Serico et Cinere

Я сочинил тебя без спроса - пополудни в шесть,

Без опасений и вопросов,

"Кто такой ты есть?"

Ты хрупким эльфом на ладони

Уместился вполне.

Ты верил в то, что солнце тронешь,

Улыбался луне...

Было непонятно, от чего именно Белфорт проснулся : от боли в затёкшей шее из-за неправильного положения во сне, из-за лучей раннего солнца, нещадно бивших по глазам, или же из-за душашего чувства тревоги, которое не переставало терзать его даже в царстве Морфея. Трудно сказать, но судя по свету за окном, у юноши было не так много времени, чтобы привести себя и свои покои в относительный порядок, и сочинить исправное оправдание для его вчерашнего проступка. К тому же, он чувствует некоторую слабость : голова кружится, зрение слегка размыто, ноги будто сделаны из ваты. Белфорт поднимается с кровати с трудом, дыша тяжело и прерывисто. Он резко поворачивает голову к окну, о чем моментально жалеет, почувствовав резкую боль в затылке. Он тихо шипит, прижимая ладонь ко лбу и опуская голову. Как старик, ей-богу. Все же сумев подняться на ноги, юноша, пошатываясь, подходит к небольшому столику в углу комнаты. Он берет небольшое зеркальце и подносит его к себе, с неудовольствием разглядывая в нем себя. Его вид оставляет желать лучшего : тусклые голубые глаза сильно прищурены, рыжеватые волосы спутаны в абсолютном беспорядке и густо припорошены пылью, кое-где в них даже запутались обрывки сухой травы. В голове невольно проносится мысль о том, что сделал бы отец, увидев его таким. Белфорт вздрагивает и отгоняет её - лучше о таком даже не думать. Он торопливо берет в руки гребешок и начинает неумело распутывать колтуны, зачастую выдирая целые копны волос и морщась от боли. Когда отражение в зеркале стало больше напоминать сына знатного помещика, чем простого человека, спавшего на соломе, Белфорту определённо стало спокойнее. К слову, длина его волос немного привышала ту длину, которую он обычно допускал для себя. Если у его сестёр, Танн и Понн, были пышные прически, спускающиеся чуть ниже лопаток, то сам он предпочитал отстригать их на уровне губ - так, чтобы не лезли в глаза. Из-за такой детали его волосы начали немного завиваться, что ему безусловно, нравилось. Теперь, когда он покончил с туалетом, пришло время задуматься о не менее важной проблеме. К счастью, примерный план у него имелся еще с самой первой вылазки в поле, хотя юноша и наделся,что он ему никогда не понадобится. Этот план был предельно прост : он заявляется на завтрак, всем видом выражая, как устал и не выспался. Когда ему начинают задавать вопросы, он говорит, что слишком увлёкся рисованием и потерял счёт времени, а затем, сморённый кропотливым занятием, так крепко уснул, что не услышал того, как его зовут. Матушка поощряла его рвение к искусствую, поэтому он надеялся таким способом получить поддержку в ее лице, чтобы объясняться перед отцом стало хоть немного легче. От сестёр никакого содействия и не ожидалось - если бы они и волновались в какой-то степени о его неявке, то только потому, что это испортило бы настроение маме.Так всегда было, есть и будет, и слишком наивно надеяться, что все когда-нибудь изменится. Белфорт довольно отметил, что у него есть еще около десяти минут до официального подъёма, и он точно знал, чем себя занять. После условного решения главных проблем, они как бы отошли на второй план, уступая место другим. Точнее, другому. В замке нечасто встретишь людей, отличающихся яркой внешностью или какими-то особыми чертами, а новых личностей встретить банально не получалось, разве что деловых холодных людей, приходящих к его отцу раз в пару-тройку месяцев и совсем не вызывавших отклика в душе юного ценителя. А вот тот парень, спасший его от падения вчера на поле, - Люпен, кажется,- отчего-то зацепил юношу. В целом он выглядел, как обычный простолюдин : мятая,великая и местами заштопанная одежда, растрёпанная шевелюра и все прочее, свойственное обычной толпе, но... Глаза. У него были прекрасные, завораживающие глаза, клином взрезавшиеся в память. Медово-янтарного цвета, отражающие садящееся за горизонт солнце, лукавые глаза, контрастирующие с загоревшей кожей и темно-серыми волосами, которые в теплом освящении будто отливали синеватым цветом вороньего пера. Этот мальчишка был необычным, странным, сильно выбивавшимся из привычного мира Белфорта. Так почему бы не попытаться зарисовать этот особенный образ, пока он ещё не испарилась из памяти подобно утренней росе ? Белфорт садится за резной столик, подвигая к себе чистый лист пергамента и подробнее припоминая черты лукавого мальчишки.Его рука привычным, почти автоматическим движением тянется к изящному футляру из темного дерева. Пальцы откидывают крышку, ожидая ощутить привычную тяжесть и холод благородного металла. Внутри было пусто. Белфорт замер. Сердце, и без того работавшее с перебоями, кажется, вовсе перестало биться. Он моргнул, надеясь, что это ему получилось. Но нет — шелковое ложе футляра, сохранившее вмятину от тяжелого серебряного штифта, было безнадежно пустым. — Нет... — выдохнул он, и голос его сорвался на сиплый шепот. Он начал лихорадочно шарить по столу, смахивая на пол другие карандаши и угольки. Они с сухим стуком катились по каменным плитам, но нужного звука — звонкого, металлического — не было. Белфорт опустился на колени, забыв о боли в голове, и начал судорожно ощупывать пол, заглядывать под кровать, трясти вчерашний камзол. Тщетно. Холодный пот выступил на лбу. В памяти вспыхнул вчерашний вечер: поле, высокая трава и тот злополучный момент, когда он споткнулся. Он помнил это ощущение — как что-то выскользнуло из кармана или из рук в тот миг, когда земля рванулась навстречу лицу. Тогда он был слишком напуган, слишком слаб, чтобы проверять сохранность вещей. Серебряный штифт. Подарок матери на его шестнадцатилетие. Вещь, по стоимости равная годовому доходу нескольких крестьянских семей. И, что хуже всего, вещь именная. Если её найдет кто-то из людей отца... В коридоре раздался гулкий удар колокола — сигнал к общему сбору на завтрак. Белфорт медленно поднялся с колен, вцепившись пальцами в край стола, чтобы не упасть. Его идеальный план с ложью а-ля «увлекся рисованием» только что превратился в ловушку. Как он объяснит, что рисовал всю ночь, если его единственный и самый узнаваемый инструмент пропал? Если отец захочет взглянуть на работу или хотя бы проверить ее наличие - он обо всем догадается. А если не о всем, то найдет способы выяснить детали. Голова закружилась сильнее. Он должен идти вниз. Он должен улыбаться маме и лгать отцу, зная, что его самое большое сокровище и самая главная улика сейчас лежат где-то в сырой траве, или вовсе прибрана к рукам каким-нибудь случайным прохожим.

* * *

Тяжелые дубовые двери обеденного зала казались Белфорту воротами в камеру пыток. Он замер на мгновение, поправляя обшлаг камзола и стараясь унять дрожь в коленях. Вдох. Выдох. Главное — не смотреть отцу в глаза слишком долго. Когда он вошел, в зале уже стоял мерный стук серебряных приборов о фарфор. Отец сидел во главе стола, воплощение суровой незыблемости, мать — напротив него, изящная и бледная, как фарфоровая статуэтка. Сестры, Танн и Понн, перешептывались о чем-то своем, но при появлении брата мгновенно замолчали. — Прошу прощения за опоздание, — голос Белфорта прозвучал тише, чем ему хотелось бы, но вполне уверенно. — И за вчерашнее отсутствие. Он прошел к своему месту, чувствуя, как каждый шаг отдается гулким эхом в затылке. Сел, стараясь не опираться на стол слишком тяжело. — Мы уже решили, что ты окончательно занемог, Белфорт, — подала голос Танн, пронзая его своим острым, как бритва, взглядом. — Или, может быть, ты нашел себе занятие поинтереснее, чем семейный ужин? — Я был занят, — отрезал Белфорт, не глядя на неё. Он потянулся к кубку с питьём, надеясь, что влага утихомирит пожар в горле. — Новый набросок... он не давал мне покоя. Я потерял счет времени, а потом, кажется, просто забылся сном. Мать мягко улыбнулась, её глаза потеплели. — Дорогой, твоя страсть к искусству восхищает,о ты должен беречь себя. Ты выглядишь бледнее обычного. — Он выглядит так, будто его всю ночь гоняли по лесу лесничие, — хмыкнула Понн, ковыряя вилкой кусочек фазана. — Глаза красные, волосы торчат... Танн права, брат, твоё «искусство» тебя погубит. Отец, до этого хранивший молчание, медленно отложил нож. Звук металла о тарелку прозвучал для Белфорта как пушечный выстрел. — Набросок, значит? — голос отца был низким и холодным, как вода в колодце. — Надеюсь, результат стоит того, чтобы пренебрегать правилами этого дома. Я хотел бы взглянуть на него. Холодный пот мгновенно прошиб спину Белфорта. Это был конец. У него не было наброска — лишь несколько лихорадочных штрихов, которые он успел набросать углем, и те лишь подчеркивали отсутствие его главного инструмента. — Конечно, отец, — Белфорт заставил себя поднять взгляд. — Но я... я не закончил. Я хотел бы доработать детали серебряным штифтом, прежде чем показывать его тебе. Вчерашний свет был слишком неверным.Думаю, что я точно закончу к завтрашнему ужину. Он произнес «серебряным штифтом», и эти слова едва не застряли в горле комом. Ему казалось, что все в зале сейчас увидят его ложь, учуют запах полевых трав, всё еще преследующий его. — Что ж, — отец кивнул, возвращаясь к еде, хотя на мгновение в его взгляде промелькнуло сомнение , — Дорабатывай. Но не затягивай. И Базир передал, что в твоей комнате беспорядок. Собери свои инструменты, Белфорт. Твоя мать подарила тебе ценную вещь, и я не потерплю, если она будет валяться в пыли. Белфорт почувствовал, как мир перед глазами на мгновение поплыл. Он схватился за край скатерти, сжимая её так сильно, что побелели костяшки пальцев. Отец что-то знал? Или это была просто его обычная ворчливость? Танн подозрительно прищурилась, переводя взгляд с отца на брата. Она явно что-то почуяла — её интуиция всегда была заточена под поиск чужих слабостей. Завтрак продолжался в гнетущей тишине, нарушаемой лишь вежливыми замечаниями матери о погоде. Для Белфорта каждый кусок хлеба был на вкус как пепел. Он понимал: у него есть время, прежде чем отец потребует отчет, но его не так много, как хотелось бы. Чуть меньше суток, чтобы вернуться на поле. Найти штифт. Или найти того, кто его забрал. Когда завтрак подошел к концу, Белфорт поднялся, едва дождавшись кивка отца. Его ноги все еще были ватными, но страх гнал его вперёд, принуждал к действию...