Две недели до нуля

Деловая встреча в офисе «Fulmen Corp» подошла к концу за три минуты. Не вставая с кожаного кресла начал Бакуго: — Твои цифры — фантазии пятилетнего ребёнка, — отшвырнул папку через стол, и тарелка с эспрессо задрожала. — Ты хочешь, чтобы я влил миллионы в эту дыру? Здесь не благотворительный фонд. Мэндо, человек с потными ладонями и глазами, полными загнанной злобы, попытался возразить: — Мистер Бакуго, перспективы рынка стремительно меняются, и если мы объединим усилия… — Заткнись. Слово не было криком. Оно прозвучало низко, хрипло, с леденящей тишиной, которая оказалась страшнее любого рёва. Бакуго медленно поднялся из-за стола. Не резко, а с тягучей, хищной грацией. Кожаное кресло отъехало с глухим скрипом. Луч света от торшера упал на его лицо, выхватывая жёсткий овал скул и алые глаза, в которых не было ни досады, ни раздражения — только чистое презрение. Его тень, искажённая и огромная, поползла по стене, накрывая Мэндо, словно физическая гора обрушилась на его плечи. Воздух в кабинете сгустился, стал тяжёлым, как перед ударом молнии. — Я уже слышал этот бред, — голос Бакуго был ровным, но каждый слог был отточен, как лезвие. Он сделал шаг вперёд, и Мэндо инстинктивно отпрянул к спинке кресла. — Я таких, как ты, насквозь вижу. Читаю, как грязную газетку. С первого слова, с первого дрожащего рукопожатия. Бакуго наклонился чуть ближе, не сокращая дистанцию окончательно, но давя одним лишь присутствием. — Ты не хочешь строить этот путь. Ты хочешь пристроиться. Облепиться, как пиявка. Вложить свои гроши в мою работу, а потом развести этими самыми потными руками, требуя свою долю с того, к чему даже не прикасался. Он выдержал паузу, дав каждому слову впитаться, просочиться сквозь дешёвый костюм Мэндо и обжечь кожу. — Ты не видишь перспектив, Мэндо. Ты видишь только чужую тарелку. И мне отвратительно даже дышать с тобой одним воздухом. Вон. Охрана у дверей уже сделала шаг вперёд. Мэндо застыл на мгновение, будто его ударили обухом по голове. Вся кровь хлынула к лицу, заливая щёки, уши, шею густым, багровым румянцем унижения. Он не смотрел на Бакуго, не мог вынести этого ледяного, презрительного взгляда. Его глаза уставились в разбросанные на столе листы — эти самые «перспективы», которые минуту назад казались билетом в другой мир. Собрав бумаги в неаккуратную стопку, которую он прижал к груди, как щит, Мэндо повернулся к двери. Его спина, обычно прямая и важная, теперь была ссутулена, будто несла невидимый груз. Шаг его был неестественно тихим, быстрым — он почти крался к выходу, стараясь не привлекать к себе ни капли внимания. Дверь кабинета закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком, похожим на звук захлопывающейся ловушки. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гудением техники и тяжёлым, ровным дыханием Бакуго, который уже повернулся к окну, выкинув из головы только что произошедшее, как выкидывают использованную салфетку.

***

Мэндо не был умным. Но он был очень злопамятным. Унижение, которое он пережил в кабинете Бакуго, не прошло. Оно впилось в него, как заноза. Он не мог думать ни о чём другом. Только о том, как Бакуго смотрел на него сверху вниз. Как назвал его слова "бредом". Как заставил чувствовать себя ничтожеством. Но у Мэндо была одна козырная карта. У него были связи в тех слоях общества, где вопросы решались не через суд, а через «специалистов». Через два дня, в затемнённой комнате частного клуба, он сидел перед ноутбуком с зашифрованным каналом связи. На экране — вращающаяся снежинка и цифра «0». — Мне нужно тихое устранение, — прошептал Мэндо, облизывая пересохшие губы. — Кацуки Бакуго. Чтоб выглядело как несчастный случай. «Двести пятьдесят тысяч долларов. Срок — 14 дней. Пятьдесят тысяч предоплата», — ответил механический, лишённый эмоций голос. Синтезатор. — 250 кусков?! — вырвалось у Мэндо. Его мозг, привыкший к мелким аферам и сомнительным экономиям, с трудом переваривал эту сумму. Это было целое состояние. Гонорар, достойный короля или президента, а не просто наглого выскочки-бизнесмена. Пауза, последовавшая за его возгласом, была абсолютной. Тишина в наушниках стала не просто отсутствием звука — она стала ледяной. Густой, давящей, наполненной безмолвным презрением. В этой тишине Мэндо буквально услышал, как рушатся его попытки торговаться, как его возмущение кажется жалким и ничтожным на фоне спокойной уверенности с той стороны экрана. «Если предложенные условия для вас неприемлемы, если вы не можете или не готовы оплатить стоимость работы такого уровня… — голос сделал едва уловимую смысловую паузу, — …то, полагаю, нам не по пути. Соединение будет разорвано через пять секунд.» Цифра «0» над снежинкой на экране сменилась на обратный отсчёт: 5… 4… Мэндо замер. Он слышал байки. «Абсолютный ноль». Призрак. Никто не знал ни его лица, ни имени. Только то, что его контракты выполнялись. Всегда. В срок. Без шума, без свидетелей, с безупречной чистотой. Пуля из ниоткуда. Отравленный газ в вентиляции. Сломанный тормоз в машине. Несчастный случай, в который верили даже следователи. Двести пятьдесят тысяч. Цена за две недели жизни Кацуки Бакуго. Сладкая месть скрутила желудок Мэндо в тугой узел. Он видел перед собой самоуверенную ухмылку Бакуго, слышал его презрительный голос. — Согласен, — выдавил он. — Двести пятьдесят тысяч. «Условия приняты. Денежный перевод на счёт 4X7B до 18:00. Контакт будет односторонним. Ожидайте результат к указанному сроку». Связь прервалась. Снежинка исчезла. Мэндо откинулся на стул, дрожащими пальцами доставая сигарету. Он сделал это. Он нажал на курок. Только курок находился в пальцах невидимого человека где-то в городе, а пуля летела не по прямой, а по сложной, непредсказуемой траектории, которая через четырнадцать дней должна была закончиться в сердце Кацуки Бакуго.

***

Следующие дни «Абсолютный ноль» посвятил изучению Кацуки Бакуго. Через прицел своей винтовки с балкона отеля напротив он видел ритм. 5:00. Свет в пентхаусе на верхнем этаже стеклянной башни включался ровно. Через десять минут в панорамном окне спортзала появлялась фигура, отрабатывающая серии ударов по груше с яростной, почти животной интенсивностью. 7:30. Идеальный костюм, взрывная прическа, острый взгляд. Выход из подземного гаража. День. Встречи, взрывы голоса за закрытыми дверьми, подчиненные, выбегающие из кабинетов с побелевшими лицами. Энергия, бьющая через край, железная воля, читаемая в каждом жесте. Ночь. Свет в том же окне кабинета горел до позднего вечера. Одинокая фигура за столом, склонившаяся над отчетами. «Предсказуем, как метроном», — подумал Ноль, поправляя настройки прицела. И в этой предсказуемости была уязвимость. Он уже продумывал три варианта устранения, как вдруг движение на соседней крыше привлекло его внимание. Другой. Непрофессионал. Видно по неуверенной позе, по тому, как он долго ищет цель. Но ствол направлен четко на выход из здания, где через минуту должен появиться Бакуго. Ноль не думал. Мышление снайпера работало на инстинктах. Чужой на его территории. Угроза его контракту. Его цели. Пальцы сами совершили микроскопические поправки. Дыхание замерло. Выстрел был не громче хлопка в ладоши. На соседней крыше фигура дрогнула и бесшумно осела. Ноль оторвался от прицела. Внизу Бакуго, ничего не подозревая, грубо отбирал у водителя ключи, садясь за руль сам. Он жил в эпицентре бури и не слышал даже грома. «Скольким ты уже перешел дорогу, Кацуки Бакуго? Сколько таких, как Мэндо, сейчас смотрят на твою фотографию со злобой?» — пронеслось в голове Ноль. И впервые за долгое время на его губах, обычно поджатых в тонкую ниточку, дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее усмешку. Не смех, а холодное, почти научное любопытство. Желание не просто выполнить работу, а взаимодействовать. Поиграть с огнем, прежде чем его задуть.

***

Вакансия секретаря у Бакуго была местной страшилкой. Средняя продолжительность работы — две недели. Идеально вписывалось в сроки контракта. Легенда «Шото Тодороки», скромного, но педантичного выпускника с безупречным, хоть и скудным резюме, прошла проверку. Вызов на собеседование пришел быстро. Бакуго, как заметил Ноль, ненавидел неэффективность, даже в подборе кадров. Кабинет директора «Fulmen Corp» был отражением его хозяина: минимализм, дорогие материалы (сталь, полированное темное дерево, стекло), идеальный порядок и аура подавляющей силы. За массивным столом сидел сам Кацуки Бакуго. Он не смотрел на входящего, лишь изучал его бланк. Его присутствие заполняло комнату, как низкий гул перед грозой. — Ну здравствуйте, мистер Тодороки, — произнес он, все еще не поднимая глаз. Голос был низким, хрипловатым от вечного напряжения голосовых связок. Тодороки остановился на идеальном расстоянии — не слишком близко, не слишком далеко. Его собственное сердце билось с ровным, тренированным ритмом. — Здравствуйте, директор. Бакуго наконец поднял взгляд. Алые, раскаленные угли глаза встретились с разноцветным, ледяным спокойствием. Взгляд Бакуго был оценивающим, взламывающим. Взгляд Шото — принимающим, но непроницаемым. Он видел в Бакуго не босса, а цель. И это, странным образом, делало его совершенно бесстрашным. — Расскажи о себе. Чем занимался до этого? Почему решил сюда прийти? — Бакуго откинулся в кресле, сцепив пальцы. Стандартные вопросы. Шото позволил легкой, почти незаметной усталости тронуть свои глаза. Он не стал усердствовать. — В бланке все есть, директор, — его голос был тихим, но каждое слово отчеканенным. — Мои навыки соответствуют требованиям. Я эффективен, обучаем и не создаю драмы. Вам нужен тот, кто будет делать свою работу, а не искать вашего одобрения. Это буду я. Бакуго замер на секунду. Его брови поползли вверх. Затем по его лицу расползлась медленная, ехидная ухмылка. — А ты… дерзок, — протянул он, явно ловя кайф от этой наглости. — Мне это нравится. Ладно. Можешь начать стажировку прямо сейчас. Там, — он махнул рукой в сторону двери, — тебя всему научат. Удачи, Тодороки Шото. Шото кивнул, совершил безупречный, почти старомодный вежливый поклон и вышел. Дверь закрылась за ним беззвучно. В кабинете Бакуго медленно положил бланк на стол. Его пальцы провели по имени. «Тодороки Шото… Интересно». В глазах вспыхнул азарт охотника, почуявшего необычную дичь.

***

Приглашение пришло не по почте, а в виде прямого звонка от личного помощника Макото Саймэя — женщины лет восьмидесяти, чей голос звучал, как шелест шёлковой бумаги, но за которым стоял вес целой финансовой империи. — Господин Бакуго, — произнесла она без предисловий. — Макото-сан выражает надежду, что вы почтите своим присутствием его скромный вечер. Будут присутствовать ключевые лица из министерства инфраструктуры и главы корпораций, чьи интересы… пересекаются с вашими текущими проектами. Ваше отсутствие будет истолковано как отсутствие интереса к диалогу. Это была не просьба. Это была ультимативная, вежливо упакованная информация. Отказаться — значило нажить могущественного врага и дать конкурентам фору. Бакуго, скрипя зубами, принял приглашение. Он ненавидел эти игры в светскость, где яды подавали в хрустальных бокалах, а удары в спину наносили с улыбкой и поклоном. Мероприятие было очередным сборищем акул бизнеса под масками цивилизованности. Бакуго ненавидел это, но присутствовал по необходимости, а Шото неотступно следовал за ним, как тихая, внимательная тень, предугадывая потребности и отсекая надоедливых собеседников вежливыми, но железными фразами. Выстрел прозвучал, когда они двигались к выходу. Не снайперский — громкий, хаотичный. Нападение было грубым, отчаянным, вероятно, заказным тем же Мэндо в качестве «подстраховки» и надеждой, что в то, что к окончанию срока ему не нужно будет платить оставшиеся 200 тысяч. Люди закричали, запаниковали. Шото, чьи рефлексы были отточены до автоматизма, среагировал раньше, чем он осознал. Он не увидел человека с пистолетом, целящегося в Бакуго со стороны колонн. Он почувствовал угрозу вектором, температурой, микродвижением воздуха. Его тело двинулось на автомате. Он встал на пути, приняв удар на себя. Глухой хлопок, горячий укус в бок и влажное тепло, растекающееся под рубашкой. В глазах потемнело, но ноги удержали. «Идиот», — прошептал он сам себе. Зачем? Ах, да, контракт.. — ПРИДУРОК! Грохот голоса Бакуго вернул его к реальности. Они уже были в служебном коридоре, прижаты к стене. Лицо Бакуго, всегда собранное в маску ярости или презрения, было искажено чем-то другим. Чистым, неконтролируемым шоком. Его руки, обычно такие уверенные, дрожали, когда он рвал дорогую шелковую рубашку Шото, обнажая кровоточащую рану. — Зачем ты это сделал?! Шото попытался вдохнуть ровно. Боль была острой, знакомой. — Было бы… не очень хорошо, если бы моего директора устранили на таком посредственном мероприятии, — он выдавил слабую улыбку, чувствуя, как губы немеют. — Заткнись! Не дёргайся! — Бакуго сорвал с себя рукав собственной рубашки, скрутил его в тугой валик и с силой прижал к ране, заставляя Шото передернуться. — Скорая едет. Только попробуй отключиться, понял? Понимаешь, как сложно найти нового секретаря, который не тупит и не лезет с дурацкими вопросами? В его голосе была паника, замаскированная под привычную грубость. Шото почувствовал странный покой. Его рука, будто сама собой, поднялась и легла поверх окровавленной, дрожащей руки Бакуго. Он поднес ее к своим губам и коснулся костяшек сухими, горячими губами. — Не придется искать, — прошептал он, глядя прямо в алые, расширенные от адреналина глаза. — Я ведь не какой-то беспомощный мальчишка. В его взгляде не было боли. Была уверенность. Уверенность снайпера, который держал прицел. Бакуго замер, и на мгновение в его глазах промелькнуло что-то недоумевающие, сломанное. Пуля не задела жизненно важных органов, не смотря на это врачи настаивали на постельном режиме. На следующее утро Шото, бледный, но абсолютно собранный, стоял в своем костюме у рабочего места. — ТЫ, ИДИОТ! — рёв Бакуго прокатился по всему этажу, заставляя клерков вздрагивать. — Что ты здесь делаешь?! Тебе сказали лежать! Шото встретил его взгляд, в его глазах — не вызов, а тихая, упрямая необходимость. — Бакуго-сама, я не могу просто лежать. Работа… — Иди сюда. Сейчас же, — Бакуго повернулся и скрылся в кабинете. Голос был неоспорим. Шото последовал за ним. Дверь закрылась, отсекая внешний мир. В кабинете пахло дорогим кофе, деревом и едва уловимым, знакомым запахом Бакуго — пеплом. — Ложись, — Бакуго указал на широкий кожаный диван у стены, обычно используемый для кратковременного отдыха. — Будешь лежать здесь. Под моим присмотром. — Бакуго-сама, это… — Или я привяжу тебя к нему ремнями от парашюта. Выбирай. Шото сдался. Он аккуратно лег, чувствуя, как мышцы живота протестуют. Бакуго вернулся за стол, взял стопку документов и начал их просматривать. Шото наблюдал. Он видел, как грубые пальцы перелистывают страницы, как сосредоточенно хмурятся брови, как губы шевелятся, беззвучно повторяя какие-то цифры. Он видел не директора-тирана, а человека, погруженного в свою стихию. Сильного. Одинокого. Живого. Ледяная скорлупа внутри Шото дала первую, звонкую трещину. — Интересно смотреть? — голос Бакуго прозвучал тихо, без обычной агрессии. Шото вздрогнул, осознав, что засмотрелся. Он резко отвернулся к стене, чувствуя, как по щекам разливается предательское, незнакомое тепло. Он не краснел. Никогда. Это была слабость. Он услышал, как кресло отъехало, как по полу раздались мягкие шаги. Он не оборачивался, чувствуя, как присутствие Бакуго нависает над ним, заполняя все пространство. Запах одеколона стал отчетливее. Пальцы, сильные и шершавые, легонько коснулись его подбородка, заставив повернуть голову. Шото открыл глаза и увидел лицо Бакуго в сантиметрах от своего. В алых глазах не было ни злости, ни насмешки. Была та самая хищная, сконцентрированная ярость, но направленная теперь в другое русло. Ярость желания. — Ты… — начал Бакуго, и его голос звучал хрипло, с непривычной для него неуверенностью. — Ты тоже мне нравишься. Чёртов секретарь-самоубийца. И он накрыл его губы своими. Это был не поцелуй, а захват. Взрыв. Горячий, влажный, требовательный. В нем была вся необузданная сила Бакуго. Шото замер на долю секунды, его разум пронзила мысль: «Это против правил. Он цель. ЦЕЛЬ!» Он не отстранился, а наоборот ответил. С той же холодной, но теперь растопленной страстью. Его руки поднялись, обвили торс Бакуго. Он перевернул их, повалив Бакуго спиной на диван. Теперь он был сверху, теперь уже между его ног, чувствуя под собой твердое, мускулистое тело, которое никогда ни перед кем не отступало. Бакуго ахнул от неожиданности, но не сопротивлялся. Его голова уперлась в подлокотник, а руки крепко обхватили Шото за шею, притягивая ближе. Отстранившись от поцелуя, Шото сделал это не для того, чтобы отступить, а чтобы сменить тактику. Его дыхание, обычно бесшумное, было теперь слышным с частыми вдохами. Он смотрел на Бакуго сверху вниз. На того, кто всегда командовал, всегда был на вершине. А сейчас лежал под ним с растрепанными волосами и раздувающимися ноздрями, с взглядом, в котором горел вызов, но не было и тени желания остановить происходящее. Пальцы Шото, которые умели с виртуозной точностью разбирать и собирать оружие, нащупали первую пуговицу дорогой рубашки. Движение было не грубым, но уверенным. Методичным. Шото расстегивал рубашку медленно, словно разматывая бинты с драгоценной, опасной статуи. С каждой расстегнутой пуговицей обнажалась новая часть тела: ключицы, резко очерченные; мощная грудная клетка, поднимающаяся и опускающаяся в учащенном ритме; плоский, рельефный живот. Кожа была бледной и вся в тонких шрамах — следы старых драк, аварий, взрывов его же собственных амбиций. Когда рубашка окончательно расстегнулась, Шото не стал стягивать её. Он просто раздвинул ткань в стороны, обнажив тело. Его собственный раненый бок ныл тупой болью, но он игнорировал её, полностью поглощенный зрелищем. Его пальцы, всё ещё прохладные, коснулись кожи Бакуго. Сначала просто кончиками, скользя по линии ключицы. Бакуго резко вдохнул, и его тело слегка выгнулось навстречу прикосновению. Шото уловил этот жест. И заигрался. Его прикосновения стали исследовательскими, настойчивыми. Большой палец провел по соску, заставив Бакуго выдохнуть резкое «Ах!». Шото повторил движение, уже с легким нажимом, наблюдая, как плоская темная точка напрягается под его пальцем, а на лице Бакуго читается наслаждение. Тодороки опустил голову, и его губы, только что сливавшиеся с губами Бакуго, теперь коснулись его грудной клетки. Сначала легкий, почти невесомый поцелуй чуть ниже ключицы. Потом — чуть ниже. И еще. Каждый поцелуй был горячим, влажным пятном на прохладной коже. Каждый заставлял мускулы под ним вздрагивать. Кацуки молчал, но его тело говорило за него. Каждое резкое дыхание, каждый мелкий трепет мышц живота, когда губы Шото приближались к особенно чувствительному месту. Он пытался сохранить маску контроля, но это было безнадежно. Когда язык Шото обрисовал контур его соска, Бакуго не выдержал и громко, хрипло простонал, откинув голову назад и обнажив горло. Шото замер на мгновение, глядя на эту картину полный готовности. Его собственное сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки, которую он для него построил. В голове, где обычно был только холодный расчет, бушевал хаос. «Две недели. Контракт. Двести пятьдесят тысяч. Он — цель. Он…» Он посмотрел на лицо Бакуго. На сжатые веки, на капельку пота на виске, на приоткрытые, влажные губы. И лед окончательно треснул. Шото снова опустился, уже не целясь, не играя. Он прижался всем телом к Бакуго, чувствуя жар его кожи сквозь тонкую ткань своей собственной рубашки. Его губы нашли губы Бакуго снова, но теперь этот поцелуй был другим — не захватом, а признанием. Одна из его рук соскользнула с шеи Бакуго вниз, скользнула по его животу, нащупывая пряжку ремня. И в этот момент, в губах Бакуго, он почувствовал улыбку. Импульс, управлявший Шото, был слепым и властным. Разум, привыкший к кристальной ясности и холодным расчетам, теперь тонул в густом тумане желания. Он чувствовал, как дрожат собственные пальцы, расстегивая пряжку ремня Бакуго, слышал резкий, прерывистый вдох под собой. Звук молнии, расстегивающейся в гробовой тишине кабинета, был похож на выстрел. Он стянул штаны и боксеры одним грубоватым движением, обнажая Бакуго полностью. Взгляд Шото скользнул вниз, и его на мгновение ослепила невыносимая, животная реальность происходящего. Его собственная эрекция была болезненной, пульсирующей, требовательной. Смазки нет. Времени нет. Риск причинить боль — неприемлемо. Последняя мысль была странной, чужеродной, но неоспоримой. Не потому что это могло сорвать его план, а потому что… просто потому что. Его мозг, искавший выход, нашел его мгновенно — обходной путь, тактическую хитрость на поле боя желания. Он крепко обхватил бедра Бакуго — мощные, мускулистые, покрытые легким золотистым пушком — и сильным движением прижал их друг к другу. Получилась плотная, горячая ложбина между сведенными ногами. Шото выдохнул, и его выдох прозвучал как стон облегчения и отчаяния. Он пристроился, прижавшись к горячей коже внутренней поверхности бедер, обхватив себя и Бакуго в одно целое. Бакуго, чье тело напряглось в ожидании одного, теперь столкнулось с другим. Его мозг отставал на секунду, пытаясь перестроиться. — Что ты… — начал он, голос хриплый, сбитый с толку. Но Шото не дал договорить. Он двинул бедрами, один сильный, контролируемый толчок, скользя между сжатых мышц. Гладкая, обжигающе горячая кожа, трение… Бакуго не сказал ни слова. Из его горла вырвался резкий, сдавленный стон, в котором смешались шок, протест и первая волна ошеломляющего наслаждения. Этот звук стал для Шото сигналом. Он отпустил последние остатки контроля. Его движения, сначала пробные, стали быстрее, увереннее, настойчивее. Каждый толчок вперед был глубоким, каждый откат — мучительным ожиданием. Бакуго под ним был бурей. Он закусил губу, пытаясь загнать стоны обратно в глотку. Его лицо было искажено гримасой борьбы — между стыдом и всепоглощающим удовольствием. Каждый вдох был хрипом. Он вцепился в руку Шото, пальцы впились в ткань рубашки, потом в кожу под ней, оставляя полумесяцы от ногтей. Он пытался двигаться навстречу, помочь ритму, но его собственное тело, зажатое в этой новой, непривычной ловушке сладострастия, отзывалось судорожными толчками бедер. Шото видел это. Видел, как комок катится по горлу Бакуго, как дрожат веки. Он наклонился ниже, его дыхание обжигало ухо партнера. — Сдерживаешься… — прошептал Тодороки. — Но не надо. И он изменил угол, ускорился еще, найдя точку, которая заставила Бакуго выгнуться всем телом, словно от удара током. Сдавленный стон сорвался с его губ, несмотря на все усилия. После этого сопротивляться было невозможно. Ритм стал общим, стихийным, неконтролируемым. Они двигались в унисон, как два механизма, внезапно сцепленные одной шестеренкой. Дыхание сплелось в один прерывистый, влажный гул. В воздухе витал запах пота, кожи, секса и дорогого одеколона. Шото чувствовал, как спазм начинает клубиться внизу живота, сжимая, сковывая. Он видел, как глаза Бакуго теряют фокус, закатываются, как его рот приоткрывается в беззвучном крике. И он понял — они на исходе. Вдвоем. Он в последний раз впился взглядом в лицо Бакуго, пытаясь запечатлеть этот момент. Волна накрыла их одновременно. Глухой, сдавленный крик вырвался из груди Бакуго, а затем тело бессильно рухнуло на диван. Шото, зарывшись лицом в его шею, сжал зубы, заглушая собственный стон, чувствуя, как горячие пульсации проносятся через него, стирая все мысли, все планы, все «за» и «против». Мир сузился до точки соприкосновения их тел, до запаха его кожи, до дикого, неистового биения двух сердец. Они лежали так, беспомощные и опустошенные, в комнате, нарушаемой только тяжелым, неровным дыханием. Липкий жар заполнял пространство между ними. Наступившее опустошение было абсолютным. И в этой пустоте, в этой тишине после бури, у Шото не осталось ничего. Ни плана. Ни хладнокровия. Только оголенные нервы, тело, помнящее каждое прикосновение, и тихий, нарастающий ужас от понимания того, что контракт — это уже не просто работа. Это приговор ему самому.

***

Три дня. Семьдесят два часа. Они текли сквозь пальцы Шото, как раскалённый песок, оставляя ожоги на его душе. Он пытался вернуться к холодным расчётам, к тому состоянию «Абсолютного нуля», когда цель — это просто набор параметров: рост, вес, расписание, уязвимые точки. Но теперь каждый параметр был окрашен в цвета, которых он не знал. Рост Бакуго — это высота, на которую Тодороки опускал голову, чтобы встретить его поцелуй. Вес — это то, как он ощущал его тело под собой. Расписание — это минуты, украденные у работы, когда Бакуго под предлогом «присмотра» заставлял его лежать на диване, а сам воровал на него долгие, горящие взгляды. А уязвимые точки… О, Боже. Уязвимых точек оказалось миллион. Его хриплый смех, когда Шото удавалось вывести его из себя сухой шуткой. Вспышка неуверенности в алых глазах в момент близости. Даже его грубость теперь читалась как неуклюжий язык заботы. Шото был снайпером. Он умел ждать. Но это ожидание стало пыткой. Он ловил себя на том, что считает не оставшиеся до убийства часы, а моменты, когда их руки случайно соприкасались за обедом. Он, мастер маскировки, теперь с трудом скрывал дрожь в пальцах и панику во взгляде. Контракт висел над ним не абстрактным сроком, а конкретной, ледяной гильотиной. Двести пятьдесят тысяч долларов за жизнь человека, чьё дыхание он чувствовал на своей коже. Чей вкус стал для него единственным знаком жизни в ледяной пустыне его существования.

***

Назначенный день. Закат, грязно-серый и холодный вечер застал Шото на крыше противоположного здания. Винтовка собрана, проверена. Ветер свистел в ушах, пытаясь выстудить последние остатки тепла. Он лёг, тело приняло идеальную, вымуштрованную позу. Щека прильнула к прикладу. Глаз приник к окуляру прицела. В кабинете напротив зажёгся свет. Появился он. Бакуго. Всё тот же. В дорогом, но мятом домашнем халате, с взъерошенными волосами. Он подошёл к панорамному окну, держа в руке дымящуюся чашку кофе. Его лицо в перекрестье прицела было усталым, задумчивым. Не лицо короля-завоевателя. А просто человека. Палец Шото лег на спусковой крючок. Металл был ледяным. Он отрегулировал дыхание. Вдох. Выдох. Пауза. Выстрел. Старая мантра. Но вместо пульсации в висках от концентрации он почувствовал сжатие в груди. Вместо чёткой картинки в прицеле — всплыли другие образы. Эти же губы, обезображенные сейчас сосредоточенной гримасой, вчера смеялись. Эти пальцы, сжимающие чашку, вчера впивались в его спину, притягивая ближе. «Нет». Слово сорвалось с его губ беззвучно, но отозвалось грохотом внутри. Он оторвался от прицела так резко, как будто металл обжёг ему глаз. Сердце колотилось, выбивая дикий, панический ритм. Он судорожно защёлкнул предохранитель и отпихнул винтовку, словно гадину. Его руки, всегда уверенные, тряслись. Он вытащил телефон. Единственный номер в памяти, не относящийся к работе. Набрал. Гудки. Длинные, бесконечные. Каждый — удар молота по наковальне его терпения. — Ну же, возьми трубку, чёрт возьми, — его шёпот был полон отчаяния, которого он в себе не признавал. — Кацуки, пожалуйста… — Шото? — голос в трубке был сонным. Но в нём не было раздражения. Было… ожидание? — Почему так поздно? Что случилось? Облегчение, острое и головокружительное, волной накатило на Тодороки. Он схватился за него, как утопающий за соломинку. — Кац… — голос его сломался. Он закрыл глаза, собирая последние крохи мужества. Правда была единственным оружием, которое у него осталось. — Кацуки. На самом деле я… Я «Абсолютный Ноль». Тишина в трубке стала абсолютной, физически ощутимой. Шото замер, прислушиваясь к дыханию на другом конце, пытаясь угадать в нём шок, ярость, презрение. Он готовился ко всему. Ко всему, кроме того, что услышал дальше. Голос Бакуго прозвучал не громко, но с той самой спокойной, все понимающей уверенностью, которая иногда проскальзывала в нём в самые неожиданные моменты. — Я это знал. Три слова. Они обрушились на Шото не как удар, а как ключ, поворачивающийся в замороженном годами замке. — Что?.. — было всё, что он смог выдавить. — Помнишь, ты лежал в больнице? — Бакуго говорил медленно, расставляя слова, как ступеньки, по которым Шото должен был подняться. — После той миссии на складах в Иокогаме. Той, которую ты… нет, правильнее будет сказать, которую мы провалили. Воспоминание. Осколок. Вспышка боли, дым, крик… Чей-то крик, зовущий его имя. Не «Тодороки». Не «Ноль». «Шото!» — Это… — Шото схватился за голову, будто физически пытался удержать ускользающие образы. — У тебя была амнезия, — продолжал Бакуго, его голос стал мягче, почти нежным, что звучало невероятно. — Ты помнил, что был с напарником. Но не помнил, что это был я. Врачи сказали, что память может не вернуться. А без неё… без неё ты был идеальным инструментом. Холодным, точным. Лучшим в своём деле. Я решил, что нам будет лучше… разойтись. Чтобы не тащить тебя в своём дерьме и не мешать тебе быть тем, кем ты стал. Шото слушал, и стены внутри него рушились с оглушительным грохотом. Картины всплывали, как из проявителя: они вдвоём в тесной съёмной квартирке, молодые и голодные. Совместные тренировки. Первый неловкий поцелуй, украденный в слепом пятне камер наблюдения после успешного задания. Они были не просто напарниками. Они были… всем. — Мы… мы встречались? — голос Шото был полон детского изумления и боли. Это был не вопрос. Это было осознание. — Начинаешь вспоминать? — в голосе Бакуго послышалась та самая ехидная, любящая усмешка. — Это хорошо. Может, уже спустишься с этой чертовой крыши и поднимешься ко мне? И… нам есть что обсудить. Шото не помнил, как собрал снаряжение. Не помнил, как спустился по пожарной лестнице. Его вело одно — магнитное, неоспоримое тяготение к той точке на карте, которую он бессознательно искал все эти годы. Он вошёл в пентхаус без стука. Дверь была не заперта. Бакуго стоял у того самого окна, уже без чашки. Он обернулся. В его алых глазах не было ни гнева, ни торжества. Была лишь глубокая, бездонная усталость и… облегчение. Как у человека, наконец снявшего тяжеленный рюкзак, который он нес много лет. Они смотрели друг на друга через всю комнату. Между ними висели годы разлуки, ложь, контракт на убийство, страсть, вспыхнувшая с новой силой, и теперь — обрушившаяся лавина прошлого. — Добро пожаловать домой, любимый, — тихо сказал Бакуго. И Шото, «Абсолютный Ноль», человек без прошлого и будущего, сделал единственный правильный шаг. Он пошёл к нему. Не как снайпер к цели. Не как секретарь к боссу. А как человек, наконец-то вспомнивший дорогу домой. Сквозь слёзы, которые он не мог и не пытался сдержать, и через разрывающую грудь боль от возвращённых воспоминаний, он видел только одно — протянутую руку и лицо того, кто ждал его всё это время.