сети

Дик всё чаще думает, что его жизнь похожа на ёбаный театр абсурда, в котором он если и не главный герой, то точно вынужден страдать за всех. Дик не уверен, но от того, что между ним и Джейсоном происходит последние пару месяцев пасёт такой тотальной безнадёгой, что подставиться под пулю во время задания не кажется таким уж хреновым раскладом. Они трахаются, но Джейсон никогда не остаётся до утра. Они ненавидят друг друга, но Джейсон каждый раз после ссоры затыкает его болезненным поцелуем и тянет в кровать. Их абсолютно точно ничего не связывает кроме мимолётного порыва страсти, но Дик всё чаще загоняется на этот счёт. Это не происходит часто, но Дик хотел бы, чтобы этого вообще не происходило. Джейсон будто чувствует, когда у Дика самый паршивый настрой, заявляется к нему на порог, и Дик не знает, жизнь над ним так издевается, или он сам загнал себя в эту трясину? Это смешно. Это снова случается. Джейсон снова уходит сразу после, даже не оборачивается, покидает чужую квартиру в своей излюбленной манере — через окно. Дик снова не понимает, почему под рёбрами болит — это ведь не должно ничего значить, да? Дик начинает думать, что он сумасшедший. Потому что только сумасшедшие цепляются за то, чего не существует. Он абсолютно точно ненавидит Джейсона. Но внутри всё противно сжимается и знобит, стоит только остаться в одиночестве на постели, которая ещё не успела остыть после тепла чужого тела. И это настолько нечестно, несправедливо, не обоснованно. Дик всё чаще думает, что у него проблемы с восприятием чувств. Потому что ненависть не должна вызывать такие эмоции. От ненависти не должно хотеться сидеть ночью и ждать стука в дверь, надеяться на что-то, желать чего-то. Но Дик абсолютно точно ненавидит Джейсона. Дик ненавидит тишину после. Она всегда давит сильнее, чем любая драка. Сильнее, чем выбитые рёбра и треснувшие кости. В тишине слишком много мыслей, и все они почему-то носят красный шлем и ухмыляются так, будто Дик угодил в очевидную ловушку. Дик работает до изнеможения, берёт задания, которые мог бы отдать кому-то ещё, лезет туда, куда не стоило бы лезть, но он выбирает ближний бой. Потому что боль отвлекает от трели в черепной коробке. Потому что синяки не врут, в отличие от чувств, которые он так старательно пытается не озвучивать даже себе. Он не ждёт. Он просто не может уснуть. На заданиях становится хуже. Джейсон появляется резко, как всегда, слишком близко, слишком громко, слишком живо. Они обмениваются колкостями, как ударами — привычно, на автомате. Дик ловит его взгляд, задерживается на нём чуть дольше, чем нужно, и каждый раз думает: «Если сейчас, если я скажу…» И каждый раз проглатывает это «если». Что, если он скажет, а Джейсон рассмеётся? Что, если это всё — просто способ снять стресс в привычной Джейсону манере? Дик убеждает себя, что ему плевать. Что это удобно. Что так проще. Без обязательств. Без лишних сентиментальностей. Ложь. А потом Джейсон не приходит неделю, две. Дик понимает, насколько глубоко он увяз, потому что вместо облегчения его накрывает злостью. Глухой, липкой, направленной не наружу, а строго внутрь. На себя за ожидание, за надежду, за то, что он снова и снова оставляет окно на ночь открытым. Дик сидит на подоконнике, курит чужие сигареты, которые зачем-то оставил Джейсон, и вдруг отчётливо понимает: он скучает. Не по телу. Не по поцелуям. По присутствию. По ощущению, что рядом есть кто-то, кто понимает его тёмную сторону и не требует быть идеальным. Вообще ничего не требует. От этой мысли становится страшно. Проходит ещё время. Недели. Может, больше — Дик перестаёт считать. Они всё ещё пересекаются, всё ещё дерутся плечом к плечу, всё ещё язвят. Только больше не касаются. Когда они встречаются в патруле — случайно, конечно, потому что в их жизни всё всегда «случайно» — Дик почти не узнает его. Джейсон выглядит уставшим больше обычного: движения резче, голос ниже, глаза темнее. — Не знал, что птичку отправили убирать за мной. Бросает Джейсон, будто между ними ничего не было. Дик улыбается. Той самой улыбкой, от которой у него самого внутри всё крошится. — Готэм всё ещё большой. Не переживай, не буду мешать. Это ложь, и они оба это знают. Ссора случается быстро. Они вообще никогда не умели разговаривать спокойно. Слова летят, как ножи: острые, привычные, отточенные годами взаимных претензий. Джейсон обвиняет Дика в высокомерии. Дик — Джейсона в трусости. — Ты всегда уходишь! Выплёвывает Дик, и только потом понимает, что сказал лишнее. Джейсон замирает. На долю секунды, но этого хватает. — Мы в ёбаной сопливой мелодраме? — язвительно, так, как Джейсон привык, — С каких пор тебя это вообще волнует? Дик не находит, что сказать. Потому что это правда. Потому что ненависть давно перестала быть главным чувством, просто он продолжает прятаться за ней, как за удобным оправданием. В тот раз они не целуются. Не дерутся. Просто расходятся в разные стороны, и это почему-то ощущается хуже любого удара. Проходит время — как всегда больше, чем хочется. Дик думает. Много. Слишком много. Он разбирает свои чувства по косточкам, надеясь, что добравшись до сути сможет их вытравить. Он понимает простую, отвратительно очевидную вещь: ненависть — это удобно. Ненависть не требует честности. Любовь — требует. Когда Джейсон приходит в следующий раз, это происходит не ночью и не после миссии. Он просто стоит за дверью, без шлема, без привычной бравады. — Если выгонишь, я пойму. Говорит он сразу. Дик смотрит на него долго. Слишком долго. Потом отступает в сторону. Они сидят на кухне, пьют остывший кофе, молчат. И это, чёрт возьми, впервые не кажется невыносимым. — Я тот ещё мудак, — наконец говорит Джейсон, — но это не значит, что мне было всё равно. Дик кивает. Не улыбается. — Я, на самом деле, не винил тебя, — отвечает он, — точнее, винил конечно, но себя больше. Они не признаются в любви. Не обещают вечность. Они вообще ничего не обещают, и, возможно, именно поэтому становится легче дышать. Когда Джейсон остаётся до утра — не потому что должен, а потому что хочет — Дик просыпается раньше. Смотрит, как тот спит, хмуря брови даже во сне, и впервые не чувствует щемящей боли под рёбрами. Он больше не думает, что ненавидит Джейсона. И, пожалуй, это самое честное, что с ним случалось за долгое время.