Железное Сердце

Медуза. Мой дом. Дом. Слово, что не касалось моих губ более века. Слово, которое больше не имеет для меня значения, кроме как элемент чисто теоретических построений. Слово, которое просто словом. Излишнее. Бессмысленное. Годное лишь для замены без заботы или беспокойства. Дом. Концепция, чуждая планете, на которой я родился: мир пыльных небес и отравленного воздуха, жалящих ветров и твердой почвы, острых скал и немощного солнца. Концепция, чуждая людям, среди которых я пришел в этот мир. Концепция, чуждая лордам, что наблюдают за нами с высоты. Дом. Один слог. Мир смертных. Творение плоти. Дом. Слабый. Человек. Медуза. Не дом. Но колыбель, если её можно так назвать. Колыбель для величайших воинов благословенного Империума, идеальных слияний органической биоматерии и несокрушимой машины. Колыбель, в которой они проживают свои ранние жизни — те жизни, которые они сбросят, когда вознесутся, как любой младенец однажды должен покинуть колыбель. Колыбель — жизненно важный инструмент, разумеется, если младенец должен пережить свои первые месяцы. Младенец не выживет без охраны в этом мире, столице системы Сфенелус, в секторе Туле, в Сегментум Обскурус. Младенец — редкое явление в этом мире, где сама атмосфера густа от жесткого микромусора и насыщена радиацией от застарелых пятен Долгой Ночи. Уровень рождаемости низок в этом мире. Чтобы неповрежденный младенец родился из чрева матери, здоровым, энергичным и целым... это поистине особое событие. Особое из-за малой вероятности его возникновения. Не особое потому, что была создана жизнь. Создание новой жизни незначительно. Это происходит по всей галактике ежечасно — миллионы новых сложных существ возникают в бытии, даже пока я записываю эти слова. И они умирают так же быстро и так же тихо. Жизнь и смерть незначительны. Биоматерия слаба в этом отношении. Младенец не выживет без колыбели на Медузе. Медуза и есть эта колыбель. Это суровый мир, но самой своей суровостью он закаляет младенца. Он формует его в существо, пригодное для выживания на этой, самой жесткой из планет — этом мире замерзших горных хребтов, кипящих вулканов, бьющих гейзеров и постоянно сдвигающихся тектонических плит. Он сдирает страх и уничтожает слабость. На Медузе нельзя позволить себе чувствовать страх. Страх ведет к колебанию, колебание ведет к ошибке, а ошибка ведет к смерти. Нельзя позволить себе и слабость. Кланы пустынных кочевников, торгующие друг с другом, сталкиваются в жестокой войне; друзья, сотрудничавшие и в горе, и в радости, бьют друг друга в спину грубыми ножами при первом же оскорблении; родственники, рожденные и выросшие вместе годами, вцепляются в скудные пожитки друг друга ради малейшего преимущества; любовники бросают друг друга без задней мысли, когда приходит время, как они считают нужным. Признак хрупкости, нерешительности, идиотизма карается без снисхождения. Так должно быть. Такие черты неизбежно ведут к гибели в этом мире. Нет смысла поддерживать тех, кто их проявляет. Таков расчет, доказанный снова, и снова, и снова. Растущему ребенку не позволены ни страх, ни слабость. И нет лучшего инструмента для выжигания подобных вещей из младенцев, чем несколько лет жизни на Медузе. Медуза — это колыбель. Она формирует растущее дитя и дает ему первый взгляд на его грядущее существование. Какое-то время это всё, что он может знать, ибо он невежественен, близорук и эгоцентричен. Но должен настать день, когда младенец покинет колыбель. Должен настать день, когда он сам возьмет свою судьбу в свои руки, обуздает свою внутреннюю силу и отправится в большой мир. Этот день настал для меня, когда мне было девять лет. В тот день с неба пришли друкхари. Я помню это хорошо. Темные Эльдар, гнусные ксеносы, язва этой галактики. Я ненавижу их — остроухих, бледнолицых, смеющихся, непочтительных существ. Они питаются страхом и страданием. Они получают удовольствие от слабости, проявленной их жертвами. Они прославляют то самое, что Медуза учила меня презирать. Я не знал таких вещей, когда мне было девять лет. Но я мог сказать, когда налетчики спускались с небес на своих черных чудовищных кораблях, что они не из этого мира. Я мог сказать, что это были вторженцы в колыбель. Я мог сказать, что они были нарушением системы, к которой я привык. И к своему стыду, я боялся их, потому что моя юность не научила меня, как реагировать. Медуза подвела меня в первый раз. Моя плоть подвела меня в первый раз. Я не помню точных деталей того дня. Это было сто тридцать два года назад. Но если я закрою глаза — и свой биологический оригинал, и свою бионическую замену — и просею свои угасающие воспоминания, я все еще могу видеть части этого. Я помню крики клана, когда они разбегались, спасаясь от друкхари, которые проносились над их головами, словно хищные птицы. Я слышу, как они переговариваются на своем чуждом языке, хихикая над нашей неорганизованностью. Я вижу их стройные фигуры, облаченные в облегающую шипастую черную броню, и их отвратительные лица, скрытые высокими коническими шлемами, когда они стреляли в беглецов и выгоняли нас из машин. Я чувствую жесткий песок под ладонями, когда я споткнулся и ввалился в палатку, пытаясь спрятаться. Я чувствую металлический привкус во рту, когда ударился зубами о шест палатки. Я чувствую запах крови в воздухе, просачивающийся снаружи, когда друкхари начали убивать тех, кого хотели, и забирать тех, кто был им нужен — ибо друкхари ничто без рабов. Согласно библиариям, с которыми я говорил, весьма сведущим в оскверненных, но необходимых деталях культуры ксеносов, дети темного города Комморра должны охотиться на низших существ, выжимая каждую каплю муки и страдания из их иссушенных душ, ибо это единственный способ для них сохранить свою молодость, энергию и силу, и отсрочить прикосновение Слаанеш. Их старания в некотором роде ироничны, ведь когда они умрут, их души достанутся Принцу Удовольствий, как бы они ни пытались избежать этого, и всё их испитие из чаши органической слабости будет напрасным. Я не знал таких вещей, когда мне было девять лет. Я был напуган и мал, и я сжался внутри палатки, когда воин друкхари отбросил полог и вошел внутрь уверенной, размашистой походкой. Он был без шлема, и его лицо венчали рыжие волосы. Его угловатые черты исказились в диком оскале. — Привет, мон-кей, — произнес он на готике с акцентом, превращая слова в насмешку своим чуждым ртом. — А ты совсем юн. Я ничего не ответил. Я не мог. — Жаль, — сказал он, извлекая длинный изогнутый клинок. — Хоть ты и выглядишь сильным для своего возраста, ты слишком мал, чтобы я мог получить от тебя много удовольствия. Пожалуй, если я прикончу тебя здесь и сейчас, это доставит мне больше радости. — И он занес меч. Тогда я закрыл глаза и, впервые со своего второго дня рождения, закричал, зовя на помощь. Но меч так и не достиг цели. Вместо этого я услышал ворчание, полное раздраженного недоверия, и вопль агонии. Я открыл глаза — велико было мое удивление. И я увидел человека снаружи палатки, облаченного в истрепанные защитные одежды, что являются обычным одеянием смертных, живущих на Медузе; его рот закрывал ребризер, а вокруг головы была повязана грязная косынка; он лежал мертвым на земле. Он лежал лицом вверх, неловко раскинув руки и ноги; рана от меча рассекла его от ключицы до таза. В левой руке, сжатой с силой, присущей лишь смерти, он держал гаечный ключ — один из тех обычных, дешевых инструментов, что используются для рутинного обслуживания машин, и о которых не жалеют, если они сломаются или потеряются. Ключ был запятнан ярко-красной кровью. А воин друкхари выл от гнева, зажимая лицо свободной рукой, пока красные слезы текли из его уничтоженного глаза. Он бесновался и топал от боли, ругаясь на своем ублюдочном наречии, и вонзал свой клинок в труп мужчины снова и снова, словно пытаясь отвлечься. Секунду я просто смотрел. Затем я побежал. Я выбрался с другой стороны палатки, спотыкаясь о мертвые тела и искореженные механизмы на пути. Я не знаю, как мне удалось остаться незамеченным. Я просто знаю, что удалось. И всё, что было после этого — лишь тьма. Следующее, что я помню — как я выползаю из выпотрошенного корпуса тяжелого транспорта и смотрю на разрушения вокруг: картина из сожженной ткани, уничтоженной техники и окровавленных, истерзанных трупов. Не осталось ни одной живой души. Друкхари ушли и забрали с собой всех до единого оставшихся членов моего клана. Я был абсолютно, совершенно один — даже инструменты, с которыми я рос, были уничтожены злобой чужаков. Я полз через наполненные дымом останки конвоя клана, дрожащей рукой прижимая ребризер ко рту, а другой рукой шаря перед собой, касаясь знакомых обломков. Тонкие ручейки слез стекали по внутренней стороне моих очков, когда я видел, как то, что взрастило меня, превратилось в бесполезный мусор всего за несколько часов. Заметьте, это были не слезы слабости. Это были слезы разочарования, гнева и жажды мести. Я был в ярости, хотя тогда этого не осознавал. Я нашел его быстро. Его труп было трудно не заметить. В конце концов, он был моим отцом. Я смотрел на него мгновение, вспоминая всё, что мы делали вместе — как он учил меня читать планету, как наказывал за ошибки и скупо хвалил, когда я учился на них, преодолевая одну слабость за другой силой воли, которую он во мне воспитывал. Затем я медленно размотал окровавленную косынку с его головы и повязал вокруг своей. Я отсоединил ребризер от его нетронутого лица, снял его очки и закрыл ему глаза. Я медленно вытащил побитый ключ из его хватки и забрал его себе. Ибо мой отец умер так же, как и жил — как боец и как мужчина. Было лишь правильным отнестись к нему с должным уважением. Так и вышло, что когда соседний соперничающий клан пришел посмотреть, что случилось, чтобы разграбить, забрать и починить всё, что можно, из останков, они нашли меня среди руин, сжимающим оружие и носящим цвета моего павшего прошлого. После того рокового дня прошло много лет. Важные события, случившиеся за это время… они приходят ко мне обрывками. Я был подростком, впервые путешествующим в Медузон. Медузон, столица мира Медуза — место, где началось мое возвышение и где я смог начать переплавлять свои яростные сожаления в физические действия. Я стоял в клетке с металлическим посохом в руке, когда на меня бросился мутант. Я стоял над мутантом, пока тот истекал кровью, мое плечо горело огнем, а нога была разорвана — я едва держался на ногах, опираясь на побитые остатки посоха. Затем полубог указал на меня сквозь прутья клетки и забрал в свое жилище, чтобы сделать меня одним из своего рода. Я был подростком, которого вскрывало существо из стали и плоти. В мою грудную полость сильными, уверенными руками было помещено второе сердце. За ним последовала оссмодула, которая вскоре должна была кардинально увеличить рост и плотность моих костей. И, наконец, была вживлена бископея, накачивающая гормоны в мой кровоток, чтобы значительно усилить рост мышц. Это были первые три из девятнадцати органов, которые я получу в течение следующих восьми лет. Я спал беспокойным сном, пока это происходило, одурманенный анестетиками, заглушавшими боль. Это было благословение, доступное мне лишь в редкие моменты. Я был подростком, стоящим в чреве наземного левиафана, и яремная вена моего брата была зажата в моих руках. Он был того же возраста, что и я. Он посмел оскорбить меня, будучи ниже ростом и медленнее меня. Он заплатил за это своей жизнью. Я вытер окровавленные руки о свою косынку и опустил глаза, когда за мной пришел полубог. Я набрал воздуха, чтобы объясниться. Мой лорд заставил меня замолчать. — Молодец, — только и сказал он. — Ты поступил правильно. Я был юношей, все мои имплантаты, кроме одного, были установлены, и я брел по песчаным равнинам Медузы с девятью такими же, как я. Полубог наблюдал за нами сверху, стоя на гребне скал, и посылал отрывистые приказы через ушные вокс-бусины. Болт-пистолет и боевой нож оттягивали мои мозолистые руки. Я увидел цель вдалеке, упал на колени и сделал единственный выстрел. Она рухнула как камень. — Убийство подтверждено. Слова полубога принесли мне мрачное удовлетворение. Более слабые иницииаты не заслуживали жизни, если их превосходящие товарищи выступали против них. Я был молодым мужчиной, и снайперская винтовка тяжело лежала в моих руках. Я увидел зеленокожего вдалеке: огромного, грубого и уродливого в моем прицеле. Я следил за ним часами. Я не сдвинулся ни на дюйм, даже чтобы почесать спину там, где мой первый спинальный имплантат соприкасался с кожей. Коснуться этого куска металла — первой части Цепи Кузницы, того аугметического позвонка, что означал мою принадлежность к Клану Доррвок — коснуться его было бы омерзительно. Это показало бы, что я отвлекся и проявил слабость. И поэтому я замедлил свои сердца, выровнял дыхание и контролировал его до самого момента нажатия на спуск. Более чем за километр от меня зеленокожий умер. Это было мое первое убийство чужака. Я был молодым мужчиной, лежащим на столе, где я получил свои первые имплантаты. В своем химическом сне, подавлявшем пронзающую тело боль, я видел сны о братьях, которых убил, и снова чувствовал уверенность. Ярость всё еще жила в моем сердце. В реальном мире тот же полубог, что начал мою трансформацию, орудовал иглами и резаками с бинарной точностью. Жидкости вводились в мой позвоночный столб. Листы искусственного материала вживлялись в мой торс. Инвазивные пучки распространялись по моему телу, перестраивая аксоны и сигнальные пути, пока они не стали поистине единым целым с моей нервной системой. Полубог прорезал сенсоры и точки интерфейса на верхней части моего тела, отмечая финальную точку моей трансформации. Когда я проснулся, я почувствовал металлические узлы, идущие вдоль спины и поперек груди. И я улыбнулся, ибо я был полностью трансформирован. Я был молодым мужчиной, стоящим нагим в зале. Полубоги стояли вокруг меня, высокие, широкие и сильные. В отличие от моего незащищенного состояния, они были полностью облачены в черную броню и сияющую сталь. Красные линзы глаз сверкали в холодном предвкушении, когда я вытянул левую руку и положил ее на стол. Я потратил мгновение, чтобы посмотреть на нее и на занесенное зазубренное лезвие, которое Железный Отец держал в латной перчатке. На краткий миг я увидел в нем свое отражение: загорелая кожа, бугрящиеся мышцы, бритая голова. И мои глаза — дрожащие, когда я встретился с собственным взглядом. Я отвернулся. Я заставил себя посмотреть вниз и уставился на свою руку, когда лезвие опустилось. Когда боль распространилась по всему телу, я стиснул зубы и поднял свою истекающую кровью культю для Благословения Железа. И полубоги протянули мне усовершенствование, которое впервые должно было сделать меня по-настоящему единым с машиной. Присоединяя ко мне металлическую бионическую руку, они нараспев произносили литании на бинарном коде, с которым мне вскоре предстояло познакомиться слишком близко. Я встретил их пристальные взгляды и искал в них одобрения. Его там не было. И всё же в словах, сказанных мне, мне почудился оттенок удовлетворения. — Ты — Эней Десамакс, — произнес главный Железный Отец, — из Железного Десятого. Ты больше не принадлежишь клану Доррвок. Ты больше не скаут. С вживлением твоего священного Черного Панциря и со слиянием плоти и машины ты стал боевым братом. А теперь встань. Прими свой доспех. И я встал. Когда меня впервые облачили в благословенный керамит, и я услышал шипение герметизации, ощущая, как боевой доспех подключается ко мне, словно вторая кожа, я осознал, что я тоже стал полубогом. И я возжаждал разрушительной битвы и жара отмщения. Мое сердце было железом. С этим новым звеном в твоей Цепи Кузницы я привязываю тебя к моему клану. К моему клану. Это твое восьмое звено, из черного сигиланиума, пронизанного телдритовыми цепями. Есть ли боль? Боль — от плоти. С этого дня и впредь я — железо. Плоть не может говорить с ясностью машины, общающейся с машиной. Она сообщает о своих нуждах на кодовом языке боли. Есть ли боль? Боль есть. Я выдержу эту боль. Я пропущу её через себя. Я преодолею эту боль. Я преодолел эту боль ради Кланов Доррвок, Вургаан, Морлааг, Борргос, Сорргол, Хаармек и Кааргул. Я преодолею эту боль. С этого дня и впредь я — железо. Хорошо. Теперь ты чувствуешь, как твой позвоночник передает инструкции твоим болевым центрам о том, что трансплантат успешно интегрирован. Поздравляю, Эней Десамакс — ты принадлежишь клану. Принадлежу клану. Этим звеном я привязываю тебя к моему клану. Я привязываю тебя к Клану Раукаан. К моему клану. К Клану Раукаан. Нашим железом ты связан. Вашим железом я связан. Свершилось. Добро пожаловать, брат Десамакс. Твое железо — наше. Как и моя плоть. И мы не познаем страха. Мы — Железные Руки. Вместе мы несокрушимы. Аве Император.