Катакомбы

      — Я договорился. Скоро тебе поставят новое сердце - пик нынешней кардиохирургии, — невзначай проронил Мимо, пока нарезал для него новые куски верëвок.       — Серьëзно? Мимо, да за какие заслуги? Я ведь не то, чтобы-       — Операция послезавтра, постарайся не есть ничего до этого.       — Да, конечно.. — конечно, конечно! Он ждал этого так долго и отчаянно, а теперь, вот, его свободная от оков жизнь на расстоянии вытянутой руки! Глупая улыбка так и не сходила с его лица. Интересно, его будут оперировать в больнице? В городской больнице? Он такие только в фильмах видел, такие белые, чистые.. Вот ведь везуха!

***

      Очередная капля с потолка упала на пол и заставила дернуться всем телом. Запах гнили и крови не собирался выходить из носовых пазух. Белая и чистая - прямой антоним к тому, где он сейчас находится, лëжа на холодном металлическом столе, будто его сейчас буду препарировать. Серые стены давили на восприятие, принимали за клаустрофоба и не пытались показаться вежливыми, выторащивая свои арматурные прутья на показ. Лужа крови, попавшаяся во взгляд его цепких глаз не хочет выходить из головы. Здесь кого-то продают по частям. В какой момент всë пошло не так? Не знаю, Гантесс не знает. Мимо наверняка. Иначе он бы не затащил его в сырой подвал, пообещав стальное сердце. Или да? Думать сейчас вредно. Дыхание и без этого учащается, пока что своë сердце колотится как бешенное и он отчаянно сжимает кулон. Металл под флангами тëплый, он не первый десяток минут так лежит, узор мягко скользит между пальцев. Скользит, потому что ладошки выдали всю его трусость чуть ли не в первую же минуту. Когда же придëт этот сучий хирург. Он не уверен, что ещë может терпеть в этом напряжении и не схватить сердечный приступ.       Старая железная дверь зашаркала по полу, скрипя отвратным лязгом по всему помещению. Гантесс был готов поклясться, что не будь он столь взбудоражен идеей о получении нового сердца, давно бы закашлялся и умер от удушья. Трое человек в масках и перчатках вошли в комнату, ещë двое несли инструменты. Протяжно и медленно. Как будто сами не хотели покончить с этим побыстрее, как будто глумились над его беспомощностью в этот момент, как будто в этих чемоданах не лежит его новое сердце, а будет вложено старое без всякой замены. Гантесс чувствовал, как начинает кружиться его голова. Зачем нужно было не есть 2 дня? Чтобы он окончательно опозорился перед ними, внезапно заурчав? Чтобы он не встал от общей слабости? Это всë очень подозрительно, а джинки отчетливо скулит под ногтями, взывая к себе, чтобы он попросил Лили о помощи.       Халаты подошли ближе, включили лампу, стоящую возле кушетки и Гантесс взморщился от еë яркости. Она издавала это фоновое жужжание, получилось даже расслабиться. Может, всë напряжение заключалось лишь в оглушительной тишине? Ни в коем случае. Человек, накинувший на голую крудь Гантесса серую тряпку с дырой для сердца, смотрел на него с сомкнутыми бровями, презирал да не скрывал, а прямо охотно высказывал своë недовольство одними только глазами. Он ему не понравился? Ему интересно, откуда у такого деревенщины деньги на дорогостоящие операции? Хотел бы и он знать, но все в голове перемешалось и сбросилось с поверхности Сферы. Шорох разорванной спиртовой салфетки и Гантесс дëргается ещë раз. Он ненавидит этот запах, инородно чистый в этой протлевшей насквозь комнате. Прохладный кусок ткани скользит по груди, хирург точно почувствовал, с какой силой бьëтся его слабое сердце. С силой живого. К жужжанию добавились перешëптывания хирургов. Они его точно продадут. Живой селезенки не оставят. Как.. Как бы слинять отсюда, да вот Гантесс даже при должном желании и состоянии не вылезет из под скальпеля у голой груди, готового сделать первый надрез.       Стоп, чего? Уже? Стойте, он ведь даже не вырубился от наркоза, как это бывает в фильмах. Он же ещë в сознании. Он всë ещë смотрит своими напуганными глазами-шестернями на них! Перед глазами все плывет от переизбытка чувств. Дыхание врачей, отражëнное тканевой маской, слишком громкое; кулон, массируемый большим пальцем, перестал быть таким же теплым; лампа подрагивала и мигала как посылающий код спасения тонущий. Тонущим был Гантесс.       Нож сделал первый резкий надрез, кровь брызнула главному(?) хирургу на руку. О нет. В и без того пустом животе резко потянуло, грудная клетка вдруг стала слишком узкой, все головные отделы сосредоточились исключительно на красных полосах раскрасивших синюю перчатку. Всë тело окатила мелкая судорога, каждая мышца по одной дрогнула в слабой конвульсии и выгнула его навстречу скальпелю. Холодные ноги остудились ещë больше, потрогай бы он их, сказал бы, что это труп из морга. Хотя, мне кажется, ему не далеко. Иначе он бы не отключился от нескольких капель.       Подключив к аппарату ИВЛ и введя гепарин, врач доделывает разрез, разводя мягкую ткань в стороны. Ага, своими же пальцами, кое-кто жмотит на человеческих условиях. Благо это не мешает другому взять грудинную пилу и начать распиливать мешающие на пути к сердцу кости. Не самое быстрое действо, но, что поделаешь. Дойдя до конца груди, пилильщик достаëт орудие труда и со вздохом оборачивается, чтобы попросить зажимы. Со вздохом, потому что после этого этапа идëт самое сложное. Со вздохом, потому что он уже устал подпольно работать в пыльных катакомбах на какого-то поехавшего "гения", у него не будет стажа, у него не будет пенсии, у него не будет ничего, на что он бы мог прокормиться. Просто смешно, человек, спасший уйму жизней криминальных авторитетов умрëт где-то в переулке южных районов. Да и чëрт бы с ним, пускай хоть этот чудик порадуется за своего дружка.       Нужно зажать аорту, ввести в неë и полые вены трубки, удалить сердце и вставить новое, предусмотрительно вправляя все сосуды в это титановое холодное нечто. Тот тип так и не объяснил как оно работает, рассказал только про его мучения с джинки и хладнокровием народа, в котором ему не повезло уродиться. Тц, конечно он будет гивером, как ещë. У нас же только гиверы изобретают всë самое интересное и даже не утруждаются написанием трактата, держа всë в голове. Он тоже держит всë в голове, но это всë он вычитал из книг по кардиохирургии и личного опыта, что не может сказать о "гении". Но его машины работают. Без всякого понимания работы сокращений сердца и правильного порядка сшивания тканей. Нужно лишь вырезать старое и зажимами прикрутить новое, даже не стараться над ровными стежками и аккуратными швами, просто грубо и бесцеремонно. Разве можно так работать с сердцем? Врач не знает, врядли знает и "гений". Выбора у него нет.       Аккуратно вырезая все сосуды ведущие к центру человека, хирург отдаëт его ассистенту, тот отправит его куда нужно. Другой же ассистент передаëт ему механическое. Твëрдое, с торчащими микросхемами и стяжками для присоединения к живым тканям. Это странно. Даже страшно. Обычное донорское сердце мягкое и гладкое. Ему до сих пор не верится в процент выживаемости от этих имплантов. Третий хирург щелкает перед глазами. Да-да, точно, уже вставляет.       Холодный металл наверняка оставил бы ужасно неприятное чувство, но он всë равно кладëт его внутрь и прижимает потуже, главное чтобы не разорвалось. Пальцы неосторожно соскальзывают и касаются внутренностей, тц. Когда зажимы и трубки вынимают, кровь вливается в титан и заставляет его биться. Просто. Вот так. Теплая кровь и холодный сплав. Красная жижа и серебристая поверхность "сердца". Скорее процессора. Он будет называть его процессор.       Дальнейшая работа по сшиванию грудины и мягких тканей уже не его забота.

***

      Гантесс просыпается от острой боли в груди, глаза распахиваются, только чтобы увидеть хитрое лицо Мимо прямо у собственного носа. От страха он жмëтся обратно к матрасу. Матрасу? О, его перенесли куда-то в более приятное.. место. Оглядевшись вокруг, он видит такие же койки, правда пустые. Да и отделка тут не лучше того подвала. Но главное, что он проснулся! Живой, вроде ничего больше не изъяли. На немеющую грудную клетку сейчас не хочется обращать внимание, на слишком ощутимые швы тоже. Но нити ужасно толстые для спаивания кожи, их волокно стягивает жилы и заставляет сдерживать глубокие вдохи. Слишком большое напряжение, боюсь, может разорвать всë на ниточки. Он мечтал сделать глубокий вдох и заставить всех маленьких эритроцитов перевозить столько кислорода, сколько его сердце никогда не было способно принять. Придëтся подождать ещë немного. Раз уж теперь он наделëн временем, думаю, сможет и потерпеть.       — Ну как? Уже чувствуешь себя полноценнее? — Мимо как знал, что ему понадобится несколько минут для понимания происходящего, поэтому молчал всë это время.       —..От части, — хрипит Гантесс, рука грезит сдвинуться поближе к новому шраму, но тело не слушается. Последние силы он истратил на остранение от него, теперь же все два дня голодовки и страх, испытанный раннее, удваиваются и расслабляют его тело безвольно, почти намеренно.       Чувства, честно, не лучше чем до этого. Всë ещë тяжеленная грудь, всë ещë сдерживаемые порывы прокашляться. Но уверенная лыба Мимо делает всë это хуже. Какое-то тепло разливается по телу, неужели новое сердце работает? Так быстро.       — То-то же! Не представляешь, каких трудов мне стоило раздобыть один экземплярчик твоего нынешнего сердца! — он вскакивает с его кровати, бродит по импровизированной палате, которая теперь приобрела все краски сумасшедшего дома. — Ты сможешь бегать, прыгать, танцевать! Ощутишь на себе всë, что не мог до этого!       Его очки блестят в отражении окна в дали комнаты, его морда даже кажется не столь противной, сколько располагающей. Надежной. Хочется ему верить и знать, что отторжения не произойдет, что пусть в его груди теперь навечно вшит кусок холодного сплава, он будет работать без помех, жить без сожаления и насладится радостями мирной жизни.       Хорошо же иметь такого друга, как Мимо. Теперь Гантесс свободнее, живее. Нужно будет поделиться с Лили, и родителями, и с дальними родственниками по линии Суребреков, которые и отдали ему кулон. Кстати, а где кулон?