Клинок и трепет

Сам воздух Стамбула, казалось, подвергся алхимическому воздействию, превратившись из привычной смеси запахов моря, пыли и роз в нечто натянутое и звенящее, подобное тому хрупкому стеклу, в которое, по словам поэтов, отливается тишина перед громом. Для Сулеймана, чей профиль, отчеканенный на монетах и в сердцах подданных, давно уже заменил собой изменчивую человеческую сущность, возвращение это было не просто победным въездом. Оно было болезненным, мучительным возвращением в лоно времени — времени, которое он, властитель пространств, тщетно пытался остановить свинцовой печатью своих указов, времени, утекавшего сквозь пальцы подобно песку в часах, которые отмеряли не часы, а целые жизни, одна за другой гаснувшие в тени его трона. Длинная вереница походного кортежа двигалась не с величавой медлительностью флота, а с утомительной, монотонной тяжестью наземного шествия. Повозки, верблюды, конные отряды капыкулу и сипахов — все это сливалось для Сулеймана, ехавшего в закрытой карете, в одно сплошное, укачивающее однообразие. Не ритм морских глубин, а стук колес по неровному тракту, скрип упряжи и приглушенный топот тысяч ног отмеряли теперь время его возвращения. Этот наземный путь казался ему более уязвимым, более пронизанным пылью прошлого, чем отстраненный, очищающий путь по воде. Позади, в умственной дали, остался не лагерь, а целая череда лагерей, стоянок, крепостей и полей сражений долгой персидской кампании, завершившейся, наконец, изнурительным Амасийским миром. Миром, который был не триумфом, а констатацией истощения — его собственного, его армии, его империи. И рядом, в другой карете или на коне чуть поодаль, двигалось живое напоминание о другой, внутренней кампании — его сын Селим. Селим, чье присутствие было постоянным, немым укором, напоминающим о том, кто отсутствовал навсегда: это было зримым, тягостным символом сужения династического круга, упрощения формулы наследства, оплаченного страшной ценой. Торжественная встреча у Имперских ворот, предстала перед его усталыми глазами не как яркое, красочное зрелище, а как многослойная, слегка размытая и подернутая дорожной пылью миниатюра, где цвета — алые знамена, белые бёрки янычар, зелень чалм улемов — потеряли свою былую, кричащую насыщенность, приглушенные сероватой дымкой. Его взгляд, все еще острый и цепкий, как у хищной птицы, выхватывал из этой размытой картины детали, которые для любого другого остались бы невидимыми: едва уловимое нервное содрогание на щеке у одного из бейлербеев, слишком старательную, неестественную неподвижность нового великого визиря, Кара Ахмед-паши, в чьей безупречной осанке он, знаток человеческих душ, уловил не столько почтительную скромность, сколько напряженную, зоркую осторожность хищника, ревниво охраняющего свою только что полученную добычу — печать империи. И этот человек был мужем его сестры, Фатьмы-султан. В этом сочетании — родная сестра, чье сладкое, ядовитое злорадство он безошибочно угадывал между строк ее последних, формально почтительных писем, и новый, внезапно вознесшийся обладатель высшей исполнительной власти — заключалась новая, еще не до конца понятная ему комбинация дворцовых сил, новая сложная формула равновесия, которую ему, усталому математику власти, предстояло теперь кропотливо расшифровать, взвешивая каждое неизвестное на невидимых весах подозрения и опыта. Шествие через дворы сераля, это медленное, церемониальное проникновение в сердцевину собственной власти, стало для него не триумфальным шествием, а мучительным, протяженным во времени путешествием по лабиринту собственной памяти, где каждый поворот, каждый порог был отмечен призраком. Переступив через Высокие Врата, он не столько видел их каменную громаду, сколько ощущал тысячное эхо шагов — своих собственных, отца Селима Грозного, деда Баязида, — шагов, слившихся в единый, тяжелый топот истории. Первый двор, двор Янычар, встретил его гробовой, торжественной тишиной, нарушаемой лишь скрипом ремней и звоном оружия. Но в этой тишине ему послышался другой звук — давний, заглушённый временем ропот недовольства, тот самый, что поднялся после казни Мустафы, ропот, который привел к низложению Рустема. Он скользнул взглядом по рядам белых тюрбанов с золотым султаном, ища в каменных, непроницаемых лицах старой ненависти или новой преданности, но находил лишь отражение собственной, отлитой в бронзу маски повелителя. Проход через Врата Приветствия отделил внешнее, официальное, от внутреннего, сокровенного. Здесь, во втором дворе, где заседал Диван, его встретили сановники в полном составе. И снова его восприятие раскололось. Он видел их — почтенного муфтия Эбуссууда Эфенди, чьи фетвы освящали его волю; нишанджи, хранителя монограммы; дефтердаров с кипами свитков, — но в то же время сквозь их застывшие фигуры проступали иные тени. Тень Ибрагима-паши, его друга и великого визиря, задушенного в этом дворце по его же приказу. Тень Паргалы, такого же могущественного и такого же смертного. Взгляд его невольно упал на место, где обычно стоял Рустем-паша, хитроумный зять, теперь низложенный и находившийся в опале. Пустота на этом привычном месте кричала о переменах, произошедших в его отсутствие, о том, что механизм власти, казавшийся незыблемым, продолжал свои сложные, независимые движения, перемалывая судьбы даже тех, кого он, Сулейман, приблизил. Церемония в Диване, краткая и формальная, прошла как в тумане. Он воссел на трон под резным золотым балдахином, выслушал доклады, кивнул, произнес несколько положенных по протоколу фраз голосом, который казался ему чужим, доносящимся издалека. Поверх слов докладов о подавленном мятеже Лже-Мустафы и о состоянии казны, его мысли были там, за стенами этого зала, в третьем дворе, в личных покоях, и особенно — в сердце сераля, в гареме. Там ждала его Хюррем. Не Хюррем-хасеки, могущественная супруга, чья воля когда-то гнула сталь политики, а женщина, чье угасание, описанное в сокровенных письмах дочери, обретало в его воображении ужасающую телесность. После Дивана, отклонив пышную трапезу, он, наконец, двинулся в личные покои. Проход через Врата Блаженства, отделявшие место аудиенций от внутреннего рая султана, всегда был моментом глубоко личным, сбрасыванием публичной маски. Но сегодня и этот порог был отравлен памятью. Он вспомнил, как впервые ввел сюда Хюррем, тогда юную, плененную наложницу, поразившую его не красотой даже, а неукротимостью духа, сквозившей в лисьих глазах. Тогда эти стены видели его страсть и ее торжество. Что увидят они теперь?.. Его личные апартаменты в третьем дворе — библиотека, приемные, столовая — встретили его знакомой, дорогой сердцу гармонией: мягкий свет, падающий из высоких стрельчатых окон сквозь ажурные решетки, тихий шелест фонтана во внутреннем дворике, запах старого дерева, воска и легких, изысканных благовоний. Здесь все было устроено для ума и отдыха государя. В библиотеке, пробегая взглядом по корешкам драгоценных фолиантов, он увидел том стихов, переплетенный в сафьян цвета морской волны. Это был подарок Джихангира. Мальчик, чье тело было искажено, нашел утешение в совершенстве поэтических форм. Сулейман никогда по-настоящему не понимал этой страсти сына, считая ее бегством от действительности, уделом слабых. Теперь же, касаясь пальцами гладкой кожи переплета, он ощутил острое, пронзительное сожаление. Он приказал всем выйти и долго сидел один в библиотеке, в кресле у окна, глядя, как длинная тень от минарета мечети Айя-София ползет по внутреннему дворику, поглощая один за другим квадраты светлого мрамора. Он был дома и никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким. Власть, эта гигантская, отлаженная машина, работала: писались ферманы, собирались налоги, двигались армии. Но связь между его волей и миром, та прямая, почти физическая связь, что ощущалась в молодости, теперь казалась ослабленной, опосредованной. Он направился в гарем. Дорога туда по длинным, запутанным коридорам, охраняемым черными евнухами, была похожа на спуск в иное измерение, в мир, где время текло по ритмам женских разговоров, родов, болезней и смертей. Воздух здесь был иным — гуще, насыщеннее, пахнущий розовой водой, жасмином, теплым телом, лекарственными травами и всегда — душевной смутой. Дверь в ее личные апартаменты была приоткрыта. Легкий, терпкий запах полыни и тмина — встретил его раньше, чем зрение нашло её. Он сделал заминку на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Комната тонула в мягком свете масляных ламп, приглушенном тяжелыми портьерами. Воздух был теплым, почти душным. И в центре этой мягкой, обволакивающей темноты, на низкой оттоманке, заваленной шелковыми подушками, лежала она. Первое, что он увидел, — не лицо, а руку. Ту самую руку, которую он помнил белой, пухлой, с ямочками на костяшках, украшенную когда-то перстнями, эту самую руку некогда щемившую искусными пальцами струны грушевидного саза, склоняя растроганный инструмент исторгнуться музыкой, коей прельстился Мухибби. Лишь потом он поднял глаза на ее лицо. Оно также лежало в тени, отброшенной спинкой дивана. Но когда она с видимым усилием повернула голову, луч света из-за портьеры упал на нее. Сулейман едва сдержал непроизвольный вздох. Черты ее лица словно расплылись, утратив былую четкость и волю. Щеки обвисли, образовав складки у безвольного рта. Но больше всего его поразили глаза. Те знаменитые, пронзительные, лисьи глаза, то горевшие гневом, то таявшие от хитрости или страсти, теперь смотрели на него тускло, мутно, как запотевшие стекла. В них была лишь усталая, отрешенная пустота и где-то в глубине — тень того самого животного стыда за предательство собственного тела. — Государь мой… — ее голос, всегда низкий, немного хриплый, теперь был почти шепотом. — Двор… тебя встретил достойно? В этой её попытке вернуться к языку власти он с мучительной ясностью увидел последнюю судорогу ее прежнего «я». — Сообразно приличиям, — ответил он, и его собственный голос прозвучал глухо. — Что же… Кара Ахмед-паша, кажется, прочно держит бразды. Он произнес это имя нарочно и увидел, как в ее мутных глазах на миг мелькнула знакомая, острая искра. — Верно, — прошептала она, и палец с мешавшимся перстнем слабо пошевелился, будто пытаясь что-то начертить на бархате. — И Фатьма… Очень почтительна ко мне. Больше они не говорили. Он пошел прочь, но не в свои покои, а снова в сторону Дивана, в сторону кабинета. Ему нужно было думать, читать доклады, заниматься делами империи. Это был единственный язык, на котором он еще мог изъясняться, единственная реальность, которую еще мог контролировать, или, по крайней мере, лелеять эту иллюзию. Возвращение было завершено.