уж мал, и понёс в спальню, к огромной кровати, застеленной белоснежным, пахнущим свежестью бельём. Уложил, прикрыл лёгкой простынёй, сам лёг рядом, притянув к своей груди так, что, казалось, хотел спрятать его внутри себя. За огромными панорамными окнами шумело и пело тропическое море, набегая на белый песок. А они засыпали в тесном, липком, душном сплетении тел и запахов — секса, дорогого мыла, пота и этой абсолютной, безраздельной, довлеющей принадлежности. Отпуск только начинался, и каждая его минута, каждый луч солнца и каждый порыв ветра теперь обещали быть высеченными в память их тел этой всепоглощающей страстью.

***

Утро пришло мягко, разливаясь по комнате золотым светом сквозь полупрозрачные шторы. Феликс проснулся от поцелуев. Не тех, жадных и требовательных, что были ночью, а рассыпанных по его плечу, шее, щеке — лёгких, как прикосновение крыльев. Он открыл глаза и утонул в тёплом, карим, бездонном взгляде Хёнджина. Тот лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него так, будто видел самое великое чудо в своей жизни. — Доброе утро, солнышко, — его голос был хрипловатым от сна, но в нём звучала такая нежность, что у Феликса перехватило дыхание. — Доброе… — голос его сломался, и он смущённо кашлянул, чувствуя, как по щекам разливается жар. Хёнджин улыбнулся той своей особой, чуть кривой улыбкой, которая была только для него. Он протянул палец, провёл им по опухшей, чувствительной нижней губе Феликса. — Болит? Феликс покачал головой, отрицая, но покраснел ещё сильнее. Не болело. Всё тело чувствовало глубокую, приятную, сладкую ломоту, будто после самой изнурительной, но самой лучшей в жизни тренировки. И где-то в самой глубине, в самом нутре… тепло. Стойкое, укоренившееся, живое тепло, как уголёк в пепле. Он был наполнен им. Им и им. Хёнджин наклонился и поцеловал его уже по-настоящему — медленно, сладко, смакуя каждый миллиметр, как гурман смакует редкое вино. Потом отстранился, и в его глазах, ещё мутных от сна, снова мелькнула знакомая, опасная, дико возбуждающая искорка. — Море ждёт. И завтрак на веранде. Но сначала… — он приподнял простыню, его взгляд, тёмный и оценивающий, скользнул вниз по обнажённому телу Феликса, и он удовлетворённо, низко хмыкнул. — Сначала душ. Ты весь в… мне. Я помогу. Он и правда помог. Стоя под тёплыми, почти горячими струями в огромной стеклянной кабине с видом на сад, он вымыл его с головы до ног своими большими, умелыми руками. Мылом с терпким запалом сандала и сладкого апельсина. Вытер насухо огромным, пушистым, как облако, полотенцем, ворс которого приятно щекотал кожу. И всё это время его прикосновения были такими бережными, такими заботливыми, такими ритуальными, что Феликс едва сдерживал дрожь и слезы благодарности, стыда и любви, подступившие к горлу. Завтрак на открытой веранде, под сенью цветущих бугенвиллий, с головокружительным видом на бесконечную лазурь океана, был идиллическим. Хёнджин был снова тем самым Хёнджином — блестящим, остроумным, легким, каким его знали деловые партнёры и друзья. Он рассказывал смешные истории из своих поездок, строил планы на день — дайвинг, сноркелинг, прогулка на катере. Он кормил Феликса кусочками сочного манго и сладкого ананаса прямо с кончиков своих пальцев, и Феликс слизывал сладкий сок, чувствуя, как от этого простого действия по всему телу разливается жар. Ничто не выдавало в нём того первобытного, яростного альфу, что хозяйничал в этом доме прошлой ночью. Кроме одного. Кроме того, как его тёплый, спокойный взгляд, блуждавший по океану, вдруг возвращался к Феликсу, становился пристальным, тёмным, тяжёлым, как свинец, и полным немого, но абсолютно понятного обещания. Обещания, что ночь вернётся. Что тени в этом доме ещё не раз станут свидетелями их тайн. Что зеркала ещё запомнят их отражения. И Феликс, откусывая кусочек манго и чувствуя на губах сладость фрукта и соль пальцев мужа, понимал — он не просто в отпуске в тропическом раю. Он дома. Потому что дом — это не место. Это человек. Это там, где Хёнджин. Где его любовь была и нежным утренним солнцем, и всепоглощающей, сметающей всё на своём пути ночной грозой. И он, его омега, его солнышко, сгорал от нетерпения и сладкого страха познать и то, и другое. Снова и снова. До самого конца.