Every Breath You Take

К пяти годам Ким Сынмин понял, что его жизнь не будет похожа на жизнь других детей. В те же пять лет стало ясно, что она, возможно, не будет похожа и на жизнь взрослых людей. С самых ранних лет было очевидно, что он куда более хрупкий ребёнок, нежели его сверстники: он постоянно падал в обморок, вечно страдал от одышки, был слишком слаб для уроков физкультуры и слишком мал для мира, который норовил поглотить его целиком. Когда ему было два года, жизнь Кима Сынмина превратилась в проверку на удачу. Врачи объявили диагноз, название которого в ту пору было для него слишком длинным и непонятным. Идиопатический лёгочный фиброз. Всё, что он мог в тот момент, — это, сидя на неудобных больничных креслах и заходясь в приступе кашля каждые десять минут, смотреть на заплаканное лицо своей матери и отчаяние в глазах отца. Он покинул ту больницу лишь для того, чтобы возвращаться в неё снова и снова на протяжении последующих пятнадцати лет. Сынмин оказался редким случаем — тем, кто легко поддавался лечению и опровергал первоначальные прогнозы скорой смерти, нависавшие над его жизнью. Когда врачи впервые заговорили с родителями, Сынмин понял, что проживёт до шести лет, затем срок продлили до восьми; к десяти годам они просто перестали произносить эту дату в его присутствии. Тем не менее, к своим семнадцати годам, Сынмин привык проводить месяцы в белой палате, которую постепенно обустроил под своё личное пространство. Он готовился провести там ещё один месяц из-за вирусных обострений, которые всегда набирали силу с приходом зимних холодов. — Мне так жаль, чагия. Я могу отменить поездку и остаться здесь с тобой… — взволнованно говорит его мать, укладывая чемодан с одеждой сына на верхнюю полку шкафа. — Омма, — мягко останавливает её Сынмин, глядя тем спокойным, отработанным взглядом, который он научился применять, чтобы успокоить женщину. — Хальмони сейчас нужна компания. Всё в порядке. Следующей зимой я обязательно поеду с тобой и аппой, обещаю. Возможно, ему не следовало давать таких обещаний человеку, который знает его лучше всех на свете — и которому также известен новый срок, отведённый ему врачами. Год, максимум. Это наш окончательный прогноз. Эти слова прозвучали шесть месяцев назад, когда на дворе ещё стояло лето и Сынмин не так сильно тревожился из-за снега. Он даже не хочет представлять, что будет, когда выпадет первый снег. — Конечно, так и будет, я знаю, — отвечает мать. Он чувствует, что она сдерживает слёзы, как делает это с тех самых пор, как ему исполнилось пять. Сынмин давно понял: для неё не показывать свою слабость перед сыном — синоним силы. Но для него это лишь самообман, ведь он слишком много раз слышал, как она плачет, думая, что мальчик уже спит. — Давай, тебе пора идти. Ты же знаешь, аппа терпеть не может, когда ты опаздываешь, — торопит он женщину. Мать наспех обнимает его, посылает воздушный поцелуй и, нерешительно замешкавшись в дверях, наконец выходит из палаты, оставляя Сынмина наедине со своими мыслями. Всё в порядке, это не в первый раз, — мысленно повторяет себе Сынмин, оглядывая комнату, в которой провёл больше времени, чем за её пределами — в отличие от остальных людей, тех, кто живёт обычной жизнью и может спокойно дышать, не чувствуя камня в лёгких. Эта мысль заставляет его по привычке приложить руку к груди, просто чтобы ощутить, как под ладонью чуть приподнимается и опускается рёберная клетка. Он всё ещё здесь. Всё ещё дышит. Впрочем, больница не была таким уж плохим местом. В конце концов, медсёстры были добры к нему и даже клали на поднос дополнительную порцию фруктового желе. Стационарное отделение почти на сто процентов состояло из пожилых женщин и людей куда старше Сынмина, поэтому единственным его развлечением оставалось наблюдение за жизнью психиатрического крыла, расположенного по соседству на этом же этаже. — Всё в порядке, Сынмин-щи? — раздаётся из двери спокойный голос медсестры, давно знакомой с его привычкой погружаться в свои мысли. — Всё хорошо, Сумин-нуна. Сынмин оборачивается к ней с лёгкой, привычной улыбкой и садится на кровать, подставляя руку, чтобы медсестра могла ввести антибиотики. Укол в вену давно перестал быть для него проблемой. Это вошло в привычку. — Не грусти из-за медицинских прогнозов, — словно читая его мысли, говорит Сумин, и на её губах появляется мягкая улыбка. — Это всего лишь предположения врачей. Не забывай, что ты — очень перспективный кандидат для трансплантации. Она пытается подбодрить парня, но Сынмин знает, как редко можно найти подходящую пару лёгких, совместимых с его организмом. — Разумеется, нуна, вы правы, — вежливо соглашается он, потому что, очевидно, не посмел бы возразить старшей медсестре с многолетним опытом работы, даже если бы сильно захотел. Сумин заканчивает перевязку и установку капельницы в сосредоточенном, почти механическом молчании и, когда всё готово, отходит, оставляя его наедине с назальным катетером — устройством, которое Сынмин ненавидел использовать больше всего. Даже если бы весь кислород мира закончился, он всё равно не показал бы, что нуждается в помощи, чтобы дышать. — Давай, надевай, — почти по-матерински напутствует его медсестра перед уходом. — С твоими участившимися приступами это необходимо. Сынмин, скрепя сердце, натягивает трубку за уши и вставляет шланги в ноздри. Кислород теперь мощнее растекается по его телу. Он размышляет, когда же сможет дышать так же свободно — без помощи лекарств или больниц, которые обеспечивают его тело тем, что оно, по природе своей, должно уметь делать самостоятельно. Несколько минут в одиночестве быстро навевают на него тоску, поэтому Сынмин, прихватив кислородный баллон, свитер, болтающийся на его худом теле, и желание заняться чем угодно, лишь бы не лежать в постели, решает пройтись по больничным коридорам, чтобы поболтать с бабушками, которые лежат в палатах неподалёку. Они неизменно добры к нему, всегда приглашают на послеобеденные сеансы вязания крючком, но Сынмин вежливо отказывается: он знает, что если приступ начнётся на расстоянии менее пяти шагов от кого-либо, это может обернуться серьёзными проблемами, а ему не хотелось бы подвергать пожилых женщин лишнему стрессу. Спустя несколько минут неспешной прогулки, перебросившись парой слов со знакомыми медсёстрами, Сынмин неожиданно оказывается на этаже роддома. Он и сам не понимает, как сюда попал, но этот путь отпечатался в его памяти с тринадцати лет, когда он впервые пришёл посмотреть на недоношенных младенцев. Есть что-то философское в том, чтобы наблюдать за этими крошечными существами, отчаянно борющимися за свою жизнь: одним удаётся отвоевать право на существование, другие же навсегда остаются лишь памятью у пустующей кроватки. — Они похожи на коленки, не находишь? Позади него раздаётся мужской голос, и Сынмин вздрагивает, мгновенно отступая на безопасное, как ему кажется, расстояние.  — Ого, я тебя так сильно напугал? Незнакомец смеётся, будто искренне удивлён его реакцией. — Не стоит подходить к незнакомцам в больнице. Вы же не знаете, какие болезни они могут переносить, — хмурится Сынмин. — И мы с вами не знакомы, поэтому не подходите так близко. — О, об этом можешь не беспокоиться, моя болезнь не заразна, — парень пониже ростом показывает браслет, свидетельствующий, что он пациент психиатрического отделения. — Я чист, — шутит он. — Но я — нет, поэтому ради вашей же безопасности, держитесь на расстоянии пяти шагов, — настаивает Сынмин, скрещивая руки на груди. — Я думал, ты уже понял, что я безрассуден, раз показал тебе это, — незнакомец снова указывает на браслет. — Зачем ты навещаешь родильное отделение? Один из этих малышей твой? — Вы не можете хотя бы пять минут поговорить серьёзно? — огрызается Сынмин, уже раздражённый этим странным посетителем из психиатрии. — Можете спокойно наслаждаться визитом, я уже ухожу. — Нет, нет, стой! Я прекращу. Пожалуйста, позволь мне составить тебе компанию. Темноволосый парень улыбается и снова пытается приблизиться к Сынмину, но тот пресекает его попытку. — Не подходи ближе, — произносит он ледяным тоном. — Ладно, пять шагов или как там… — незнакомец вздыхает, и, кажется, только сейчас вспоминает, с чего следовало начать. — Ах, чёрт! Я же не представился, да? Я Ли Минхо. А ты, пять шагов, у тебя есть имя? — Ким Сынмин. — Ух, коротко и ясно. Люблю прямолинейных парней. Минхо усмехается, прислоняясь к перилам у смотрового окна, и ещё раз оглядывает комнату, полную новорождённых.  — Чёрт, они действительно похожи на коленки. Ли Минхо — странный парень, думает Сынмин. Как можно уходить от стольких тем, чтобы в итоге вернуться к той, с которой начал? — У тебя определённо есть характер, — срывается с губ Сынмина. Он не собирался ничего говорить, однако его язык оказался быстрее мыслей. — Ха, его бы не было, если бы я не застрял здесь, — Минхо издаёт сухой смешок. — Хотя ты похож на того, кому нравятся парни с характером. Парни? С чего он это взял? Неужели это настолько заметно? — Что ж, — произносит Сынмин, стараясь не выглядеть слишком смущённым от того, что такая личная информация неожиданно стала достоянием общественности. — Было приятно познакомиться, Минхо-щи. Увидимся. Он уже наполовину разворачивается, чтобы сбежать от этой неловкой ситуации, когда слышит, что говорит темноволосый парень вслед его прощанию. Несколько минут у дверей палаты, проведённые в попытках отдышаться, позволяют ему прийти в себя после небольшого побега от Ли Минхо. Но это мало что меняет. Минхо, судя по всему, находится всего в нескольких метрах от него, на другом конце этажа, так что можно было почти со стопроцентной уверенностью сказать, что они ещё не раз пересекутся, и не только в родильном отделении, но и в коридорах между процедурами или прогулками. Однако теперь, когда он наконец останавливается, чтобы перевести дыхание, его накрывает новый вал мыслей. А почему, собственно, Минхо госпитализирован? Он пытался что-то сделать с собой? Он опасен? Может, он какой-то психопат, который выслеживает своих жертв прямо в больничных стенах? Новые лекарства, по-видимому, начали сказываться на рассудке. Лёжа в постели под монотонное тиканье аппаратов, отсчитывающих ритм его дыхания, и мягкий стук капель из внутривенной системы, Сынмин снова погружается в привычный водоворот мыслей. Существует ли мир, в котором ему не нужны эти пресловутые пять шагов, чтобы жить среди людей? В какой-нибудь другой, далёкой вселенной может ли он позволить себе обнять, прикоснуться или даже поцеловать кого-то? Под воздействием накатывающей дремоты он представляет, как подбегает к человеку и обнимает его изо всех сил — так крепко, как только позволят его худые руки.

***

Сынмин просыпается, чувствуя себя не намного лучше. На самом деле, ему становится только хуже. За ночь кашель усилился, и теперь, утром, его синюшные губы едва шевелятся, пока он нажимает на красную кнопку, чтобы вызвать дежурную медсестру или врача. Кислородная маска помогает затуманенному зрению проясниться, но так или иначе приковывает его к постели, лишая возможности передвигаться или выходить в коридор. По крайней мере, сегодня шанс столкнуться с Ли Минхо равен нулю. В день, когда ему нужны отдых и покой, а не странные разговоры. — Сегодня один парень из психиатрического отделения спрашивал о тебе, — сообщает медсестра, поправляя капельницу на его руке, словно речь идёт о чём-то совершенно обыденном. — Ли, кажется? Что-то вроде того. Узнал, что ты сегодня на постельном режиме, и оставил записку. Думаю, у тебя наконец-то появится друг, Сынмин. Сынмин определённо находится под сильным воздействием препаратов, чтобы что-то связно ответить, поэтому лишь удивлённо смотрит на Сумин, тщетно пытаясь выдать саркастическую реакцию, и наблюдает, как старшая женщина кладёт упомянутую записку на тумбочку рядом с кроватью. — Отдыхай сейчас, о мальчиках подумаешь потом, — мягко предупреждает она, слегка отряхивая халат. — Спи, Сынмин. Тебе нужно копить силы для трансплантации. Как будто это когда-нибудь случится, — думает он, но не произносит вслух. Оставшаяся часть утра и начало дня проходят в коротких, прерывистых снах, от которых у Сынмина при пробуждении кружится голова.  Почему ему снится Ли Минхо, из всех людей на свете? Почему этот странный и бесцеремонный пациент из соседнего отделения так прочно засел в мыслях после одной-единственной встречи? И почему именно он, среди всех людей в мире — или хотя бы в этой сеульской больнице, — проявил к Ким Сынмину достаточно интереса, чтобы передавать записки через медсестру, словно они первокурсники в колледже? Когда у Сынмина наконец появляются силы снять маску, он берёт с тумбочки небольшой сложенный листок. «Привет, пять шагов! Слышал, ты сегодня на постельном режиме. Я пошёл в родильное отделение, в надежде встретить тебя, но в итоге простоял там один достаточно долгое время. Постарайся восстановиться в ближайшие несколько дней, хорошо? Мне понравилось с тобой разговаривать. Вот рисунок, чтобы составить тебе компанию, раз уж ты, по-видимому, находишься на карантине в этой палате. Подпись: Минхо-хён (ты выглядишь моложе, так что я просто предположил)». В конце письма красуется ужасный, по мнению Сынмина, рисунок. Рядом с краем листа выведено небольшое имя «Джурыми», будто дать этому нелепому существу название могло сделать его вид хоть немного терпимее. И хотя Сынмин шокирован наглостью Минхо, — как из-за самопровозглашённого статуса «хёна», так и из-за самой отправки этой записки, — он не смог сдержать короткий, тихий смешок. Не такой, чтобы украсть и без того скудный воздух из его лёгких, но всё же смешок. Ли Минхо — странный парень. Если раньше это было лишь предположение, то теперь Ким Сынмин в этом уверен.

***

Последующие несколько дней пролетают незаметно, и парень не может понять — то ли это из-за лекарств, погружающих его в глубокий сон, то ли из-за странного внутреннего волнения перед возможной встречей с Минхо. Не то чтобы он умирал от желания его увидеть, дело было вовсе не в этом. Просто… ему хотелось вновь поговорить с ним, попытаться вывести из себя так же, как это получилось у Минхо при их первой встрече. Когда у него наконец хватает сил снова подниматься и покидать палату, первой остановкой в путешествии Сынмина становится пост медсестёр, чтобы узнать о своих процедурах и о дальнейшей возможности покидать этаж. И он действительно был готов назвать это путешествием: с кислородным баллоном и капельницей на стойке он чувствовал себя готовым к чему угодно, кроме выхода на улицу. Там холод наверняка сковал бы его лёгкие в одно мгновение. Первый снег может пойти в любой момент, и Сынмин солгал бы, если б сказал, что не боится, как бы эта зима не стала для него последней. Обсуждая с медсестрой планы на день, Сынмин почти физически начинает ощущать чьё-то присутствие. Ему даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это, — все инстинкты кричат, что это Ли Минхо направляется к нему. — Принцесса покинула свою башню! — раздаётся достаточно громко, чтобы молодая медсестра бросила на говорящего осуждающий взгляд, от которого он моментально притих. — Как прошли дни в бегстве от своего принца? — Если под принцем ты имеешь в виду себя, то знай: эта принцесса прекрасно обходится и без него. — Так ты признаешь, что ты принцесса?  На лице Минхо впервые появляется эта надменная улыбка, и Сынмин клянётся всеми святыми, что прибьёт этого парня. — Я никогда такого не говорил. — Говорил, да. Ты только что признал, что ты маленькая принцесса. Ухмылка Минхо, казалось, только росла, пока он понимал, что снова действует Сынмину на нервы. — Ну, Минхо-хён, если ты вообще старше, как утверждаешь, — насмешливо произносит Сынмин, — что даёт тебе право слать записочки в мою палату, пока я нахожусь на постельном режиме?  Он скрещивает руки на груди, а Минхо делает вид, что обиделся.  — Хочешь сказать, тебе не было приятно получить маленький подарочек от такого красавчика, как я? Он посмеивается, посылая Сынмину воздушный поцелуй, который тот притворно размазывает по столу, заставляя темноволосого парня надуться. — Твой Джурыми был менее уродлив, чем ты, — заявляет Сынмин, и впервые самодовольная улыбка появляется на его собственном лице, в то время как Минхо смотрит на него с искренне оскорблённым видом. — Не смей так говорить о нём! Это был великолепный рисунок! — Ну, для человека с проблемами зрения — безусловно, — фыркает Сынмин.  О, как же приятно было его дразнить! Теперь губы Минхо надуты уже по-настоящему, и, присмотревшись, Сынмин замечает лёгкие синяки под глазами и тонкие трещинки на его губах. Для человека, который, судя по всему, здоров, Минхо действительно должен был лучше о себе заботиться. — Тебе и правда стоит научиться уважать старших. В следующий раз я даже записку тебе не пришлю. — А что доказывает, что ты старше? Ты так и не сказал, сколько тебе лет. — Что ж, если только Его Величеству не больше двадцати, то я старше. Мне девятнадцать, — шутит он, скрестив руки на груди, словно обиженный ребёнок. Вау. Выходит, он и правда не врал. — Проклятье, а я-то думал, что ты пятнадцатилетний сопляк, который строит из себя взрослого. Мне всего семнадцать, — признаётся Сынмин, теперь уже раздосадованный тем, что проиграл эту незримую битву. — Семнадцать?! — Минхо выглядит шокированным. — Что делает семнадцатилетний в больничной палате? О, это был тонкий лёд для Сынмина. Он никак не ожидал, что ему придётся объяснять историю всей своей жизни «незнакомцу» посреди поста медсестёр. — Да… ну, всё сложно, — отвечает он, отводя взгляд от парня постарше, что лишь разжигает любопытство Минхо. — Что? Только не говори, что у тебя какая-то супер-редкая болезнь, превращающая тебя в зомби по ночам. Он говорит это явно шутя, но Сынмин не смеётся. — Лёгочный фиброз. Врачи дали мне год жизни, максимум. Он выпаливает всё разом, с трудом сдерживая слёзы, впервые произнося это вслух перед человеком, не являющимся медицинским работником. Теперь даже Ли Минхо не смеётся. — Ох... чёрт, Ким, прости… — он обрывает себя на полуслове. — Я вечно всё порчу. Моя вина, правда, извини, — Минхо издаёт смущённый, нервный смешок. От этого ситуация становится ещё более неловкой. — Давай уйдём отсюда, — говорит Сынмин, начиная двигаться вперёд, не прикасаясь к Минхо, просто прокладывая себе путь и изо всех сил стараясь не расплакаться посреди белых, слишком ярких коридоров, которые наверняка выдадут его покрасневшее, опухшее лицо. Минхо молча следует за ним, уже догадываясь, куда они направляются. — Слушай, если ты хочешь в роддом, думаю, там есть люди... — Мы идём не туда, — резко обрывает его Сынмин, останавливаясь перед лифтами. — Я еду в этом, ты — в другом. Нажми на пятый этаж. Пятый этаж? Почему именно туда? Там же только бассейн, который использовали для редких занятий по аквааэробике. Как, чёрт возьми, они туда попадут? Но что ж, Минхо уже достаточно напортачил за короткое время и не хотел наказывать себя ещё больше, чем уже предстоит. — Ладно, если принцесса приказывает. Увидимся там. На этот раз Ли старается убрать из голоса саркастичные или насмешливые нотки, что, кажется, не особо получается, ведь хмурое выражение на лице Сынмина так и не меняется. Наконец разминувшись в лифтах, Сынмин тихонько всхлипывает, изо всех сил стараясь не шмыгать носом и быстро смахивая слёзы, которые слегка выступили в уголках глаз. Подъём на этаж с бассейном происходит слишком быстро для его нынешнего состояния, поэтому Сынмин из последних сил старается выглядеть спокойным и не быть на грани нервного срыва, если только не позволит себе думать слишком много. Когда двери лифта открываются на нужном этаже, Минхо уже ждёт его, соблюдая положенную дистанцию в пять шагов. Он выглядит слегка уставшим и дышит слишком часто для человека, который, по идее, должен был подниматься на лифте. Сынмину достаточно лишь слегка приподнять бровь, чтобы Минхо начал оправдываться почти лихорадочно и без пауз. — Я... я поднялся по лестнице, а потом пробежался, чтобы успеть сюда раньше тебя и... — он останавливается на секунду, чтобы перевести дух, и опирается руками о колени, — ...и ждать тебя здесь. — Не трать силы на глупые соревнования, — говорит Сынмин, всё ещё расстроенный из-за вынужденного признания в стационаре. — Это не соревнование! — Минхо тяжело дышит. — Я просто хотел прийти первым и открыть тебе дверь... как маленькое извинение... — пытается объяснить парень, но когда он тянет на себя стеклянную дверь, та лишь гремит на запоре. — Я... ну... я не знаю, как её открыть, но важен же сам жест, так ведь, принцесса?  Минхо выдаёт кривую улыбку, словно испытывая на прочность границы их отношений. Младший ничего не отвечает, лишь выдыхает так, что это звучит почти как сдавленный смешок — по крайней мере, для ушей Минхо. — Попасть внутрь можно не через эту дверь. Да ладно, ты даже не даёшь мне объяснить, — отвечает блондин, направляясь к старой подсобке поодаль от бассейна. — Я как-то раз выяснил, что этим местом уже давно никто не пользуется, — начинает пояснять Сынмин, доставая из сумки маску и перчатки и прикрывая ими рот и руки, прежде чем взяться за ручку. — Это старое и пыльное помещение; здесь хранят сломанное оборудование для обслуживания, но раньше, должно быть, оно использовалось иначе, поэтому тут есть дверь и… — Ты взломал доступ в зону бассейна? — перебивает его Минхо, выражая своим тоном смесь удивления и веселья. — Ким Сынмин, ты маленький правонарушитель, — шутит он. — Пять минут назад я ещё был принцессой. — Это было до того, как я узнал, что ты взламываешь двери ради развлечения. Минхо улыбается, явно довольный тем, что им удалось вернуться к привычным поддразниваниям. — Давай уже, Минхо-хён. И Ли Минхо — очень странный парень, раз слушается человека, которого знает всего полторы недели. Он терпеливо ждёт, пока Сынмин отойдёт на безопасное расстояние, прежде чем подойти, а затем стоит у двери, наблюдая, как младший справляется с замком меньше чем за полминуты. Сколько же дверей этот парень уже взломал? Минхо начинает волноваться. — Я не вор или что-то в этом роде, — говорит Сынмин, будто читает его мысли, даже стоя спиной к старшему. — Просто у меня было много свободного времени на просмотр YouTube в больнице. — Как долго ты уже здесь лежишь? — спрашивает Минхо, не успев даже обдумать вопрос. Сынмин замирает. Он не отвечает сразу, просто открывает дверь и заходит внутрь. В помещении влажно и довольно тепло, что совсем не вяжется с серым небом за окнами. Но это всё же лучше, чем ощущать на щеках ледяной ветер, решает Минхо. — Эй, прости, не обязательно отвечать... Но младший его перебивает. — Я хожу сюда с двух лет, — начинает Сынмин, снимая обувь и отставляя её подальше от края. — Тогда мне и поставили диагноз. С тех пор я провожу в больнице как минимум по три месяца в году. Он закатывает штанины и садится на край бассейна, жестом приглашая Минхо занять место на подходящем от себя расстоянии.  — В этот раз я останусь здесь до конца зимы, так что пропущу вступительные экзамены. Я почти не представляю, как смогу жить вне этих стен, — он замолкает, глядя на баллон с кислородом. Перчатки и маска уже сняты и лежат в углу рядом с обувью. — Мне страшно. — Чего ты боишься? — осмеливается спросить Минхо, хотя ему кажется, что он уже знает ответ. — Что на этот раз они окажутся правы, — говорит Сынмин, и темноволосый парень понимает, что речь о врачах. — Прошло уже полгода с тех пор, как они сказали, что мне осталось двенадцать месяцев. К концу курса лечения будет девять. По их словам, я умру в апреле. Младший произносит эту новость легко, словно сообщает о чём-то само собой разумеющемся. — А если этого не случится? — Что? — А если этого не случится? — повторяет Минхо. — Что гарантирует, что врачи на этот раз правы? То, что они дают прогнозы, ещё не значит, что они сбудутся. Медицина сплошь и рядом ошибается. — Почему ты вдруг задаёшь мне такие вопросы? — Потому что я хочу узнать о тебе больше, Ким Сынмин. Хочу понять, кто ты помимо больных лёгких и по-настоящему острого сарказма. Эти слова почти заставляют блондина рассмеяться, но он сдерживается. — Во мне и нет ничего особенного. Мне нравится петь, нравятся собаки. Если бы у меня была возможность, я бы завёл себе золотистого ретривера — пушистого, огромного и игривого. Я бы назвал его Дэнмо. Ещё я хотел бы поехать учиться за границу, уехать из страны и просто попытаться жить обычной жизнью, день за днём. Может, подышать новым воздухом. — Думаешь, новый воздух пошёл бы тебе на пользу? — спрашивает старший, незаметно для себя приближаясь на сантиметр. — Если только это не такой противный холод, как здесь, то, наверное, да. — А я бы поехал в Норвегию, — добавляет Минхо. — Правда? А что там? Всё, что Сынмин знает о Норвегии, сводится к странной еде и ещё более странным названиям. Но Ли Минхо — странный человек, возможно, не в том плохом смысле, в каком Сынмин думал изначально, но всё же Норвегия ему подходит. — Не знаю, просто помню, как читал в журнале, что Норвегия — хорошая страна для жизни и там очень качественное образование. Может, ты мог бы изучать там музыку. Минхо говорит это, улыбаясь как-то по-особенному — так, что Сынмин до сих пор не может описать. — А ты? Кто такой Ли Минхо помимо этого сумасшедшего браслета и сомнительного чувства юмора?  Теперь блондин переводит тему на старшего парня, и тот вдруг выпрямляет спину и меняет тон голоса. — Эта история для другого дня, когда мы найдём место, где буду говорить я. Этот бассейн — твой, так что сегодня всё только о тебе, принцесса. Его голос по-прежнему мягок, но вокруг него витает такая тайна, которую Сынмин не может не почувствовать и которую ему отчаянно хочется разгадать. Весь вечер они проводят в разговорах, болтая ногами в воде и делясь различными историями — ну, по большей части делится Сынмин. Он рассказывает о своей семье, о том, как хочет ещё раз увидеть бабушку, как скучает по своей комнате и книгам, как мечтает увидеть первый снег в году, не боясь потом провести ночь, подключённым к аппаратам жизнеобеспечение и лекарствам, от которых большую часть времени клонит в сон. — А что, если я покажу тебе первый снег? — говорит Минхо, прерывая монолог Сынмина. — Что? Ты совсем с ума сошёл? Мы не можем просто так взять и уйти из больницы. — Нет, нет! Послушай, ты не единственный, кто знает потайные места в этих стенах, Ким Сынмин, — его взгляд становится игривым. — Я знаю, как попасть на крышу. Мы можем пойти туда. Ты укутаешься в свою пушистую одежду и маску, и мы сможем вместе увидеть первый снег, не чувствуя себя запертыми в этой больнице. После данных слов повисает долгая пауза, словно Сынмин взвешивает все возможные последствия этой безумной идеи. И хотя все его инстинкты и страхи кричат «нет»… сама мысль больше не кажется ему такой уж ужасной. — Во-первых, — начинает он, указывая на Минхо пальцем. — Моя одежда не пушистая, она удобная. — Мне кажется, пушистая. Она почти делает тебя похожим на щенка, — Минхо улыбается, упираясь подбородком в колени. — Думаю, щеночек тебе подходит больше, чем принцесса. — Обязательно нужно портить момент? Сынмин закатывает, хотя внутри нет и капли раздражения, одна лишь наигранность. — Ким Сынмин, у тебя ужасное чувство юмора! — восклицает Минхо, изображая театральную обиду в голосе. — А у тебя, Ли Минхо, шутки слишком плохи, чтобы считаться юмором. Старший заливается смехом, громким и таким заразительным, что Сынмин невольно улыбается в ответ. Ли Минхо, может, и странный парень, но и Сынмин не самый нормальный пациент в этой больнице. Так они и проводят остаток вечера: разговаривают, смеются и просто находятся рядом. На мгновение они становятся двумя обычными подростками, болтающими об абсолютно обычных вещах. Сынмину нравится это чувство. — Эй… но если серьёзно, нам пора. Уже поздно, — говорит он, переводя дух и наблюдая, как Минхо наконец перестаёт хохотать над той дурацкой шуткой, которую сам только что и рассказал. — Ах, как жаль, а я только начал наслаждаться твоим обществом, — подшучивает он, но тут же встаёт и тянется за обувью. — Ладно, пошли, щеночек, показывай дорогу. — Тебе бы лучше перестать использовать это прозвище, пока я не попросил медсестру перепутать твои лекарства, — произносит Сынмин с фальшивой угрозой в голосе. — Пожалуйста, с удовольствием посмотрю, как ты это сделаешь, — парирует Минхо, стоя чуть ближе, чем положено. Ближе, чем на пять шагов. Но Сынмин не поправляет его и не отдаляется. Если Ли Минхо может время от времени заставлять его чувствовать себя обычным подростком, то, возможно, он может позволить ему быть чуть ближе. Ближе, чем на пять шагов. Даже ещё ближе, если бы Сынмин решился сказать вслух то, о чём думает. Но он не говорит, потому что эта мысль предназначена только для него одного.

***

Последующие недели пролетают почти незаметно — в череде переданных записок и случайных встреч в укромных уголках больницы. Мало-помалу Сынмин начинает просыпаться с мыслью о том, чтобы увидеть Минхо, и засыпает, вспоминая минуты, проведённые вместе. Минхо же начинает раскрываться всё больше, рассказывая о своих друзьях, и особенно о Хан Джисоне — настолько интригующей и интересной личности, что даже Сынмину кажется, будто он хотел бы когда-нибудь с ним познакомиться. Сумин также начинает замечать перемены в его поведении. — Ты стал очень близок с тем парнем Ли, — как-то раз подмечает женщина, меняя катетер у него на руке. — Твоя палата скоро превратиться в гору макулатуры от всех записок, что вы отправляете друг другу, — шутит она. — Минхо-хён любит общаться через записки. Сынмин отвечает достаточно просто, не вдаваясь в подробности, но медсестра улавливает лёгкую улыбку, тронувшую его губы.  — Мы просто друзья, — добавляет он, возможно, слишком поспешно для того, кто пытается казаться равнодушным. — Конечно, просто друзья, Сынмин, — говорит Сумин, и на этом её комментарии заканчиваются. — Я просто рада, что у тебя наконец-то появился ровесник для общения. И, кажется, этот Ли тоже идёт на поправку.  На поправку? Что она имеет в виду? — Что ты имеешь в виду, нуна? — спрашивает Сынмин, искренне озадаченный. — О, ты не знаешь? — теперь уже она выглядит удивлённой. — Что ж, не мне рассказывать об этом, но тебе стоит узнать, почему он лежит в психиатрическом отделении. Конечно, Сынмин задумывался об этом. Но Минхо всегда такой жизнерадостный, такой улыбчивый рядом с ним, что младший никогда не решался заглянуть за эту грань. — Ты думаешь, у него…? — начинает он, но Сумин осторожно его прерывает. — Не мне рассказывать тебе об этом. Может, спросишь его сам, раз уж вы друзья, — она выделяет последнее слово и произносит его таким тоном, будто знает куда больше, чем показывает. — Прошёл уже месяц с тех пор, как ты здесь и общаешься с ним. Думаю, пора тебе узнать о Ли побольше. Она уходит, как только заканчивает фиксировать повязку на руке Сынмина, оставляя его наедине с нахлынувшими мыслями. Через три дня должен выпасть первый снег, и они с Минхо снова останутся наедине, чтобы поговорить обо всём, что скрывают от мира. Так что, возможно, это и правда хорошая мысль — наконец выяснить, почему Ли Минхо тоже так долго находится в этой больнице.

***

Следующие три дня проходят в раздумьях о том, как бы начать этот разговор или как правильно одеться, чтобы ни один холодный поток воздуха не спровоцировал болезнь Сынмина. Он даже немного избегает встреч с Минхо, чтобы случайно не проговориться раньше времени. И вот, когда наступает день, в который синоптики сообщают о первом снеге в году, Ким Сынмин готов узнать всё, что хочет, о Ли Минхо — если, конечно, хватит смелости спросить. Он находится у поста медсестёр, когда замечает Минхо, идущего по коридору. Издалека тот выглядит немного странно — будто пережил самую тяжелую ночь в своей жизни. Внезапный стыд за игнорирование парня в течение последних нескольких дней накатывает на Сынмина разом, и, хотя ему отчаянно хочется провалиться сквозь землю, он собирает всё своё мужество и подходит к Минхо. — …Привет, Минхо-хён, — говорит он, стараясь привлечь внимание парня на допустимом расстоянии.  Когда старший оборачивается, подозрение, что у него, вероятно, была не самая лучшая ночь, подтверждается, потому что даже с пяти шагов Сынмин видит, как тёмные круги, прежде лишь слегка намечавшиеся, теперь глубоко запали под его карими глазами.  — Ты в порядке? — Щеночек! — и словно бы он не выглядел как человек, испытывающий сильное похмелье, Минхо произносит это невероятно бодрым тоном. — Я уж думал, ты отказался от наших планов на вечер, — говорит он, делая преувеличенно обиженную гримасу своими потрескавшимися губами. — Нет! Конечно нет... — смущённо отвечает Сынмин, теребя пальцами край своего самого толстого свитера. — Я как раз собирался предложить тебе немного прогуляться... ещё рановато для прогнозируемого снегопада, но... хочешь пройтись? — Ты приглашаешь меня на свидание до нашего запланированного свидания, Ким Сынмин?  Минхо прислоняется к стене, и на его губах появляется та самая надменная улыбка, которую он использует только чтобы поддразнить блондина. Вот он — Ли Минхо, которого знает Сынмин. — Что? Нет! Конечно нет… Я просто говорю, что… — он запинается, чувствуя, как краснеет его лицо, и находится в абсолютной уверенности, что Минхо наслаждается этим зрелищем. — Знаешь что, забудь, встретимся у... — Я просто шучу, щеночек. Конечно, давай прогуляемся, — улыбка на его лице становится мягче. — Пойдёшь со мной? И кто такой Ким Сынмин, чтобы отказываться. Они идут по больнице, как будто это совершенно приемлемое место для прогулки. Останавливаются посмотреть на новорождённых младенцев в родильном отделении, и Минхо продолжает настаивать, что они похожи на коленки. И ведь с определённого ракурса Сынмин действительно с ним согласен. Но признаться в этом вслух? Ни за что. — Эй, уже почти шесть, — замечает Минхо, когда они проходят мимо часов на главной стойке регистрации. — Хочешь уже подняться? Чёрт. Столько времени прогуливаясь и разговаривая, Сынмин так и не смог спросить Минхо ни о чём, что не касалось бы его самого. — Конечно, пойдём, пока нас не заметили, — шутит он, направляясь к лифту. — Ты… хочешь подняться со мной? Я всё равно надену маску. Что-то в глазах Минхо будто вспыхивает, когда Сынмин приглашает его в лифт. Он быстро подходит ближе, но держится на максимальном расстоянии, которое позволяет сохранить эта металлическая коробка. — Я чувствую себя так близко к тебе, словно мы держимся за руки! — говорит он тем чрезмерно бодрым тоном, от которого Сынмин думает, что щенок здесь на самом деле — Минхо. Подъём проходит спокойно. Они выходят на этаже с бассейном, чтобы по лестнице подняться на крышу больницы. Обычно это место запрещено для пациентов, но, честно говоря, что они им сделают? Арестуют? — Ух! Здесь и правда очень холодно! — говорит Минхо, когда ледяной воздух бьёт в лица обоих парней. — Тебе не нужно ещё одно пальто? Я могу отдать своё, если замёрзнешь. — Нет, всё в порядке, спасибо, хён, — отвечает Сынмин, засовывая руки в карманы в тщетной попытке согреть их. Сегодня он не взял с собой перчатки, только маску из-за ветра. — Как думаешь, снег скоро пойдёт? — Ким Сынмин, мы ещё толком не начали, а ты уже хочешь закончить? Почему ты такой нетерпеливый? — игриво спрашивает Минхо, пока потягивается у перил, становясь похожим на кота, только что проснувшегося после долгого сна. — Я не нетерпеливый... просто... — он обрывает сам себя, раздумывая, стоит ли поднимать эту тему прямо сейчас. — Что бы ни было у тебя на уме, ты можешь сказать это, щеночек. — Хён, почему ты находишься в этой больнице? — слова слетают с языка так быстро, что сам Сынмин шокирован тем, что смог наконец задать нужный вопрос. Затяжная пауза повисает в воздухе, и игривая улыбка, почти отпечатавшаяся на лице Минхо, полностью исчезает, сменяясь безмятежным выражением, которое не говорило ни о чём, кроме тишины. Сынмин пугается, что перешёл черту и спросил слишком рано. — Я спросил, потому что мы же всегда вместе и говорим обо всём, верно? И я же рассказал тебе, почему я здесь, в тот день у бассейна. Не то чтобы я чувствовал, что ты обязан мне что-то рассказывать, я просто подумал...  Блондин начинает тараторить, слишком быстро, чтобы поспевать за собственными мыслями, и уже готовится извиниться за вторжение на территорию, куда Минхо, казалось, не был готов его допустить, как вдруг голос старшего парня прорезает поток его слов. — Я пытался покончить с собой, — говорит он просто и прямо, так же, как ответил ему когда-то Сынмин, глядя на огни города, которые, как и они, ожидали начала первого снега. — Несколько месяцев назад я выпил бутылку алкоголя с горстью таблеток. Когда меня нашли, отправили сюда. А когда выяснилось, что это не в первый раз… Я уже пытался сбежать, уже пытался закончить дело прямо здесь, но ничего не вышло. Ли Минхо не был странным человеком. Ким Сынмин понимает это теперь. — Ты… ты попробуешь снова? — спрашивает он почти шёпотом, боясь произнести эти слова вслух. — Боишься, что я прыгну с этой крыши?  Минхо поворачивается к младшему, его тёмные глаза встречаются со взглядом Сынмина, и кажется, будто тот видит его впервые — не так, как при встрече в роддоме, не так, как при обмене записками. Это первый раз, когда Ким Сынмин по-настоящему смотрит на Ли Минхо. И он не мог быть более влюблён. — Мне… мне бы этого не хотелось. Пожалуйста, не делай этого. — Ты остановишь меня, Ким Сынмин? — спрашивает он, усаживаясь на парапет. — Минхо, пожалуйста, без шуток. В его голосе звучит отчаяние, и теперь он оказывается на грани между тем, чтобы подойти ближе, и тем, чтобы сохранить дистанцию, боясь сделать следующий шаг. Но Минхо лишь смеётся. — Подойти ближе, Ким Сынмин, — говорит он с той самой ухмылкой, которая почти всегда сопровождает его рядом с Сынмином. — Я же сказал, Минхо-хён, я не могу. — Не можешь или не хочешь? Ли Минхо точно станет причиной его смерти — быть может, как эмоциональной, так и физической. — С тех пор как мы познакомились, всё так и было. Всегда эти пять шагов, всегда на расстоянии, даже когда мы так близко…  Он спускается с парапета и медленно подходит к Сынмину. Сынмин не двигается. — Но я думаю, что всё это выходит за рамки твоей болезни. Я думаю, ты просто боишься, Ким Сынмин. Минхо постепенно приближается, и разум младшего парня разрывается: бежать или остаться, чтобы увидеть, что произойдет дальше. — Зачем ты говоришь мне всё это? — спрашивает он, и его голос по-прежнему тих, почти как шёпот, который он не хотел бы, чтобы кто-то услышал. — Потому что я хочу быть рядом с тобой, Ким Сынмин. Хочу дышать с тобой, хочу чувствовать тебя. Теперь он стоит прямо перед ним — без уловок, без шуток, просто Ли Минхо, смотрящий в глаза Сынмина с расстояния менее пяти шагов. Младший ничего не отвечает, он лишь стискивает руки в карманах своего пальто. Боится. Не Минхо. Не близости. А того, что они могут сделать, и того, что ему может понравиться больше, чем следует. — Мы не можем... я не могу...  И снова Минхо прерывает его, бережно снимая с лица маску, словно давая время решить — правда ли он этого хочет. Сынмин не останавливает его. — Твоё лицо гораздо красивее без неё. И будто сама судьба пытается им помочь, снег начинает падать почти робко: сначала как маленькие белые точки, теряющиеся в воздухе, затем всё более заметными хлопьями, танцующими в свете городских огней. Кругом царит странная тишина, будто мир решил уважать этот момент. Сынмин замечает снегопад лишь после того, как Минхо произносит это. — Снег пошёл… Его голос звучит тихо, не так, как обычно, в игривой манере. Ни сарказма, ни поддразнивания, лишь короткое утверждение. Сынмин тяжело сглатывает. Холодный воздух теперь проникает в его лёгкие сильнее, когда маски больше нет, и он медленно вдыхает, как его учили на протяжении всей жизни. Минхо наблюдает за каждым движением, слишком внимательно, словно боится, что сделал что-то не так. — Тебе стоит надеть её обратно, — говорит Минхо, но не протягивает руку. Не прикасается к нему. Он просто остаётся рядом. — Я не хочу, чтобы ты заболел из-за меня. — Дело не в тебе, — отвечает Сынмин, удивляясь твёрдости собственного голоса. — Никогда не было. Тишина возвращается, но теперь она не давит, как прежде. Она наполнена невысказанными вещами и чувствами, которые ни один из них не знает, как правильно назвать. — Когда я сказал, что хочу дышать с тобой… — начинает Минхо и замолкает.  Он проводит рукой по затылку — нервный жест, который Сынмин уже научился распознавать.  — Я не имел в виду ничего плохого. Просто… рядом с тобой здесь становится тише, — он легонько постукивает себя по груди. — Впервые за долгое время я не думаю о том, как всё закончить. Его глаза честны, и они сейчас так близко, что Сынмин не хочет, чтобы он когда-либо отдалялся. Но слышать это больно. Не как порез, а как постоянное давление. — Тогда не заканчивай, — говорит Сынмин, не успев как следует подумать. — Останься. Даже если трудно. Даже если больно. Оставайся. Минхо смотрит на него, и на мгновение кажется, что он вот-вот рассмеётся, превратит всё в шутку. Но он не смеётся. Он просто целует его. Минхо чуть ниже ростом, поэтому, когда его руки ложатся на талию Сынмина, тот слегка сутулится, а его собственные руки замирают в воздухе у шеи Минхо. Сынмин целует Ли Минхо. Он целует Ли Минхо, пока идёт снег. Это волшебно, пугающе и так, так хорошо. Однако когда через некоторое время его дыхание начинает сдавать, Сынмин впадает в панику и резко отстраняется. — Что такое? Я сделал что-то не так? — спрашивает Минхо, всё ещё придерживая его за пальцы — так бережно, что становится больно. Больно оттого, что Сынмин хочет этого, но не может. Он не может позволить Минхо заболеть. — Нет... Ты ни при чём, — говорит он. — Прости, я не могу... Не могу позволить тебе заболеть, не могу сделать хуже... Я не могу... — он чувствует, как слёзы наворачиваются на глаза.  Он всё испортил. Его лёгкие всё испортили. Он не может быть с Минхо в таком состоянии. Ему нужно уйти. — Прости, Минхо-хён. Крики Минхо, зовущего его по имени, становятся всё более и более отдалёнными, пока он срывается с места и бежит вниз по лестнице. Глаза больше не в силах сдерживать слёзы. Он не использует лифт, не контролирует дыхание, он просто убегает от Минхо. Он не может позволить себе оставаться так близко. Конечно, он хочет этого, больше всего на свете Сынмин хочет целовать Минхо снова и снова, но он не может. Зрение уже затуманено, когда он распахивает двери на своём этаже стационара. Если бы Сынмин мыслил ясно, он бы так не поступил. Но ему больно, а ещё — и это хуже всего — он влюблён в Ли Минхо. Ли Минхо. Который только что признался, что его депрессия настолько сильна, что он не видит иного выхода, кроме как покончить со всем. Ли Минхо, который раздражает его и сводит с ума. Ли Минхо, который настолько прекрасен, что Сынмин нарисовал бы созвездие по точкам его лица. Ли Минхо. Парень, которого он оставил в одиночестве на крыше, сбежав после их первого поцелуя. Он приходит в себя и думает о том, чтобы вернуться и поговорить со старшим как следует, но в груди тяжелеет, голова кружится, и в тот момент, когда он замечает проходящую мимо медсестру, у него подкашиваются ноги, и перед глазами всё расплывается. — …Мин, Сынмин! — он успевает услышать чей-то голос, зовущий его по имени, но не понимает, кто это.  Его глаза открыты, но в зрении мелькают лишь белые пятна. Он пытается открыть рот, чтобы сказать, что Минхо один в том месте, где может принять глупое решение, и что с ним должен быть кто-то, но в его теле, кажется, не осталось воздуха даже для этого — всё, что вырывается наружу, это стон и прерывистые хрипы в поисках воздуха, который не наполняет его лёгкие. — Кто-нибудь, вызовите доктора Чана! Быстро, экстренная интубация для пациента Ким Сынмина! Это то, что слышит Минхо, сбегая вниз по лестнице, и картина, которую он видит перед своими глазами, повергает старшего в ужас и навсегда отпечатывается в его сознании. На полу лежит Сынмин, его Сынмин. Тот самый Сынмин, который только что убежал от него в страхе, сейчас лежит на полу и борется за жизнь, борется за каждый глоток воздуха. — Подождите! — кричит он и бросается вперёд, прежде чем успевает что-либо обдумать. — Сынмин! Эй! — несколько врачей удерживают его, не позволяя приблизиться к мальчику. — Пожалуйста! Позвольте мне помочь! Я должен быть рядом с ним! — теперь уже Минхо плачет, пытаясь прорваться к младшему парню.  Всё, чего он хотел, всё, что ему только что удалось сделать, было отнято так же быстро, как и дано. Появляются медсёстры, пытающиеся его успокоить, но вид Сынмина на каталке, которого срочно везут на интубацию, не успокаивает. Никакие седативные препараты или лекарства не сотрут этот образ из его головы. Он кричит, зовёт младшего по имени, пока горло не начинает гореть, пока голос не срывается и не превращается в хриплый, надломленный звук. Никто не отвечает на вопросы, которые он даже не может толком сформулировать. Всё происходит слишком быстро, слишком громко, слишком отстранённо. На этот раз Ким Сынмина нет рядом, чтобы его успокоить, и это пугает ещё сильнее. Когда его наконец отпускают, Минхо сползает на холодную плитку коридора, прислонившись спиной к белоснежной стене. Он с трудом втягивает воздух, словно грудная клетка забыла, как это делать. Иронично, ведь он всегда думал, что знает, каково это — не дышать. Но это… это было иначе. — Я всё испортил... — бормочет он в пустоту, проводя ладонями по лицу. — Мне следовало остановиться. Мне следовало отпустить его первым. Время тянется странным образом. Минуты ощущаются как часы. Люди приходят и уходят, шаги отдаются эхом, мониторы пищат вдали. В какой-то момент появляется Сумин. Она сразу узнаёт Минхо и понимает всё без единого слова. — Ему делают интубацию, — говорит она тихо, профессионально, но в её глазах сквозит нечто большее, нечто человеческое. — Его организм вошёл в состояние истощения. — Он...? Минхо не может закончить фразу, одна лишь мысль о жизни без Сынмина вызывает у него тошноту. Сумин делает глубокий вдох, прежде чем ответить. — Он сильный. Всегда был таким. Но сейчас нам нужно ждать. Ждать. Минхо ненавидит это слово. Он проводит всю ночь, сидя на жёстком стуле в комнате ожидания, не в силах сомкнуть глаз. Каждый раз, когда он пытается это сделать, перед ним возникает образ Сынмина, лежащего на полу: его бледное лицо, бескровные губы, тело, слишком хрупкое для стольких страданий. Он видит поцелуй. Видит падающий снег. Первый снег. Под утро из реанимации выходит врач. Минхо вскакивает так резко, что едва не падает. — Он стабилен, — говорит врач. — Он под наркозом, интубирован, находится под постоянным наблюдением. Следующие сорок восемь часов важны. Стабилен. Это не «хорошо» и не «спасён», но он жив. Минхо чувствует, как подкашиваются ноги, и снова опускается на стул, закрывая лицо руками. Из него вырывается беззвучный плач, непохожий ни на один другой в его жизни. Это не чистое отчаяние. Это облегчение, смешанное с виной, со страхом, и с чем-то, чего у него никогда раньше не было: с уверенностью, что потеря этого человека разрушит всё, что он ещё пытается удержать в себе. На следующий день Сумин позволяет ему на несколько минут увидеть Сынмина издалека. Тот опутан проводами, трубками, аппаратами, которые дышат за него. Он кажется ещё меньше. Ещё хрупче. Минхо прикладывает лоб к холодному стеклу. — Я останусь, — шепчет он, словно с такого расстояния, более чем в пяти шагах, Сынмин сможет его услышать. — Я обещаю, что останусь. Так что и ты оставайся, хорошо? Сынмин не отвечает. Но его грудь ритмично поднимается и опускается, ведомая аппаратом. И впервые за долгое время Ли Минхо позволяет себе поверить, что, возможно, у него ещё есть шанс сделать что-то для Сынмина. Что-то, что по-настоящему его спасёт.

***

Наступает второй день, но Минхо даже не замечает, когда погружается в сон. Он просыпается с затёкшей шеей, болью во всём теле и жжением в глазах, всё в том же кресле комнаты ожидания. На секунду всё кажется сбивчивым кошмаром, пока он не вспоминает звук сирен, тело Сынмина на полу и упавшую маску. Он медленно поднимается, будто любое резкое движение может разрушить то, что и так держится на волоске. Сумин снова появляется утром, с чашкой тёплого кофе в руках. Она протягивает напиток, не говоря ни слова. Минхо принимает его, хотя совсем не чувствует вкуса. — Он всё ещё под седацией, — говорит женщина. — Но за ночь он хорошо отреагировал. Насыщение кислородом немного улучшилось. «Немного» никогда ещё не звучало так ценно. — Можно мне… остаться здесь? — спрашивает Минхо тихим, почти детским голосом. — Обещаю, я не буду мешать. Сумин на мгновение колеблется, затем кивает. — Можешь. Но без самобичевания вслух, когда он очнётся. Он и так несёт на себе слишком много. Минхо с трудом сглатывает. — Я знаю. Следующие часы тянутся медленно, но уже не так мучительно, как прошлой ночью. Теперь есть нечто помимо страха: тихая рутина. Минхо учится различать ритм шагов врачей, специфический звук монитора Сынмина, и как меняется свет в коридоре в течение дня. Он разговаривает с Сынмином, даже не зная, слышит ли тот его. Минхо говорит о мелочах. О том, как снег, наверное, покрыл крышу. О том, как Хан Джисон жаловался, что он пропал. О том, как до сих пор хранит в кармане своего пальто первую сложенную записку, уже помятую от многочисленных прикосновений. — Ты всегда убегаешь, когда тебе страшно, — бормочет Минхо в один из дней, прикасаясь пальцами к стеклу. — Но на этот раз я не убегу. Даже если ты проснёшься злым. Даже если не захочешь меня видеть. Я останусь. На третий день врач говорит, что они начнут постепенно снижать дозу седативных препаратов. Минхо чувствует, как сердце бешено колотится в груди, будто это его самого отключают от аппарата. Когда ему наконец разрешают войти в палату, это сопровождается тысячей правил и предупреждений. Он заходит медленно, словно Сынмин может разбиться от одного движения воздуха. Он здесь. Бледный, измождённый, но здесь. Минхо садится на стул у кровати, сохраняя дистанцию. Пять шагов стали привычкой, от которой трудно избавиться. — Ты так меня напугал, щеночек, — говорит он со слабой улыбкой. — Это было совсем нечестно. Пальцы Сынмина шевелятся почти незаметно. У Минхо перехватывает дыхание. — Эй… — шепчет он. — Всё в порядке. Я здесь. Это требует времени. Долгого времени, полного страха. Затем, с усилием, веки Сынмина приоткрываются. Они тусклые, уставшие, но живые. Минхо это чувствует.

***

Первое, что ударяет в глаза Сынмина, — это свет. Затем — поток воздуха, насильно вгоняемый в его тело. А после — воспоминания. Первый снег, Минхо, их поцелуй, его побег и затем падение на больничный пол. Если бы смущение могло убивать, Сынмин бы давно умер. Но потом, по мере того как чувства медленно возвращаются к нему, он замечает его. Ли Минхо. Сидящего — ну, почти сидящего — рядом с ним, полуприслонившегося к стене и спящего так, как спит тот, кто давно этого не делал. Он находится более, чем в пяти шагах от младшего, отделённый стеклянной стеной реанимационного отделения, предназначенной специально для таких случаев, как у Сынмина. Младший подумывает разбудить его, но в этом нет необходимости. Голова Минхо почти мгновенно соскальзывает с точки опоры, он вздрагивает и просыпается, едва не вырывая тихий смешок у наблюдающего за ним Сынмина. — Ты выглядел как ангел, — шепчет он, и Минхо наконец осознаёт, что младший проснулся. — Сынмин! Боже… слава богу… — Минхо замирает, будто не верит, что Сынмин и правда пришёл в себя. — Подожди, я позову медсестру и… — Нет… просто… погоди чуть-чуть, — прерывает его Сынмин. — Я хочу побыть с тобой немного. Минхо, кажется, притормаживает и снова опускается на стул. Его взгляд полностью устремлён на Сынмина, будто тот может исчезнуть в любой момент. — Конечно, щеночек, мы можем оставаться здесь сколько захочешь. Его улыбка мягкая, но Сынмин чувствует, что внутри он разбит. — Прости, мне не следовало так убегать, я бы не устроил всю эту суматоху и не оказался бы здесь, в этой постели, — начинает он, — но я болен, Минхо, я не знаю, как… я не знаю, как это всё будет работать. — Ты не хочешь попробовать? — спрашивает Минхо, и его голос дрожит, будто они вместе уже много лет, а не всего пару месяцев. — Конечно, хочу! — Сынмин изо всех сил пытается произнести это. — Но для такого, как я… А лист ожидания на трансплантацию слишком длинный, нет никакой гарантии, что у меня будет время, чтобы… Сынмин не заканчивает фразу. Оба понимают, что он имеет в виду. На несколько секунд воцаряется тишина, в которой никто из них не решается что-либо сказать. Вслед за этим, как всегда неслышно, входит Сумин, сверяет показания и что-то записывает в карту. — За ночь он отреагировал хорошо, — говорит она, скорее обращаясь к Минхо, чем к Сынмину. — Если всё продолжится в том же духе, в ближайшие дни можно будет подумать о его переводе из реанимации. Сынмин пытается улыбнуться, но лицо кажется тяжёлым. Всё тело кажется тяжёлым. Выживание утомляет. Минхо встаёт, делает два шага вперёд, но останавливается. Всегда останавливается. В пяти шагах. Это дистанция, которую ни один из них не выбирал, но которая стала их новой реальностью после того коллапса в больнице. Безопасное, хрупкое пространство — будто слишком близкое приближение может заново всё разрушить. — Ну и упрямец же ты, — говорит Минхо тихим голосом, стараясь звучать непринуждённо. — Чуть не довёл меня до инфаркта. Сынмин медленно вдыхает, чувствуя, как воздух с трудом, но всё же проходит сквозь него. — Прости, — отвечает он почти шёпотом. Минхо качает головой. — Не смей извиняться за то, что остался жив. Последующие дни проходят отрывками. Сынмин учится садиться в кровати, чтобы мир не плыл перед глазами. Учится вставать с помощью кого-то. Учится ненавидеть дыхательную гимнастику и одновременно быть благодарным, что она существует. Минхо присутствует при всём этом. Он подаёт бутылку с водой. Поправляет подушку. Отпускает плоские шутки, когда Сынмин начинает кашлять и злиться. Но он никогда не переступает незримую черту, если его не позовут. Никогда не прикасается первым. Иногда Сынмин ловит на себе его взгляд — такой напряжённый и интенсивный, что в груди всё сжимается. Но это не жалость. Это страх. Когда Сынмина наконец переводят из реанимации, Сумин сообщает об этом осторожно, словно произносит новость, слишком объёмную для его всё ещё хрупкого тела. — Это хороший знак, — говорит она. — Но это не значит, что всё закончилось. Ничего не закончилось. Сынмин это знает. В обычной палате Минхо садится в кресло рядом с кроватью, по-прежнему соблюдая дистанцию, ставшую привычкой. Тишина между ними не неловкая, она насыщенная. — Ты остался, — внезапно говорит Сынмин. Минхо поднимает взгляд. — Я же сказал, что останусь. Сынмин на секунду закрывает глаза, дыша с усилием, но без паники. — Я думал, ты сбежишь. На лице Минхо появляется кривая улыбка, но до глаз она не доходит. — Я думал об этом, — признаётся он. — Но не сегодня. Сынмин смотрит на него, и впервые с момента всего случившегося чувствует нечто помимо страха: маленькую, неустойчивую, но настоящую надежду. Снаружи мир продолжает идти своим чередом. В коридоре проходят люди, доктора разговаривают вполголоса, больница никогда по-настоящему не спит. Но здесь, в этой палате, Ким Сынмин дышит. А Ли Минхо остаётся.

***

После того дня ничего не могло стать прежним, но ничто и не исчезло окончательно. Сынмин начинает отсчитывать время иначе. Не по приступам или сигналам тревоги, а по вдохам, которые удаётся сделать. По утрам, когда он может сесть без головокружения. По ночам, когда страх уже не сдавливает грудь так сильно. А Минхо продолжает оставаться. Он появляется каждый день, почти всегда в одно и то же время, будто боится нарушить хрупкий баланс. Он садится в то же кресло. Соблюдает те же пять шагов дистанции — до тех пор, пока Сынмин не позовёт его взглядом или жестом. Они снова не говорят о крыше. Не говорят о слове «смерть». Не говорят о будущем. Но они говорят обо всём остальном. О погоде, о песнях, которые Сынмин хотел бы выучить, когда поправится, о Хан Джисоне, который присылает невероятно длинные сообщения. Минхо зачитывает вслух старые записки, смеясь над вещами, которые теперь понятны только им двоим. Иногда в тишине Сынмин чувствует на себе взгляд Минхо — слишком пристальный, слишком тяжёлый, но не от жалости, а словно от страха потерять что-то, даже не успев понять, как это удержать. И вот в один из таких вечеров, когда свет падает в палату косыми лучами, Минхо произносит, почти буднично: — Может, я смогу выйти на несколько дней. Сынмин не отвечает сразу. Сердце пропускает удар. — Просто... на несколько дней, — добавляет Минхо. — Повидать Джисона. Подышать свежим воздухом за пределами этих стен. Подышать. Это слово имеет вес, но оно не ранит. — Ты вернёшься? — прямо спрашивает Сынмин. Минхо улыбается своей кривой улыбкой, как и всегда. — Я же сказал, что останусь. И Сынмин ему верит. Временную выписку назначают на одно серое утро. Сумин сообщает об этом с присущей ей осторожностью, словно передавая что-то слишком хрупкое для человеческих рук. — Всего несколько дней, — повторяет она, глядя прямо на Минхо. — Внешний визит, обязательное наблюдение. Никаких импульсивных решений. Минхо кивает, слишком серьёзно для человека, который обычно шутит обо всём. — Я вернусь, — говорит он. Но ничего больше не обещает. Сынмин молча наблюдает, как Минхо складывает в рюкзак всего несколько вещей: своё пальто, телефон, книгу, которую так и не дочитал. Всё это кажется слишком простым для чего-то, что так тяжело лежит у него на груди. — Ты и правда уходишь, — говорит Сынмин, словно ему нужно подтвердить это вслух. — Я иду повидать Джисона, — отвечает Минхо. — Он всё жалуется, что я исчез с радаров, — на его губах появляется полуулыбка. — И… мне нужно было ненадолго выбраться. Подумать. Мысль о том, что Минхо будет «думать», пугает Сынмина, но он ничего не говорит. Просто кивает. Они медленно идут к выходу из больницы. Коридор кажется длиннее, чем когда-либо, и каждый шаг отдаётся эхом, словно прощание, которое ни один из них не хочет произносить. У автоматических дверей Минхо останавливается. Пять шагов. Как и всегда. — Тебе лучше, — говорит Минхо, наблюдая, как Сынмин дышит сейчас — всё ещё с усилием, но уже без прежней паники и без огромного количества трубок, закрывающих его лицо. — Это хорошо. — Я бы хотел пойти с тобой, — тихо признаётся Сынмин. — Но думаю, что... я всё ещё не могу. — Знаю, — Минхо делает шаг ближе. Четыре шага. Три. Сердце Сынмина замирает, а затем начинает биться чаще. — И это нормально. Снова воцаряется тишина, плотная и тяжёлая. Минхо смотрит на руки Сынмина, затем на его лицо, будто старается запомнить каждую деталь. — Насчёт того дня... — начинает Минхо, — ...на крыше. Сынмин с трудом сглатывает. — Я убежал не от тебя, — быстро говорит он. — Я убежал от страха. От страха того, что ты мне нравишься. От того, что ты мне нужен. Минхо издаёт слабый, почти печальный смешок. — Я знаю. Позже я это понял. Он делает ещё шаг. Безопасной дистанции больше не существует. — Я не хочу уходить вот так, — продолжает Минхо. — Не зная… было ли это по-настоящему. Сынмин не отвечает словами. Он просто делает шаг вперёд, медленно и осторожно, словно заново изучая собственное тело. В этот раз, когда они целуются, нет никакой спешки. Это не похоже на первый поцелуй. В нём нет отчаяния, нет страха, нет побега. Он мягкий, осознанный. Сынмин делает глубокий вдох — до, во время, после — и у него получается. Минхо замечает это и улыбается прямо в губы. — Ты не боишься, — шепчет он, прижимаясь лбом ко лбу Сынмина. — Не сейчас, — отвечает младший. — Сейчас я просто… хочу этого. Они медленно отстраняются друг от друга. Минхо на секунду прижимается ко лбу Сынмина, словно запечатлевая это чувство в памяти. — Я скоро вернусь, — говорит он. — Обещаю. Сынмин кивает, доверяя ему. Двери открываются. Минхо отходит, делает два шага вперёд, затем ещё один. Перед тем как исчезнуть, он в последний раз оборачивается и просто, почти по-детски, поднимает руку. Сынмин остаётся там, чувствуя странную тяжесть в груди. Он не знает почему, но внутри поселяется тихое предчувствие прощания. И, тем не менее, он его отпускает. Первые дни без Минхо проходят странно. С рациональной точки зрения Сынмин понимает, что это всего лишь несколько дней. Он слышал, как Сумин повторяла это. Он слышал, как Минхо говорил, что вернётся.  И всё же время тянется бесконечно, словно больница намеренно решила замедлить ритм, чтобы испытывать его терпение. Минхо не появляется. В палате будто ничего не изменилось, но это не так. Кресло у кровати заметно опустело. Тишина становится гуще. Чего-то не хватает — того, что Сынмин замечает, только когда пытается игнорировать. Пальто. Оно всё ещё здесь, забытое на стуле с того дня, как Минхо ушёл. Сначала Сынмин старается не смотреть на него. Притворяется, что это обычный предмет. Но ночью, когда холод проскальзывает сквозь приоткрытое окно, а страх грозит вернуться, он медленно поднимается и берёт пальто. Оно слишком велико. Рукава сползают ниже кистей. Ткань лежит на его плечах утяжеляющим, но утешительным грузом. Сынмин надевает его. Не потому что холодно — холод уже давно  не беспокоит парня, — а потому что с ним комната кажется менее пустой. Дни идут. Его состояние постепенно улучшается. Он может пройти по коридору с меньшей помощью. Может дольше сидеть. Дыхательные упражнения даются по-прежнему тяжело, но они работают. Сумин хвалит его прогресс, корректирует лекарства, говорит, что он молодец. Но Минхо до сих пор нет. Начинают появляться записки. Одна сложена внутри книги, к которой Сынмин клянётся, что не прикасался.   Другая лежит в кармане пальто, которую он обнаруживает, лишь случайно запустив туда руку.   Третья оставлена на тумбочке у кровати. Это простые, почти нелепые записки. «Дышится лучше, если спишь на боку».   «Не забывай пить воду».   «Джисон говорит, что ты всё ещё должен мне разговор». Сынмин улыбается каждый раз, когда читает их, но улыбка никогда не задерживается надолго. Что-то не так. Минхо пишет так, будто он рядом, будто он точно знает, как проходят дни Сынмина. Но он не появляется. Не отправляет сообщений. Не возникает в коридоре в привычное время. Ночью Сынмин снова надевает пальто. Он сидит на кровати, плотно прижимая ткань к телу, пока пальцы впиваются в край, словно в якорь. Иногда он закрывает глаза и представляет Минхо рядом, в пяти шагах от себя, отпускающего какую-нибудь дурацкую шутку, лишь бы увидеть, как младший закатывает глаза. — Ты же сказал, что останешься, — бормочет он однажды ночью, больше от усталости, чем от печали. Ответа нет. Дни идут, и отсутствие начинает давить сильнее, чем болезнь. Дело не в страхе одиночества. Дело в тягостном чувстве, что Минхо ушёл как-то иначе. Не как тот, кто отлучается на несколько дней, а как тот, кто оставляет после себя слишком много следов для столь простого отсутствия. Сынмин сжимает в пальцах последнюю записку, в пальто, которое ему не принадлежит, дыша глубоко — так, как может теперь. Он не понимает почему. Но что-то внутри него начинает ныть, прежде чем он успевает понять причину. Сумин появляется ближе к вечеру. Её выражение лица серьёзное, слишком профессиональное. Она придвигает стул и садится. — Сынмин, — начинает женщина. — Мне нужно сообщить тебе кое-что. Мир будто сжимается. Прежде чем она успевает продолжить, в палату входит врач. Он тихо говорит что-то Сумин на ухо. Она на секунду закрывает глаза. Делает глубокий вдох. — Нашли подходящие лёгкие, — наконец произносит медсестра. — Высокая степень совместимости. Сердце Сынмина учащённо бьётся, но не от радости. — Трансплантацию проведут сегодня. Слова отдаются эхом, но между ними повисает более глубокая пропасть. — А Минхо? — спрашивает Сынмин слабым голосом, его кожа, кажется, ещё глубже вминается в ткань пальто. — Он же уже вернулся, да? Сумин не отвечает сразу. И в этом молчании — слишком коротком, слишком долгом — Ким Сынмин понимает: отсутствие перестало быть просто ожиданием. Утрата уже свершилась. Часы, предшествующие трансплантации, проходят так, что Сынмин толком и не осознаёт их течения. Свет зажигается слишком рано. По коридору снуют торопливые шаги. Кто-то мягко зовёт его по имени, словно он может разбиться от одного лишь звука. Сынмин всё ещё в пальто. Он чувствует это прежде всего: привычная тяжесть на плечах, ткань, ему не принадлежащая, но ставшая необходимой. Никто не комментирует это. Ни одна медсестра не просит его снять пальто. Может, они думают, что это просто очередная странная привязанность пациента. А может, понимают, что сейчас не время отнимать то, что всё ещё удерживает его на ногах. Вскоре появляется Сумин в сопровождении двух врачей. Она объясняет то, что уже было объяснено. Повторяет процедуры. Говорит о рисках и вероятностях ровным голосом, натренированным поддерживать тех, кто больше не может делать этого самостоятельно. Сынмин слушает всё, но в его голове только одна мысль. Минхо не пришёл. — Он, наверное, уже в пути, — говорит Сынмин в какой-то момент, скорее себе, чем окружающим. Сумин смотрит на него секунду дольше, чем нужно. Затем просто кивает.  — Давай не будем торопиться, — отвечает она. — Шаг за шагом. Пока его готовят к операции, снимают датчики и поправляют каталку, Сынмин крепко сжимает пальто. Его пальцы дрожат, когда он передаёт его медсестре, чтобы та сложила и убрала. — Я сама о нём позабочусь, — говорит она. Но Сынмин колеблется. — Можно я… возьму его с собой? — тихо спрашивает он. Медсестра смотрит на Сумин. Та слегка кивает. — Можно. Пальто едет вместе с ним. В коридоре каталка движется медленно. Потолок проплывает холодными белыми линиями. Сынмин пытается сделать глубокий вдох, как его учили, но воздух всё ещё кажется тяжёлым. Не от боли. От ожидания. За каждой дверью, мимо которой он проезжает, таится беззвучная надежда: может быть, Минхо там. Вдруг он появится, запыхавшийся, опоздавший, с этой кривой улыбкой и какой-нибудь неуместной шуткой. Но коридор остаётся пустым. Перед операционной подходит Сумин. — Ты делаешь что-то очень трудное, — мягко говорит она. — И очень смелое. Сынмин с трудом сглатывает. — Он сказал, что останется, — отвечает он без контекста, без объяснений. Сумин не поправляет его. Не подтверждает. Она просто на мгновение сжимает его руку. — Сосредоточься на дыхании, — просит она. Внутри помещения воздух холоднее. Голоса становятся техничными. Маски скрывают лица. Кто-то поправляет капельницу. Другой сверяет документы. Сынмин смотрит на сложенное рядом с ним пальто, словно это последняя реальная вещь перед сном. Когда анестезия начинает действовать, его сознание заполняют обрывочные образы. Минхо, сидящий в пяти шагах. Минхо, тихо смеющийся. Минхо, говорящий: «Я останусь». Тяжесть пальто на его плечах. — Минхо… — шепчет он, не зная, слышит ли кто-нибудь. А затем — темнота.

***

Время проходит, не проходя вовсе. Когда Сынмин приходит в себя, мир возвращается в виде разрозненных фрагментов. Приглушённые звуки. Рассеянный свет. Странная тяжесть в груди — иная, глубокая, болезненная, но... действующая. Он дышит. Это больно. Жжёт. Но воздух проходит. — Всё получилось, — говорит чей-то голос. — Операция прошла успешно. Сынмин медленно моргает. Всё тело кажется чужим. Он пытается говорить, но горло не слушается. Первое, что он ищет, тем не менее, — Минхо. Его глаза скользят по палате. По креслу. К двери. Никого. Проходят часы. Или минуты. Трудно сказать. Когда его наконец перевозят в палату, там уже находится Сумин. Её улыбка сдержана, профессиональна, но в глазах что-то изменилось. — Ты справился прекрасно, — говорит она. — Теперь тебе нужен отдых. Сынмин заставляет себя говорить слабым, почти беззвучным голосом. — Минхо… уже знает? Сумин задерживается с ответом на секунду дольше обычного. — Да, — говорит она. — Он… оставил кое-что для тебя. Сердце Сынмина сжимается от неясного предчувствия. На прикроватной тумбочке лежит конверт. Знакомый до боли. Почерк — Минхо. И даже измученный, даже хрупкий, Сынмин понимает, что это не визит, запоздавший на несколько часов. Это нечто иное. Он притягивает пальто чуть ближе к телу, словно оно необходимо ему для того, что произойдёт дальше. И делает вдох. Палата внезапно становится слишком тихой. Такая тишина — это не отсутствие звуков, а скорее избыток невысказанного. Аппараты теперь дышат за Сынмина в более мягком, уверенном ритме, будто и они знают, что что-то изменилось. Его тело болит; каждая часть, кажется, помнит, как её вскрывали, зашивали, перестраивали. Но он жив. И этого должно быть достаточно. Конверт всё ещё лежит нетронутым. Почерк Минхо словно кричит, не издавая ни звука. Сынмин узнал бы эти завитки где угодно. В любой жизни. Он чуть плотнее закутывается в пальто, чувствуя на плечах знакомую тяжесть, будто невидимая рука удерживает его на месте. Он делает глубокий вдох. Он сможет. Затем, всё ещё дрожащими пальцами, он вскрывает конверт. Бумага простая. Аккуратно сложенная. Запах тот же, что и всегда: больница, холод, Минхо. Он начинает читать. «Сынмин, Если ты читаешь это, значит, мне удалось уйти так, как я планировал. А ты… ты остался. Прежде всего, не вини себя за это. Не думай, что мог бы меня остановить. Я устал задолго до крыши, задолго до больницы, задолго до тебя. То, что произошло между нами, не стало причиной моего конца. По правде говоря, это было единственным прекрасным, что я успел обрести перед тем, как всё закончилось. Мне нужно было сказать тебе это. Я покинул больницу. Мне удалось убедить окружающих, что мне стало лучше, что лечение в психиатрическом отделении работает. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что это было не так. Я пытался, щеночек. Клянусь, я пытался. Но кое-что внутри меня так и не научилось дышать как следует. После того, что случилось на крыше… после поцелуя, побега, страха в твоих глазах… я не хотел уходить из этого мира, не помирившись с тобой. Мне нужно было знать, что хоть раз в жизни я сделал что-то правильно. Поэтому я сдал анализы. Я никому не сказал об этом. Ни тебе. Ни Сумин. Я проходил обследование в тишине, как будто это был обычный осмотр. И когда врач сказал, что мы совместимы… что мои лёгкие достаточно здоровы для тебя… впервые за долгое время я почувствовал облегчение. Не счастье. Облегчение. Потому что, как это ни странно, всё наконец обрело смысл. Я всё равно собирался это сделать, Сынмин. Разница лишь в том, что теперь мой уход — это не просто конец, а начало для тебя. И для меня это меняет всё. Прости, что ухожу, не повидав тебя в сознании. Прости, что у меня не хватило сил остаться. Но, пожалуйста, поверь мне: я не покинул тебя. Я просто сменил место. Часть меня навсегда останется там. Дыша вместе с тобой. Живя в каждом твоём вдохе, когда тебе будет казаться, что сил больше нет. На моё имя открыт банковский счёт. У тебя есть полный доступ к нему, реквизиты приложены к письму. Используй эти деньги, чтобы жить, а не просто выживать. Обещай мне это. Когда покинешь больницу, когда поправишься… иди и живи счастливой жизнью. Своей жизнью. Без чувства вины. И если однажды сможешь, поезжай в Норвегию. Ты всегда говорил, что хочешь увидеть настоящий снег, а не тот, что падает на крыши и тает слишком быстро. Поверь мне. Взгляни на небо. Сделай глубокий вдох. И я буду там. Я люблю тебя, Сынмин. Тихой и самой вечной любовью, на которую только способен. В каждом твоём вдохе я остаюсь. — Минхо» Письмо выскальзывает из пальцев Сынмина, как только он заканчивает читать. Слёзы приходят не сразу. Сначала наступает пустота — безмолвная дыра в груди, не имеющая ничего общего с операцией. Затем приходит понимание. Жестокое, медленное, окончательное. Он понимает. Всё. Пальто. Записки. Отсутствие, которое было не ожиданием, а подготовкой, которую Минхо совершал в свои последние дни. Сынмин закрывает глаза, прижимая листок к своей недавно прооперированной груди, чувствуя, как физическая боль смешивается с чем-то другим, чем-то гораздо большим. Беззвучный всхлип проносится по его телу, но он дышит. Он дышит. На этот раз воздух поступает слишком легко. — Ты остался, — шепчет он надломленным, но твёрдым голосом. — Своим дурацким способом… но ты остался. Снаружи больница живёт своей жизнью. Открываются двери, раздаются шаги, жизнь настойчиво движется вперёд. А в этой палате Ким Сынмин плачет впервые с новыми лёгкими. Лёгкими, которые дышат. Лёгкими, которые остались.

***

Неделю назад Минхо покидает больницу на рассвете, когда температура воздуха намного ниже, чем положено по сезону. Небо бледное, без определённого цвета, и ветер хлещет по лицу, словно пытаясь напомнить, что он всё ещё здесь, всё ещё что-то чувствует. Пальто тяжелит на плечах — то самое, которое он намеренно забудет позже, — и на секунду он думает снять его, оставить на ближайшей скамейке, избавиться от всего, что ощущается постоянным. Но не снимает. Он идёт неторопливо. Не потому что у него есть время, а потому что больше не хочет убегать. Он бегал слишком много за всю свою жизнь. Первая остановка проста: небольшая лаборатория, ничем не примечательная внутри. Минхо садится на жёсткий стул, отвечает на вопросы, протягивает руку, глубоко вдыхает, когда его просят. Никто здесь не знает истинной причины. Для них это просто очередной анализ. Для него же — единственное, что ещё имеет смысл. Когда приходят результаты, он не улыбается. Он просто закрывает глаза. Облегчение. Не счастье — он забыл, как оно работает, — а облегчение, будто что-то наконец щёлкнуло и встало на своё место после долгого смещения. — Ладно, — бормочет он себе под нос. — Значит, так. На следующий день он навещает Джисона. Хан открывает дверь с привычным ворчанием, отпуская какую-то нелепую шутку, но обрывается на полуслове, увидев лицо Минхо. Они не говорят о важных вещах. Не говорят о больницах, диагнозах или прощаниях. Они говорят о музыке. О глупостях из интернета. О воспоминаниях, которые обретают смысл только потому, что они были там вдвоём. Минхо смотрит, как смеётся Джисон, и думает с какой-то странной ясностью, что это тот самый образ, который он хочет унести с собой. Перед уходом он оставляет на столе сложенную записку. Ничего драматичного. Ничего окончательного. «Не забывай нормально питаться». Это из тех вещей, что незаметно помогают человеку оставаться в живых. После этого Минхо идёт дальше. Он шагает по городу, как человек, который прощается, не объявляя об этом. Смотрит на витрины магазинов. На спешащих людей. На пары, ссорящиеся из-за пустяков. На детей, бегущих в никуда. Мир, кажется, не знает, что скоро что-то закончится, и, возможно, это справедливо. По ночам он пишет. Не всё сразу. Он пишет понемногу. Короткие, почти глупые записки, которые аккуратно складывает и оставляет там, где Сынмин наверняка их найдёт. В кармане пальто. В книге. На прикроватной тумбочке. Он пишет, как будто всё ещё находится рядом. Потому что, в каком-то смысле, так и есть. В конце концов, Минхо берётся за то, о чём необходимо позаботиться. Документы. Подписи. Банковский счёт, меняющий имя владельца в тишине пустого офиса. Он всё заполняет ровным почерком, будто это ещё одно обычное дело из его распорядка дня. Когда всё готово, остаётся только письмо. Его он пишет медленно. Останавливается. Дышит. Начинает снова. Он не пытается быть красивым. Не пытается быть героическим. Просто правдивым. Закончив, он складывает бумагу с той же осторожностью, с какой впервые держал Сынмина на безопасном расстоянии в пять шагов. Ранним утром, прежде чем уйти навсегда, Минхо проходит мимо больницы. Он не заходит внутрь. Он смотрит на высокое здание, на освещённые окна и представляет себе Сынмина: спящего, дышащего с трудом, но дышащего. Он представляет пальто, забытое на стуле. Записки, которые будут находить одну за другой. — Оставайся, — шепчет он в никуда. И затем, впервые за долгое время, Минхо не бежит. Он просто идёт вперёд. Не со страхом. Не второпях.  Лишь с уверенностью, что даже уходя, он оставляет после себя что-то живое. Что-то, что дышит. Белый свет и громкий гудок — последнее, что он ощущает.

***

Два года спустя. Снег за окном падает медленно. Он не робкий, как тот снег на больничной крыше, и не столь стремительный, чтобы едва касаться земли. Он падает цельным, плотным слоем, укрывая всё безмолвной белизной. Это тот снег, что остаётся надолго. Сынмин сидит у окна небольшой студенческой квартиры, на коленях раскрытая книга, на столе разбросаны ноты. Обогреватель тихо и размерено гудит на заднем плане. Снаружи Норвегия дышит в другом ритме. Как и он сам. Воздух входит теперь без усилий. Глубокий. Насыщенный. Он на мгновение закрывает глаза, просто чтобы почувствовать это. Всё ещё странно осознавать, что дыхание больше не причиняет боли, что в груди нет жжения, что исчез постоянный страх из-за того, что следующий вдох может не состояться. Иногда он всё ещё ловит себя на том, что ждёт сбоя. Но его не происходит. Сынмин встаёт, пересекает небольшую комнату и берёт пальто, висящее на стуле. Пальто. То самое. Оно всё ещё слишком велико. Рукава всё ещё немного свисают. Ткань больше не пахнет больницей или прощанием. Она пахнет зимой, новым местом, временем. Он надевает его. Не потому что холодно — хотя здесь и правда прохладно, — а потому что некоторые вещи не предназначены для того, чтобы их оставляли позади. Они остаются с тобой. Через улицу проходят студенты, смеясь и громко разговаривая на языке, который он до сих пор путает, до сих пор изучает. Утром он провёл время в университете, пальцы слегка ныли после нескольких часов за фортепиано. Музыка всегда была чем-то далёким; желанием, которое он хранил до тех пор, пока «это не станет возможным». Теперь это возможно. Он снова садится, открывает свою нотную тетрадь и записывает несколько разрозненных заметок. Не полноценную композицию. Просто идеи. Фрагменты. Вдохи, превратившиеся в звук. Иногда, когда он играет, он чувствует это. Не как боль. Как присутствие. Словно кто-то есть там, в пяти шагах, молча слушает, ожидая подходящего момента, чтобы посмеяться над фальшивой нотой. Сынмин улыбается про себя. Он снова подходит к окну. Снег покрывает землю, крыши, фонарные столбы. Небо непривычно светлое для ночи. Он прислоняется лбом к холодному стеклу и делает глубокий вдох. По-настоящему. — Я здесь, — тихо произносит он. — Я живу. В отражении на стекле — парень, совсем непохожий на того, кто когда-то впервые вошёл в больницу. Худой. Со шрамами. С чем-то твёрдым во взгляде, чего раньше не существовало. Живой. Сынмин аккуратно застёгивает пальто, заворачиваясь в него, словно в старые объятия. — Я знаю, — говорит он, почти улыбаясь. — Ты тоже здесь. На улице продолжает падать снег. И внутри Ким Сынмина что-то дышит вместе с ним. Всегда.